Текст книги "Джек Ричер, или Враг"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dzhek-richer-ili-vrag-97887.jpg)
Автор книги: Ли Чайлд
Жанр: Крутой детектив, Детективы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 06
Внутри квартиры послышались медленные шаркающие шаги, и спустя довольно долгое время наша мать открыла дверь.
– Bonsoir, maman[13]13
Добрый вечер, мама (фр.).
[Закрыть], – сказал Джо.
Я же молча уставился на нее.
Она была очень худой, совсем седой, сгорбленной и показалась мне лет на сто старше, чем в нашу предыдущую встречу. На левой ноге у нее была длинная гипсовая повязка, и она опиралась на ходунок. Крепко вцепилась в него руками, и я видел выступающие кости, вены и сухожилия. Она дрожала. Ее кожа была совсем прозрачной. Только глаза остались такими, какими я их помнил, – голубыми, веселыми, сияющими.
– Джо, – сказала мать. – И Ричер.
Она всегда звала меня по фамилии. Никто не помнил почему. Возможно, началось с того, что я сам себя так называл в детстве. И у нее это вошло в привычку, как бывает среди близких людей.
– Мои мальчики, – произнесла она. – Вы только посмотрите на них!
Она говорила медленно, задыхаясь, но на ее лице расцвела счастливая улыбка. Мы вошли и обняли ее. Мать показалась мне холодной и хрупкой и какой-то бестелесной. Как будто весила меньше своего алюминиевого ходунка.
– Что случилось? – спросил я.
– Заходите, – сказала она. – Чувствуйте себя как дома.
Она неуверенно развернула ходунок и, с трудом переставляя ноги, пошла по коридору. Она тяжело дышала, воздух со свистом вырывался из груди. Я двинулся за ней, а Джо закрыл дверь и последовал за мной. Коридор был узким, с высоким потолком и вывел нас в гостиную с деревянными полами, белыми диванами, белыми стенами и зеркалами в рамах. Мать направилась к дивану, повернулась к нему спиной и рухнула на него. У меня возникло ощущение, что она утонула в подушках.
– Что случилось? – снова спросил я.
Не желая отвечать на мой вопрос, она отмахнулась нетерпеливым движением руки. Мы с Джо сели рядом.
– Тебе придется нам рассказать, – требовательно сказал я.
– Мы проделали такой путь, – добавил Джо.
– А я-то подумала, что вы просто решили меня навестить, – сказала она.
– Нет, ты так не подумала, – возразил я.
Мать уставилась в какую-то точку на стене.
– Ничего особенного, – неохотно сказала она.
– А мне так не кажется.
– Это всего лишь неудачный выбор времени.
– В каком смысле?
– Мне не повезло, – продолжала темнить мать.
– В чем?
– Меня сбила машина, – наконец призналась она. – У меня сломана нога.
– Где? Когда?
– Две недели назад, – ответила она. – Прямо у дверей моего дома, здесь, на улице. Шел дождь, у меня был зонтик в руках, и он закрывал мне обзор. Я шагнула вперед, водитель увидел меня и нажал на тормоз, но дорога была мокрой, и машина двигалась на меня, очень медленно, как при замедленной съемке, а я была так потрясена, что стояла и смотрела на нее. Я почувствовала, как она ударила в мое левое колено, очень мягко, точно поцеловала, но кость сломалась. Больно было ужасно.
Я вспомнил, как корчился в маслянистой луже громила на парковке перед стрип-клубом неподалеку от Бэрда.
– Почему ты нам ничего не сказала? – спросил Джо.
Она не ответила ему.
– Но нога ведь заживет? – спросил он.
– Конечно, – успокоила его мать. – Это ерунда.
Джо посмотрел на меня.
– Что еще? – поинтересовался я.
Она продолжала смотреть на стену. Снова отмахнулась от моего вопроса.
– Что еще? – повторил Джо.
Мать взглянула на меня, потом перевела глаза на него.
– Мне сделали рентген. Я пожилая женщина, по их представлениям. Они считают, что пожилые женщины, которые ломают кости, рискуют заболеть пневмонией. Мы лежим неподвижно, наши легкие заполняются жидкостью, и там развивается инфекция.
– И что?
Она молчала.
– У тебя пневмония? – спросил я.
– Нет.
– Так что же случилось?
– Они обнаружили. При помощи рентгена.
– Что обнаружили?
– Что у меня рак.
Никто из нас довольно долго ничего не говорил.
– Но ты это и без них знала, – сказал я.
Она улыбнулась мне, как всегда.
– Да, милый, я знала.
– Как давно?
– Год, – ответила она.
– Рак чего? – спросил Джо.
– Теперь уже всего.
– Он поддается излечению?
Она только покачала головой.
– А раньше поддавался?
– Не знаю, – сказала мать. – Я не спрашивала.
– Каковы были симптомы?
– У меня болел желудок. Пропал аппетит.
– А потом рак распространился?
– Теперь у меня уже все болит. Он проник в кости. Да еще эта дурацкая нога портит мне жизнь.
– Почему ты нам не сказала?
Мать упрямо пожала плечами. Так по-французски и так по-женски.
– А что тут было говорить?
– Почему ты не пошла к врачу?
Некоторое время она не отвечала и наконец произнесла:
– Я устала.
– От чего? – спросил Джо. – От жизни?
– Нет, Джо, – улыбнувшись, ответила она. – Просто устала. Уже поздно, и мне пора в кровать, вот что я хотела сказать. Мы поговорим об этом утром. Обещаю. Давайте не будем сейчас поднимать шум.
Мы отпустили ее. У нас не было выбора. Наша мать была самой упрямой женщиной в мире. На кухне мы нашли разную еду. Сразу было понятно, что мама запаслась провизией специально для нас. Холодильник был забит продуктами, которые не представляют интереса для женщины, страдающей отсутствием аппетита. Мы поели паштета и сыра, сварили кофе и сели за стол. Внизу лежала тихая, пустынная, безмолвная авеню Рапп.
– Ну и что ты думаешь? – спросил у меня Джо.
– Думаю, что она умирает, – ответил я. – В конце концов, именно поэтому мы сюда прилетели.
– Мы сможем заставить ее лечиться?
– Слишком поздно. Это будет напрасная трата времени. Кроме того, мы не можем заставить ее что-то делать. Когда-нибудь кому-нибудь удавалось заставить ее делать то, чего она не хотела?
– А почему она не хочет?
– Не знаю.
Он только посмотрел на меня.
– Она фаталистка, – попробовал объяснить я.
– Ей всего шестьдесят лет.
Я кивнул. Матери было тридцать лет, когда я родился, и сорок восемь, когда я перестал жить с родителями. Я совсем не заметил, как она состарилась. В сорок восемь она выглядела моложе, чем я в свои двадцать восемь. Я видел ее полтора года назад – заехал в Париж на два дня по дороге из Германии на Ближний Восток. Она была в полном порядке. И великолепно выглядела. Прошло два года со смерти отца, и, как и у большинства людей, этот двухлетний этап стал поворотным. Она показалась мне человеком, у которого впереди еще много лет жизни.
– Почему она нам не сказала? – спросил Джо.
– Я не знаю.
– Плохо, что не сказала.
– Так уж вышло, – проговорил я.
Джо кивнул.
К нашему приезду мать приготовила гостевую комнату: застелила постели свежим бельем, повесила чистые полотенца и даже поставила на прикроватные тумбочки цветы в китайских фарфоровых вазах. Это была маленькая комната, почти полностью заполненная двумя двуспальными кроватями, и здесь приятно пахло. Я представил себе, как она в своем ходунке сражается с пуховыми одеялами, загибает углы, расправляет складки.
Мы с Джо не разговаривали. Я повесил свою форму в шкаф и помылся в ванной комнате. Мысленно поставил будильник на семь часов утра, забрался в постель и лежал целый час, глядя в потолок. Потом я уснул.
Я проснулся ровно в семь. Джо уже встал. Может быть, он вовсе не спал или привык к более упорядоченной жизни, чем я. Или разница во времени мешала ему больше. Я принял душ, достал из вещмешка рабочие брюки и футболку и надел их. Джо я нашел на кухне, он варил кофе.
– Мама еще спит, – сказал он. – Лекарства, наверное.
– Я схожу за завтраком, – предложил я.
Надев пальто, я прошел квартал до магазинчика на улице Сен-Доминик. Там я купил круассаны и молоко с шоколадом и принес их домой в вощеном пакете. Мама все еще была у себя в комнате, когда я вернулся.
– Она совершает самоубийство, – сказал Джо. – Мы не можем ей это позволить.
Я промолчал.
– Что? – спросил он. – Если бы она взяла пистолет и приставила его к голове, ты бы ей не помешал?
Я пожал плечами.
– Она уже приставила пистолет к голове. И нажала на курок год назад. Мы с тобой опоздали. Она об этом позаботилась.
– Почему?
– Придется подождать, пока она сама нам не расскажет.
И она рассказала. Разговор начался за завтраком и продолжался почти весь день, то возникая, то затухая. Мать появилась из своей комнаты, после того как приняла душ и тщательно оделась. Выглядела она неплохо, насколько может выглядеть человек, умирающий от рака, со сломанной ногой и алюминиевым ходунком. Она сварила свежий кофе, выложила принесенные мной круассаны на фарфоровую тарелку и поставила их на празднично накрытый стол. То, как она взяла все в свои руки, вернуло нас назад, в детство. Мы с Джо снова превратились в тощих мальчишек, а она была полноправной хозяйкой своего дома. Женам и матерям военных приходится несладко. Некоторым удается справиться с трудностями, другим – нет. Ей удавалось всегда. Каждое место, где мы жили, становилось нашим домом. Она делала все, чтобы это было так.
– Я родилась в трехстах метрах отсюда, – сказала она. – На авеню Боске. Из своего окна я видела Дом Инвалидов и Военную школу. Когда немцы пришли в Париж, мне было десять. Тогда мне казалось, что наступил конец света. Мне исполнилось четырнадцать, когда они ушли. И я думала, что это начало новой жизни.
Мы с Джо молчали.
– С тех пор каждый день был чем-то вроде награды, – продолжала она. – Я встретила вашего отца, у меня родились вы, мальчики, я путешествовала по всему свету. Вряд ли есть страна, в которой бы я не побывала. Я француженка. Вы американцы. Это разные народы. Если американка заболевает, ее охватывает возмущение. «Как такое могло произойти со мной?» – думает она. И старается немедленно все исправить. Но французы знают, что сначала ты живешь, а потом умираешь. В этом нет ничего возмутительного. Так устроен мир, и так было с самого начала времен. Разве вы не понимаете, что так должно быть? Если бы люди не умирали, нам пришлось бы жить на очень густонаселенной планете.
– Да, но важно, когда ты умираешь, – сказал Джо.
Она кивнула.
– Ты прав. Ты умираешь, когда приходит твое время.
– Это слишком пассивный взгляд на жизнь.
– Нет, Джо, реалистичный. Тут дело в том, что ты выбираешь, с чем будешь сражаться. Разумеется, ты лечишь всякие мелочи. Если произошел несчастный случай, ты обращаешься к врачам, и они приводят тебя в норму. Но некоторые сражения выиграть невозможно. Не думай, что я не размышляла о том, что со мной произошло, прежде чем принять решение. Я читала книги, разговаривала с друзьями. Надежда на успешный исход, после того как симптомы начали проявляться, практически равна нулю. Пять лет живут десять – двадцать процентов заболевших, кому такое нужно? Да еще после невероятно тяжелых процедур.
«Важно, когда ты умираешь». Мы все утро возвращались к главному вопросу Джо. Мы обсуждали его с одной стороны, потом с другой. Но постоянно приходили к единственному выводу: «Некоторые сражения выиграть невозможно». В любом случае этот разговор должен был состояться год назад. Теперь же он не имел никакого смысла.
Мы с Джо еще раз поели. Наша мать есть не стала. Я ждал, когда Джо задаст следующий очевидный вопрос. Наконец Джо его задал. Джо Ричер, тридцать два года, шесть футов шесть дюймов роста, двести двадцать фунтов веса, выпускник Уэст-Пойнта, крупная шишка в Министерстве финансов, положил ладони на стол и посмотрел своей матери в глаза.
– Неужели ты не будешь по нам скучать, мама? – спросил он.
– Неверный вопрос, – ответила она. – Я умру и не смогу ни по кому скучать. Это вам будет меня не хватать. Так же, как не хватает отца. Я тоже скучаю по нему. Я вспоминаю своего отца, мать и бабушку с дедушкой. Тоска по мертвым – это часть жизни.
Мы молчали.
– На самом деле ты имел в виду совсем другое, – сказала она. – Ты спрашиваешь меня, как я могу вас бросить? Тебя интересует, волнуют ли меня ваши дела и неужели мне все равно, что с вами станет. Ты боишься, что я вас разлюбила.
Мы молчали.
– Я все понимаю, – продолжала она. – Правда понимаю. Я и себе задавала те же самые вопросы. Это все равно как уйти из кинотеатра, когда фильм еще идет. Как будто тебя заставляют уйти, хотя фильм тебе по-настоящему нравится. Больше всего меня беспокоило то, что я никогда не узнаю, чем все закончится, что станется с вами и как сложатся ваши жизни. Вот что огорчало меня сильнее всего. Но потом я поняла, что рано или поздно мне придется уйти с этого фильма. Ведь никто не живет вечно. Так или иначе, мне не суждено узнать, что с вами станется в конце концов. Даже при самом благоприятном раскладе. И когда я это поняла, мне стало легче. Какая бы дата ни была назначена, этого всегда будет недостаточно.
Довольно долго мы сидели тихо и ничего не говорили.
– Сколько еще? – спросил Джо.
– Скоро, – ответила она.
Мы молчали.
– Я вам больше не нужна, – сказала она. – Вы уже выросли. Я свою работу сделала. Это естественно и хорошо. Это жизнь. Отпустите меня.
К шести вечера мы уже наговорились, и никто почти целый час не произносил ни слова. Затем мать выпрямилась на своем стуле.
– Давайте сходим куда-нибудь пообедать, – сказала она. – Например, в «Полидор» на улице Месье ле Пренс.
Мы вызвали такси и доехали до Одеона, а дальше пошли пешком. Так захотела мать. Она закуталась в пальто и шла медленно и неуверенно, вцепившись в наши руки, но мне кажется, она получала удовольствие от свежего воздуха. Улица Месье ле Пренс пересекает бульвар Сен-Жермен и бульвар Сен-Мишель. Наверное, это самая парижская улица во всем Париже. Узкая, невероятно разная, немного потрепанная, шумная, с высокими оштукатуренными фасадами домов. «Полидор» – знаменитый старый ресторан. Когда туда заходишь, возникает ощущение, что там бывали самые удивительные люди – гурманы, шпионы, странники, копы и грабители.
Мы все заказали одно и то же: парную козлятину, свинину с черносливом и трюфели из молочного шоколада. А еще хорошее красное вино. Но наша мать ничего не ела и не пила. Она сидела и наблюдала за нами. Мы с Джо смущенно ели. По ее лицу было видно, что она страдает от боли. Говорила она исключительно о прошлом, но без грусти и сожалений. Она заново переживала все самые лучшие мгновения, смеялась, потом провела пальцем по шраму на лбу Джо и, как всегда, отругала меня за то, что этот шрам появился из-за меня. Я, как обычно, закатал рукав и показал белый шрам в том месте, где Джо в ответ ударил меня стамеской, и тогда она отругала его. Она вспоминала поделки, которые мы мастерили для нее в школе, дни рождения на мрачных далеких базах, где стояла жуткая жара или было безумно холодно. Она говорила о нашем отце, о том, как познакомилась с ним в Корее, как они поженились в Голландии, о его неуклюжих манерах и о том, что за все тридцать три года, что они прожили вместе, он только два раза подарил ей цветы – когда родились мы с Джо.
– Почему ты ничего не сказала нам год назад? – снова спросил Джо.
– Ты знаешь почему, – ответила она.
– Потому что мы попытались бы тебя переубедить, – проговорил я.
Она кивнула.
– Это решение я имела право принять сама, – сказала она.
Все трое выпили кофе, а мы с Джо выкурили по сигарете. Затем официант принес счет, и мы попросили его вызвать такси. Молча доехали до дома матери на авеню Рапп. И отправились спать, не говоря друг другу ни слова.
Утром четвертого дня нового года я проснулся рано и услышал, как Джо разговаривает на кухне по-французски. Я отправился туда и обнаружил его там с женщиной. Она была молодой и деловитой, с аккуратной короткой стрижкой и сияющими глазами. Она сказала мне, что является личной медсестрой моей матери по условиям страхового полиса по старости. Обычно она приходит семь раз в неделю, но вчерашний день наша мать попросила ее пропустить, потому что хотела побыть с сыновьями наедине. Я спросил ее, сколько времени она здесь проводит, и она ответила, что остается ровно столько, сколько требуется. И добавила, что страховка предусматривает уход в течение двадцати четырех часов в сутки, когда такая необходимость возникнет, а это, по ее мнению, произойдет скоро.
Девушка с сияющими глазами ушла, а я вернулся в спальню, принял душ и собрал свои вещи. Вошел Джо и стал за мной наблюдать.
– Ты уезжаешь? – спросил он.
– Мы оба уезжаем. И ты это знаешь.
– Мы должны остаться.
– Мы приехали. Она хотела этого. А теперь она хочет, чтобы мы уехали.
– Ты так думаешь? – усомнился Джо.
– Вчерашний вечер в «Полидоре» был прощанием. Она хочет, чтобы ее оставили в покое.
– Ты сможешь это сделать?
– Если она так хочет. Мы ей это должны.
Я снова купил завтрак на улице Сен-Доминик, и мы, все трое, съели его, запивая на французский манер большими кружками кофе. Наша мать надела свое лучшее платье и вела себя как совершенно здоровая женщина, которой доставляет некоторые временные неудобства сломанная нога. Это потребовало от нее огромного усилия воли, но я понимал, что она хотела, чтобы мы запомнили ее именно такой. Мы наливали кофе и любезно передавали друг другу разные предметы сервировки. Получился очень цивилизованный завтрак, как бывало у нас много-много лет назад. Словно это был старый семейный ритуал.
Затем мать вспомнила еще один семейный ритуал и сделала то, что делала уже десять тысяч раз, всю нашу жизнь, с тех самых пор, как мы начали себя осознавать. Она с трудом поднялась со стула, подошла к Джо сзади и положила руки ему на плечи. Наклонилась и поцеловала его в щеку.
– Чего ты не должен делать? – спросила она.
Джо не ответил. Он никогда не отвечал. Наше молчание являлось частью ритуала.
– Ты не должен пытаться решить все мировые проблемы, Джо. Только некоторые из них. Тебе хватит и этого.
Она снова поцеловала его в щеку. Потом, держась одной рукой за спинку его стула, потянулась другой к моему стулу и встала у меня за спиной. Я слышал, как она тяжело, неровно дышит. Она поцеловала меня в щеку и, как и во все предыдущие годы, положила руки мне на плечи, словно измеряла их ширину. Она была миниатюрной женщиной, восхищающейся тем, как ее малыш превратился в великана.
– Твоей силы хватит на двух обычных мальчиков, – сказала она.
Пришло время моего персонального вопроса.
– Что ты собираешься делать со своей силой?
Я промолчал, потому что никогда не отвечал на этот вопрос.
– Ты сделаешь то, что будет правильно, – проговорила мать, наклонилась и снова поцеловала меня в щеку.
Я подумал: «Неужели это в последний раз?»
Через полчаса мы уехали. Мы долго обнимались у двери, сказали ей, что любим ее, а она говорила нам, что любит нас и всегда любила. Мы оставили ее в дверях, спустились вниз в крошечном лифте и отправились пешком до Оперы, хотя это было довольно далеко. Там купили билеты на автобус, который отвез нас в аэропорт. В глазах у нас стояли слезы, и мы не разговаривали. Мои медали не произвели никакого впечатления на девушку в аэропорту, и она выдала нам места в самом конце салона самолета. Когда мы пролетели примерно половину пути, я взял «Ле Монд» и прочитал, что Норьегу обнаружили в Панаме. Неделю назад я жил и дышал этой миссией. Теперь же едва о ней помнил. Я отложил газету и попытался заглянуть в будущее, вспомнить, куда я лечу и что должен буду делать, когда туда попаду. У меня это плохо получалось. Я не очень представлял себе, что будет дальше. Будь моя воля, я бы остался в Париже.
Глава 07
Когда летишь на запад, время удлиняет день, а не укорачивает. В результате мы получили назад то время, которое потеряли два дня назад. Мы приземлились в Даллесе в два часа дня. Я попрощался с Джо, он сел в такси и уехал в город. Я пошел искать автобусную остановку, но тут меня арестовали.
Кто сторожит сторожей? Кто арестовывает представителя военной полиции? В моем случае это были три уоррент-офицера, подчиняющиеся непосредственно начальнику ВП. Два третьей категории и один четвертой. Четвертая Категория показал мне свои документы и приказ, а двое других продемонстрировали две «беретты» и наручники. Их командир предоставил мне выбор – вести себя хорошо или получить по полной программе. Я улыбнулся. Мне понравилось, как он держался, – сам я вряд ли вел бы себя иначе или лучше.
– Вы вооружены, майор? – спросил он.
– Нет, – ответил я.
Я бы всерьез начал беспокоиться за судьбу нашей армии, если бы он поверил мне на слово. Некоторые на его месте так бы и поступили. Их бы смущала эта непростая ситуация. Арест старшего офицера из своего подразделения – дело не простое. Но этот парень сделал все правильно. Он услышал, что я сказал: «Нет», а затем кивнул своим подчиненным, и они тут же принялись меня обыскивать, да так быстро, словно я сказал: «Да, ядерной боеголовкой». Один из них занялся мной, а другой – моими вещами. Оба проделали все очень старательно, и им потребовалось несколько минут, чтобы удовлетвориться результатами.
– Я должен надеть на вас наручники? – спросил Четвертая Категория.
Я покачал головой.
– А где машина?
Он не ответил. Уоррент-офицеры третьей категории встали по бокам от меня и чуть позади, а их командир зашагал впереди. Мы прошли по тротуару, миновали автобусную стоянку и направились на парковку для служебных машин, где стоял седан оливкового цвета. Для них наступал самый сложный момент. Если бы я собирался сбежать, я бы сейчас напрягся, приготовившись от них оторваться. Они это знали и окружили меня немного плотнее. Хорошая команда. Трое против одного – мои шансы в такой ситуации снижались ровно наполовину. Однако я позволил им засунуть меня в машину и стал размышлять о том, что произошло бы, если бы я побежал. Иногда я думаю, что мне так и следовало сделать.
«Шевроле Каприз» когда-то был белым, но армия выкрасила его в зеленый цвет. Первоначальный цвет проступал на внутренней поверхности дверцы. Виниловые сиденья и открывающиеся вручную окна. Такие машины принято использовать в гражданской полиции. Я устроился позади водительского сиденья, один из парней сел рядом со мной, другой – за руль, а Четвертая Категория – рядом с ним. Никто ничего не говорил.
Мы поехали по главному шоссе на восток в сторону города. Я находился примерно в пяти минутах позади Джо, мчавшегося в такси. Мы свернули на юг и на восток и миновали Центр Тайсона. Через пару миль появился указатель с названием Рок-Крика, маленького городка, расположенного в двадцати милях к северу от Форт-Бельвуара и в сорока – к северо-востоку от Корпуса морской пехоты в Квантико. Иными словами, очень близко от моего постоянного места службы. Там размещался штаб 110-го особого отдела. Итак, я знал, куда мы направляемся, но не имел ни малейшего понятия почему.
Штаб 110-го особого отдела – это главным образом офис и место хранения технических средств. Там нет надежных камер для содержания преступников. Меня заперли в комнате для допросов. Швырнули мой вещмешок на стол, оставили меня и заперли за собой дверь. Я и сам не раз запирал в этой комнате людей, поэтому знал процедуру. Один из уоррент-офицеров остался стоять на посту в коридоре перед дверью. Или даже оба. Поэтому я слегка отодвинул простой деревянный стул, положил ноги на стол и стал ждать.
Я прождал час. Мне было неудобно, я хотел есть и пить после полета на самолете. Если бы они это знали, то наверняка заставили бы меня просидеть здесь два часа. Или даже больше. Но они вернулись через шестьдесят минут. Впереди шагал их командир, он кивком показал, чтобы я встал и проследовал за ним. Меня заставили подняться на два этажа, потом повели по простым серым коридорам. Теперь я уже точно знал, куда мы идем. Мы направлялись в кабинет Леона Гарбера. Только я не мог понять почему.
Они остановили меня перед дверью из ребристого стекла с надписью золотыми буквами: «Командир подразделения». Я множество раз входил в нее, но еще ни разу под арестом. Четвертая Категория постучал, подождал немного, открыл дверь и отошел, пропуская меня внутрь. Затем он закрыл за мной дверь и остался в коридоре вместе со своими парнями.
За столом Гарбера сидел человек, которого я никогда до сих пор не видел. Полковник. В полевой форме. На именной табличке значилось: «Уиллард, армия США». У него были седые волосы, расчесанные на пробор, как у прилежного ученика. Но их уже давно пора было постричь. Очки в стальной оправе красовались на землистом одутловатом лице, которое наверняка казалось старым и в двадцать лет. Я отметил, что он невысокого роста, приземистый, а то, как на нем выглядела форма, говорило о его нелюбви к спортивным залам. Ему никак не удавалось спокойно усидеть на месте. Он то и дело наклонялся влево, поглаживал брюки на левом колене – в общем, за десять секунд, что я провел в комнате, трижды изменил положение. Может, у него был геморрой. Или он нервничал. Мягкие руки с обломанными ногтями. Обручального кольца нет. Судя по всему, разведен. Никакая жена не позволила бы ему появляться на людях с такими волосами. И никакая жена не стала бы терпеть его раскачиваний и подергиваний. По крайней мере долго.
Мне следовало встать по стойке «смирно», отдать честь и доложить: «Сэр, майор Ричер прибыл по вашему приказу». Так принято в армии. Но я решил, что ни за что не стану этого делать. Я лениво огляделся по сторонам и встал перед его столом по стойке «вольно».
– Я требую объяснений, – заявил тип по имени Уиллард.
И снова принялся ерзать на своем стуле.
– Вы кто? – поинтересовался я.
– Ты видишь, кто я.
– Я вижу, что вы полковник армии США по имени Уиллард. Но я не стану вам ничего объяснять до тех пор, пока не пойму, являетесь ли вы моим командиром.
– Я являюсь твоим командиром, сынок. Что написано на моей двери?
– Командир подразделения, – ответил я.
– А где мы находимся?
– В Рок-Крике, Виргиния.
– Хорошо. Ты спросил, я ответил, – сказал он.
– Я вас не знаю, мы прежде не встречались, – сказал я.
– Я получил эту должность сорок восемь часов назад. Теперь мы познакомились, и я требую объяснений, – заявил он.
– По какому поводу?
– Для начала СО, – сказал он.
– Самовольная отлучка? – переспросил его я. – Когда?
– Последние семьдесят два часа.
– Неверно, – сказал я.
– Это еще почему?
– Мое отсутствие санкционировано полковником Гарбером.
– Ничего подобного.
– Я звонил в его офис, – сказал я.
– Когда?
– Перед тем, как уехал.
– Ты получил от него подтверждение разрешения на отсутствие?
– Я оставил ему сообщение. Вы хотите сказать, что он отказал мне?
– Его там не было. За несколько часов до этого он получил приказ отправиться в Корею.
– В Корею?
– Он возглавит там отряд военной полиции.
– Это должность для бригадного генерала.
– Он на нее заступил. Не сомневаюсь, что осенью его повышение будет подписано.
Я молчал.
– Гарбер уехал, – продолжал Уиллард. – А я здесь. Военная карусель продолжает работать. Привыкай.
В комнате воцарилась тишина. Уиллард улыбался мне. Очень неприятная улыбка. Скорее ухмылка. Из-под моих ног выдернули ковер, и он наблюдал, рассчитывая увидеть, как я рухну на землю.
– С твоей стороны было очень разумно доложить нам о своих намерениях и о том, куда ты направился, – заявил он. – У нас сегодня не возникло никаких трудностей.
– Вы считаете, что арест – это уместная мера при СО? – спросил я.
– А ты думаешь иначе?
– Произошла самая обычная накладка.
– Ты оставил свой пост без разрешения, майор. Это факт. То, что ты рассчитывал получить разрешение, ничего не меняет. Мы с тобой в армии. Мы не действуем до получения приказа или разрешения. Мы ждем, когда они поступят и будут приняты по всем правилам. Иначе воцарятся анархия и хаос.
Я не стал ему возражать.
– Где ты был?
Я представил свою мать, опирающуюся на алюминиевый ходунок. Вспомнил лицо брата, когда он наблюдал за тем, как я собираю вещи.
– Я решил взять короткий отпуск, – ответил я. – Летал на пляж.
– Тебя арестовали не за СО, – заявил Уиллард. – Причина в том, что ты был в форме класса «А» в новогоднюю ночь.
– А что, это теперь преступление?
– На форме была табличка с твоим именем.
Я молча ждал продолжения.
– Из-за тебя двое гражданских лиц попали в больницу. А на твоей форме была табличка с именем.
Я уставился на него, обдумывая ситуацию. Сомнительно, чтобы толстяк и фермер на меня настучали. Это невозможно. Они глупы, но не настолько. Они знают, где я смогу их найти.
– И кто это сказал? – поинтересовался я.
– Ты собрал большую толпу зрителей на той парковке.
– Кто-то из наших?
Уиллард кивнул.
– Кто? – спросил я.
– Тебе это знать ни к чему.
Я ничего не ответил.
– Хочешь что-нибудь сказать? – спросил Уиллард.
Я подумал: «Он не станет свидетельствовать на военном суде. Это совершенно точно. Вот что я мог бы ему сказать». Но вместо этого я произнес:
– Мне нечего сказать.
– И что, по-твоему, я должен с тобой сделать?
Я не стал давать ему советов.
– И что, по-твоему, я должен сделать? – повторил он. «Ты должен сообразить, в чем состоит разница между жесткой задницей и тупой задницей, приятель. Причем как можно быстрее».
– Ваш выбор, – сказал я. – И ваше решение.
Уиллард кивнул.
– Я также получил докладные от генерала Васселя и полковника Кумера.
– И что там?
– Что ты вел себя с ними неуважительно.
– В таком случае в их докладных содержится неверная информация.
– Так же, как относительно самовольной отлучки?
Я ничего ему не ответил.
– Встань по стойке «смирно», – потребовал Уиллард.
Я посмотрел на него. Произнес в уме: «Одна тысяча. Две тысячи. Три тысячи». И встал по стойке «смирно».
– Ты не спешил, – заметил он.
– В мои планы не входит победа в соревнованиях по военной подготовке.
– Почему тебя заинтересовали Вассель и Кумер?
– Пропали бумаги с повесткой дня конференции бронетанковых войск. Я должен был выяснить, содержались ли в них секретные сведения.
– Повестки дня не было, – сказал Уиллард. – Вассель и Кумер четко дали это понять. Тебе и мне. Задать вопрос позволительно. Строго говоря, ты имеешь такое право. Но сознательно не верить старшему офицеру – это уже неуважение. Я бы даже сказал, оскорбление.
– Сэр, я зарабатываю этим на жизнь. И уверен, что повестка дня была.
На сей раз пришла очередь Уилларда замолчать.
– Могу я спросить, где вы служили перед тем, как вас перевели сюда?
Он снова поерзал на стуле.
– В разведке.
– Полевой агент? Или кабинетная работа?
Он не ответил. Значит, кабинетная крыса.
– У вас когда-нибудь проводились конференции без повестки дня? – спросил я.
Он посмотрел прямо на меня и заявил:
– Слушай мой прямой приказ, майор. Первое: ты больше не будешь интересоваться Васселем и Кумером. С нынешнего момента. Второе: ты не будешь заниматься генералом Крамером. Нам не нужна шумиха, учитывая все обстоятельства. Третье: ты немедленно прекращаешь вовлекать лейтенанта Саммер в дела особого отдела. Она младший офицер военной полиции, я внимательно изучил ее документы и пришел к выводу, что она таковым и останется, по крайней мере насколько это будет зависеть от меня. Четвертое: ты не должен входить в контакт с гражданскими лицами, которых травмировал. И пятое: не пытайся найти свидетеля, давшего против тебя показания по данному вопросу.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?