Текст книги "Олег Табаков"
![](/books_files/covers/thumbs_240/oleg-tabakov-271823.jpg)
Автор книги: Лидия Богова
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)
![](i_001.png)
Лидия Богова
Олег Табаков
Есть и были актеры, для которых играть – всегда в радость. Я такой. Может, благодаря этому я вообще живу. Благодаря этому и этим.
Олег Табаков
Автор выражает признательность за помощь в подготовке издания Марине Вячеславовне Зудиной, Российскому государственному архиву литературы и искусства, Музею МХАТ и лично Марфе Бубновой и Марии Смоктуновской, Музею Московского театра «Современник» и лично Татьяне Прасоловой, саратовскому Дворцу творчества детей и молодежи им. О. П. Табакова и лично Таисии Никитиной и Анатолию Лободе, а также фотографам Игорю Александрову, Валерию Плотникову и Екатерине Цветковой.
© Богова Л. А., 2023
© Киноконцерн «Мосфильм» (Кадры из фильмов), 2023
© Издательство АО «Молодая гвардия, 2023
Глава первая
Саратов. Детство. Юность
Щебечут, свищут, – а слова
Являются о третьем годе.
Борис Пастернак
Все люди вспоминают детство. И неудивительно, ведь детство – главная кладовая наших чувствований. Воспоминания Олега Табакова о детстве светлые. Волга, простор, солнце. В окружении близких и любящих людей дышалось легко и свободно. Отец, мама, бабушки дарили ощущение благополучия и надежности.
Отец, Павел Кондратьевич Табаков: «Человеческое достоинство он умудрялся не терять ни в повседневной жизни, ни на войне. Умница, спортсмен, хороший шахматист, он был тем самым аккумулятором, от которого заводились люди, машины, женщины, дети. Много читал, эту страсть передал и мне»[1]1
Воспоминания О. П. Табакова здесь и далее цитируются по двухтомнику «Моя настоящая жизнь» (М., 2020–21), а также по трехтомному изданию «Олег Табаков. К семидесятилетию артиста» (М., 2005).
[Закрыть].
После войны родители будущего актера расстались, у Павла Кондратьевича образовалась новая семья. Но добрые отношения они сумели сохранить, словно не существовало тогда привычных сегодня обид, претензий, публичных дрязг при расставании. И не только потому, что делить было нечего – воспитание не позволяло громко выяснять отношения, да и пережитые военные испытания привнесли коррективы в шкалу ценностей.
Мама, Березовская Мария Андреевна: «В быту довольствовалась малым. Душой всегда тянулась к Прекрасному. Естественной потребностью ее души было грузинское правило: “Отдал – стал богаче”. От нее я унаследовал психологическую остойчивость – сопротивляемость крайним психологическим ситуациям, жизненным стрессам». Незримую эмоциональную связь с матерью Олег Павлович сохранил до конца жизни. Его воспоминания о Марии Андреевне лишены сентиментальности, но в них всегда чувствуется ласковая прочность. Вероятно, главным, что связывало мать и сына, были доверие и открытость. Она была деликатным человеком, но не боялась рассказывать ребенку о материальных трудностях быта, советовалась по вопросам траты денег. В их отношениях всегда присутствовало материнское желание поддержать, вселить силы. Вероятно, отсюда сохранившееся у Табакова на всю жизнь ощущение защищенности, которую подарила ему мать. Нет в воспоминаниях Олега Павловича рассказов о том, что она на чем-то категорично настаивала или чего-либо жестко требовала. Она обладала мудростью, на которую способны единицы, – и, конечно, великодушием. В памяти людей, которые лечились у Марии Андреевны, а таких в Саратове было множество, она осталась не только как серьезный профессионал, но и как добрый, отзывчивый человек.
Уроки жизни ребенок познает прежде всего через поступки близких людей. Как многие подростки, Табаков начал рано интересоваться, кто его предки. Однажды показал пожелтевший рисунок, напоминающий то ли ступенчатую лестницу, то ли генеалогическое дерево своего происхождения. Детским почерком почти на каждой ступени слева стояло имя (на правой были пропуски). Он пояснил, что все предки за исключением отца матери были простолюдинами. Прадед по линии отца, Иван Иванович Утин, был из крепостных, воспитывался в семье зажиточного крестьянина, который и дал ему свою фамилию – Табаков. Деда, Кондратия Ивановича Табакова, актер сохранил в памяти как человека пьющего, но сильного, мастеровитого, трудолюбивого. Работал дед слесарем и был востребован до конца жизни. А вот о любимых бабушках актер рассказывал трогательно и смешно. Вероятно, в обеих присутствовала некая искра таланта в воспоминаниях чувствовались и их природная сметливость, и юмор. Они были разными: дородная, крупная Анна Константиновна Матвеева, жена Кондратия Ивановича, смотрела на жизнь трезво, поддерживала и уважала все, что создается руками, что можно наглядно увидеть и потрогать. Баба Оля, родительница матери, натура артистичная, осталась в памяти как прекрасная исполнительница украинских песен. Обе бабушки имели четыре класса образования, но, как утверждал Олег Павлович, это было как среднее образование сегодня. Верю, потому что моя мама, окончившая пять классов в сельской школе, помогала мне в школе разбираться в вопросах геометрии. Но главным было, конечно, то, что бабушки любили внука, а значит, защищали, оберегали, приходили вовремя на помощь.
Генеалогическое древо, что рисовал в детстве Табаков, было не слишком развесистым, но он знал его назубок. И даже различал в себе отдельные национальные источники, признаваясь: «Во мне слились и мирно сосуществуют четыре крови: русская и мордовская – по отцу, польская и украинская – по матери». Сентиментальность и чувствительность относил к украинским корням. Его поразительное чувство языка завораживало, когда он начинал петь: «Сонце низенько, вечiр близенько». А воспроизведение им слов бабушки «пiдышло пiд груди, не можу бiльше» с характерным жестом вызывало у слушателей непременную улыбку.
Баба Оля была простой крестьянкой, а вот ее муж Андрей Францевич Пионтковский – польский дворянин. Он умер в 1919 году в собственном имении в Одесской губернии. Да-да, в своем имении! В стране шла бурная «экспроприация», проще говоря, уничтожение помещиков и их собственности, а он жил в своем имении, и содержали его, оберегали от новой власти крестьяне, которых он «угнетал». Подробности о жизни семьи в то время пытливый подросток узнал от брата матери, дяди Толи, – человека глубокого, серьезного и честного. Он жил тогда в Одессе, которую после 1917-го охватило безвластие. Монархисты, анархисты, большевики, приверженцы Временного правительства, батька Махно, атаман Петлюра… Власть менялась чуть не каждый день. Между тем город входил в черту оседлости, и каждая новая власть начинала деятельность с решения «еврейского вопроса». Дед прятал в имении еврейских детей и стариков. Дядя Толя, будучи подростком, хорошо запомнил, как седой старик с пейсами, спасаясь от бандитов, со страху перескочил забор дедовского дома высотой в полтора метра. Детское воображение Табакова картину услышанного сделало столь осязаемой, что стало для него критерием возможностей человека. Своих студентов на вступительных экзаменах он часто загадочно вопрошал: «Через забор в полтора метра со страху можешь перепрыгнуть?» Уверенного ответа так никто и не дал. Быть может, с тех пор Табаков принципиально отвергал любой антисемитизм.
Когда родители поженились, у Марии Андреевны это был третий брак, у Павла Кондратьевича – второй. Первый муж матери Андрей Березовский застрелился в припадке ревности, второй, Гуго Юльевич Гольдштерн, румынский революционер и советский разведчик, погиб в 1933 году за границей – как тогда говорили, «при исполнении служебных обязанностей». В этом браке родилась Мирра, единоутробная сестра Олега Павловича. До войны семья Табаковых вселилась в огромную коммунальную квартиру. Двухэтажный кирпичный особняк, принадлежавший до революции известному врачу Бродту, находился на одной из центральных улиц Саратова, он сохранился до сих пор, как многое в этом старинном приволжском городе. Мария Андреевна получила огромную комнату в 45 метров на втором этаже, а Павлу Кондратьевичу удалось заполучить еще одну комнату за стеной. Вход в комнаты был через разные подъезды, но семья общалась через книжный шкаф, который разделял общее жизненное пространство. Так они и жили: мать, отец, бабушки, дети Мирра и Олег. Был еще сын отца от первого брака Женя, он жил со своей мамой Евгенией Николаевной, но тоже нередко гостил у Табаковых и на всю жизнь сохранил с Олегом дружеские отношения.
Понятие и ощущение Дома для Табакова с детства было гораздо больше, чем просто родные стены и крыша над головой. Дом для него всегда оставался символом почвы под ногами, безопасности, где ты всегда найдешь понимание, поддержку и защиту. Да, в Доме рядом с тобой живут самые близкие тебе люди, с которыми ты общаешься постоянно. Это мама и папа, сестра, братья, бабушки, дяди и тети. Но Дом – что не менее важно – еще и круг общения, место встречи людей, часто не похожих друг на друга. В общении с ними постигались первые смыслы той жизни, что текла за стенами дома. Профессия родителей определила круг людей, вхожих в дом Табаковых. Олег Павлович вспоминал, что взрослое окружение состояло из истинных и негромких интеллигентов. Эти люди были воздухом, атмосферой дома. Именно с ними связаны воспитанные в нем с детства понятия достоинства, порядочности, «смелость и широта взгляда на реальность своего времени». Эти качества побуждали принять в себя общее горе страшной войны и одновременно помнить о том, что во многих семьях было личное горе, не обязательно с войной связанное.
Однажды в общении со студентами Табаков вдруг заметил, что понимает тех, кто нынче тоскует по тесной «двушке» и многонаселенной кухне, где все члены семьи всегда были рядом. Сказал так, будто сам себе в чем-то признался, мысль развивать не стал, но было понятно, что за словами кроется нечто важное и сегодня несуществующее. Когда он рассказывал о детстве, всякий раз слушающие замирали, поражаясь блистательной эмоциональной памяти, точности деталей того времени и окружения. Было ощущение, что память буквально впечатала в его сознание отдельные случаи. Только любовь и радость каждого прожитого дня могут этому способствовать. Ты реально видел стоящую на пригорке загородную дачу, что на лето снимали родители, и хозяина, который предложил детям, чтобы не таскать арбузы с горы, ловить их внизу, когда он будет их скатывать. Смех стоял на всю округу! То, что катилось мимо, разбивалось, и «в воздухе пахло солнцем и сахаром». А уж когда он делился своими детскими ощущениями, носившими главным образом гастрономический характер, многие вздыхали и понимающе переглядывались. Вероятно, у большинства существовали схожие истории. Например, воспоминания Табакова о знаменитых саратовских помидорах невольно вызывали желание сглотнуть слюну.
Но все довоенные радости закончились разом в июне 1941-го. Исчезли занятия немецким языком в подготовительной школьной группе, ушла постоянная опека, пришли напряжение и тревога, вкусовые пристрастия сменились постоянным желанием что-нибудь съесть. Отец, Павел Кондратьевич, сразу ушел добровольцем на фронт и до самой Победы возглавлял военно-санитарный поезд, который вывозил раненых из-под огня с передовой в тыл, нередко становясь мишенью для фашистов. На этом поезде № 87 он объездил почти все фронты. Мать, Мария Андреевна, сутками пропадала в госпитале, а в конце 1942 года серьезно заболела брюшным тифом. Из болезни выкарабкивалась с трудом, от истощения долго не могла встать на ноги. Каждый появившийся кусок съестного старалась отдать детям, поэтому бабушка, когда мать приносила ей в кастрюльке бульон из кусочка курицы, садилась рядом и строго следила, чтобы дочь съела все сама. Начиналась настоящая голодуха. Все ценное продали – и бабушкины припрятанные червонцы, и огромную библиотеку. Сохранилось только несколько книг.
Читать Табаков начал рано, лет с четырех. А за войну выучил наизусть «Робинзона Крузо» Даниэля Дефо, жизнеописания Суворова, Кутузова, Багратиона, Барклая де Толли, Нахимова, Корнилова, Макарова. Спустя десятилетия Олег Павлович с его удивительной памятью мог пересказать содержание каждой книги близко к тексту, не забыв упомянуть имена авторов иллюстраций. Приходившие с фронта от Павла Кондратьевича письма читали вслух всей семьей, но отвечал младший Табаков всегда сам, подписываясь – «маршал Лёлик Табаков». И конечно, не забывал просить прислать «что-нибудь вкусненькое». Чувство голода не покидало ни на минуту, посему первую присланную отцом посылку он запомнил на всю жизнь: там аккуратно были сложены большие южные яблоки, американская тушенка и детская книжка в стихах. Стихи были смешные, поэтому тоже запомнились: «Это – “юнкерс”, так и знай, поскорей его сбивай». Как ребенок, читавший эти строки, сможет сбить ненавистный «юнкерс», осталось на совести автора рифмованной пропаганды.
Саратов всегда считался городом хлебным, но именно в Поволжье случилось одно из самых трагических событий в отечественной истории ХХ века. Голод там был очень жестоким как после Гражданской войны, так и в 1932–1933 годах. Уже в первые месяцы Великой Отечественной войны многие снова начали ощущать нехватку продуктов, пускай и не в таких масштабах. Как на любой войне, кто-то на голоде обогащался, а кто-то от голода умирал. Первое серьезное преступление, в котором признался честолюбивый «маршал Лёлик», связано тоже с чувством голода. Старшая сестра Мирра приносила из школы сладкие коржики для матери. Однажды мальчишка не выдержал, тайком стащил один коржик и съел. Взрослые не ругали его, но долго не разговаривали с мелким воришкой. Это подействовало, бойкот родных людей запомнил на всю жизнь. А вторая кража вообще поставила крест на подобной деятельности. Бабушка пригласила его на пирог, который назывался «кух», вероятно, от немецкого слова «kuchen» – рецепт поволжских немцев, живших вокруг Саратова до войны. Лёлик пробрался на кухню, послюнявил ладонь, приложил ее к пирогу и облизал сладкую посыпку. Изобличен был по отпечатку ладони – позор жуткий! С этого случая он с воровством завязал навсегда.
Помимо голода, война оставила в памяти мальчишки огромное черно-красное зарево над Саратовом – бомба попала в нефтезавод «Крекинг», – нищих, не стеснявшихся просить милостыню, и множество инвалидов на костылях. Для того чтобы Мария Андреевна после тифа окончательно встала на ноги, родственник определил ее в армию. Шаг на первый взгляд странный, но там давали паек, и она получила возможность кормить детей. Так семья оказалась в городке Эльтон, который находился на берегу одноименного соленого озера. Это была Прикаспийская низменность, откуда недавно выбили немцев и сразу же открыли госпиталь. Ехали туда несколько суток. От той поездки в памяти остался горький воздух бескрайней степи, цветы чертополоха, блестящая от соли вода в озере и запах пирога, которым их угостил военный в поезде. Запомнилась и встреча на перроне с начальником госпиталя. В руках у него был кусок белого хлеба с маслом. «Такое чувство, будто он солнце держал в ладонях», – вспоминал Олег Павлович.
Говорят, голод улучшает умственные способности. Это спорно, но бесспорно, что голод обостряет вкусовые ощущения, превращая одних в гурманов, а других – в тех, кто пожизненно не способен заглушить постоянное желание что-то съесть. В Табакове было и то и другое. Стремление самому все попробовать заслужило ему репутацию тонкого дегустатора. Игорь Кваша вспоминал: «У него были термины, главный из которых – еда качественная и некачественная. Бывало, спросишь, Лёлик, как считаешь, качественная еда в этом ресторане? В точности ответа можно было не сомневаться».
Мария Андреевна получила назначение в госпиталь № 4157, до войны это была мощная бальнеологическая лечебница. Грязи там сохранились, их по-прежнему подвозили в госпиталь, и выздоравливающие получали грязевые ванны и другие назначения. Семья жила там целых два года. Госпиталь, где мать работала врачом-терапевтом, находился рядом, и днем она прибегала проверить, чем заняты дети. Иногда приносила что-то из оставшейся госпитальной пищи, а когда у нее был выходной день, все вместе варили пшенную кашу на таганке. «Таганка, – ответил однажды на вопрос студента Табаков, – это металлический кружок на четырех ножках, под который мы подкладывали высохший степной бурьян».
Вслушиваясь в рассказы Олега Павловича о детстве, я часто ловила себя на мысли, как много ушло из нашей жизни слов, понятий, явлений. Местные жители в том городке были русские и казахи. Однажды, уже в наши дни, я спросила у казаха, что такое «сарсу»? Ответил расплывчато, мол, что-то съестное, делали когда-то, а сейчас новые технологии, новые названия… А с каким восторгом на одном из уроков Табаков воспроизводил в памяти это кушанье из высушенной молочной сыворотки, показывая, как оно поедалось, как это было сытно, и все невольно аппетитно сглатывали слюну. Как-то в его рассказе прозвучала фраза: маму часто вызывали ночью в госпиталь и за ней приезжала санитарная двуколка. Поймав чей-то недоуменный взгляд, он спросил: вы знаете, что такое «двуколка»? В ответ – молчание. Никто не знал и что такое альчики. А это была главная игра тех лет у мальчишек. Альчики – бараньи позвонки, в середину которых заливался свинец, который назывался «бита». Альчики, пояснил Олег Павлович, стоили денег, хранились они в мешочках, к концу пребывания в Эльтоне он играл мастерски и скопил целый мешок костей. И тут же продемонстрировал с помощью спичечного коробка своего рода «мастер-класс» в этой игре.
Да, то, чему научился в юном возрасте, забывается редко. Детские забавы тех лет были бесхитростными. Обруч, который катился рядом, создавал ощущение, что ты едешь на машине. Стрела, которую сделал раненый солдат, посредством прутика с веревкой пускалась высоко в небо и медленно «па-адала, па-адала» – в это время можно было мечтать, загадывать желания. Мальчишеская жизнь не была лишена опасных приключений. Взрывы оставшихся после боев боеприпасов многих тогда оставили калеками. И конечно, сохранилось в памяти неизгладимое впечатление тех лет – потрясение и восторг от бескрайней эльтонской тюльпанной степи. Белые, красные, желтые, лиловые тюльпаны затопляли все пространство до горизонта. Тюльпаны до цветения предварялись подснежниками. Перед тем как тюльпанам распуститься, луковицы от подснежников становились сладкими. Назывались они «бузулуки», дети их выкапывали и ели. Вкусно было!
К началу войны Олегу Павловичу было около шести лет, к концу – около десяти. Четыре года войны. В этом слове даже на уровне детского сознания он ощущал тогда великое человеческое братство, которое в наибольшей степени было приближено к библейскому пониманию. Через сорок лет драматург Михаил Рощин найдет литературную формулировку этого ощущения: «Будь проклята война, наш звездный час!» Табаков эту фразу повторял во всех интервью. Невольно вспоминаются слова моей доброй знакомой, жены известного генерала, с которым она прошла всю войну. На вопрос, какой главный день был в ее жизни на войне, она ответила: «1945 год. Весна. Мы освободили Вену. Через два дня состоялся торжественный вечер в огромном театральном зале. Когда мы вошли в ложу, весь зал встал. Аплодисменты не смолкали несколько минут. Слезы подступили, в те минуты я верила: в мире все будет хорошо!» Это был «звездный час» одного из участников той страшной войны, но у каждого были такие часы, прежде всего связанные с наступлением мира, с долгожданным возвращением домой.
Главная радость в те годы и детей, и взрослых – кино. День, когда в поселок привозили новые фильмы, становился праздником. Среди других Табакову запомнился фильм «Радуга», где героиня, убив фрица, говорила: «Радуга – это доброе предзнаменование!» В Эльтоне состоялось «крещение в артисты» – первый выход Олега на сцену. Это случилось в госпитале, где он вместе с Марией Андреевной принял участие в постановке самодеятельного военного скетча, в котором произносил всего одну фразу: «Папа, подари мне пистолет!» И ведь запомнил эту единственную фразу! Правда, как потом Мастер признавался студентам, исполнитель был чересчур активен и повторял эту единственную фразу куда чаще, чем было предусмотрено в тексте, поэтому обращал внимание публики на себя, огорчая тем самым того, кто играл роль отца. Тогда юный артист впервые задумался: «Что же это за профессия, которая приносит столько расстройства?» Надо сказать, что творческие порывы не были чужды семейству Табаковых, Мария Андреевна читала стихи на вечерах, стесняясь и одновременно гордясь. А ее мать, баба Оля, так распевала песни в манере Лидии Руслановой, что заслушаешься. Смирив артистические страсти предков, природа не выдержала и на Олеге Табакове допустила прорыв. Все родные – медики, отец – врач-биохимик, мать – терапевт, дядя – специалист по рентгеновской аппаратуре, сестры и братья пошли по стопам родителей, и Олег первым нарушил традиции семьи, не пойдя в медицину.
Домой мать с сыном возвратились в сорок пятом. Ехать пришлось срочно: умерла бабушка Оля, самый близкий мальчику человек. Она не раз его выхаживала, была заступницей во всех конфликтах и ссорах. С этим смешанным чувством горя и радости ехали домой. Вернувшись в Саратов, Мария Андреевна вынуждена была служить на двух работах сразу: днем рентгенологом, вечером терапевтом. Стремясь обеспечить детей, себя не жалела и позволяла только одну роскошь. Собрав последние деньги и посоветовавшись с детьми, покупала билеты на гастрольные концерты московских артистов – Святослава Рихтера, Дмитрия Журавлева, Александра Вертинского, балерины Марины Семеновой.
Жизнь постепенно входила в мирное русло. Мирра и Женя учились в медицинском институте. Олег пошел в третий класс мужской средней школы № 18, что находилась рядом с домом. Учился легко, хотя зубрилой не был, а потом, как сам признался, учиться перестал – и стал читать. С восьмого по десятый класс прочел всю русскую классику – и рекомендованную, и не рекомендованную тогдашней программой. А также литературу конца девятнадцатого века и начала двадцатого – раза по два, а то и по три! Пьесы – горьковские, чеховские, гоголевские… Он читал лежа, а рядом стояла трехлитровая банка с разведенным вареньем и черненькие сухарики – белый хлеб все еще был роскошью. Хлебушек порезан, маслицем тоненько намазан, сольцой посыпан… Так была прочитана целая гора литературы.
Тогда же он начал собирать библиотеку. Собирал своеобразно: покупал по 10–15 экземпляров приложения к журналу «Красноармеец»: где издавались всякие любопытные книжечки – «Озорник» Виктора Ардова, «Прекрасная дама» Алексея Толстого, полузапретный «Золотой теленок» Ильфа и Петрова… Он все это покупал и хранил, будто зная, что через какое-то время эти тоненькие издания могут стать дефицитом. И когда этот момент настал – «уступал их за большую цену». Да, жизнь в те годы заставляла взрослеть рано, проявляя в детях способность выживать в самых тяжелых обстоятельствах. В рассказах Табакова о том времени подкупает способностью увидеть себя со стороны, каким-то событиям улыбнуться, а над чем-то задуматься. Живой, сообразительный, с бурной фантазией, он напоминал Тома Сойера, который даже скучную обязанность покрасить забор мог превратить в театральное действо.
Его кипучая энергия все время искала реализации самых неожиданных задумок. Когда ему еще десяти лет не исполнилось, он «закосил» довесок от буханки. В большой комнате стоял стол на четырех ногах, которые внизу сходились крестом, а посередине была планка. Сходив в магазин, Олег получил хлеб с довеском, а, придя домой, довесок скрыл – нагнулся и положил его на планку. На следующий день опять сходил за хлебом и положил на планку уже два довеска. На третий день оба довеска «пустил» в дело, а половину буханки изъял. Так со временем образовалась целая буханочка, с которой он пошел в школу, которую ремонтировали немецкие военнопленные. Отдал одному пленному буханку и сговорился, чтобы тот сделал ему деревянный автомат. Гешефтмахерство, признается актер, рано в нем проявилось, и «пришедший капитализм с нечеловеческим лицом мне не страшен – я был к нему готов!».
Но жизнь, пугающая фактами и рассказами близких людей, тоже рано ворвалась в сознание подростка. Запомнились слова дяди Толи, который однажды назвал Сталина убийцей миллионов. Как-то Олег провожал мать на вечернюю работу, и вдруг сзади они услышали женский голос: «Не оборачивайтесь! Я буду рассказывать, а вы не оборачивайтесь». Табаков все же обернулся – это была мать друга семьи Самуила Борисовича Клигмана, влюбленного в Марию Андреевну. Она рассказала, как ее сына пытали в кабинете следователя, как защемляли его мужскую плоть в дверном косяке, требуя дать показания против Марии Андреевны. В вину им вменялось групповое прослушивание «Голоса Америки» и чтение газеты «Британский союзник». Следователи хотели состряпать дело об организации, боровшейся против режима, но Самуил Борисович никого не назвал и тем самым спас семью Табаковых.
Так что к пятнадцати годам подросток знал, что происходит в стране. Да и не требовалось много ума, чтобы это понять, достаточно понаблюдать за окружающими, увидеть, как бабушка, которая, услышав в ночи звук подъезжающей машины, подходила к окну, долго стояла, потом крестилась и шептала: «Увезли». Внешне, вспоминал Олег Павлович, он выглядел смирным и лояльным советским юношей. На самом деле жил совсем иной внутренней жизнью, мечтая о покушении на тирана. Он даже пытался организовать в школе что-то вроде содружества декабристов, в котором, правда, согласился участвовать только один из друзей. Кто-то из отказавшихся приятелей вступать в содружество, видимо, проговорился, и только смерть Сталина уберегла «заговорщиков» от серьезных неприятностей.
Естественно, знать больше многих и не иметь возможности сказать об этом открыто – тяжкая душевная ноша для молодого человека. Начинаешь жить двойной жизнью. Это как маска, которая прирастает к лицу, избавиться от которой невозможно. Все время себя контролируешь: принято – не принято, дозволено – не дозволено, и не замечаешь, как гнетущая самоцензура становится органичной. Долго так продолжаться не может: происходит деформация личности или случается психологический срыв. Отцовского внимания сыну явно не хватало – как уже говорилось, вернувшись с фронта, Павел Кондратьевич ушел из семьи и стал жить в том же Саратове с бывшим врачом своего санитарного поезда Лидией Степановной. Скоро, в 1949 году, у них родилась дочка Наташа – сводная сестра Олега, с которой он тоже всю жизнь сохранял теплые отношения. Не прекращал он общаться и с отцом, но главную роль в его жизни, конечно, играла мать.
Заметив среди приятелей Олега «хулиганствующих элементов», проживающих рядом с их домом, Мария Андреевна решила оградить сына от дурного влияния улицы и своевременно отвела семиклассника в шахматный кружок городского Дворца пионеров и школьников. Уже в восьмом классе сын получил третий юношеский разряд. В том же Дворце пионеров состоялась встреча, определившая судьбу подростка. Однажды в шахматный кружок заглянула высокая, красивая женщина, искавшая на новую постановку недостающих мальчишек. Среди приглашенных был и Олег Табаков. Она попросила его «громко-громко, на весь зал» произнести фразу: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Суровый вердикт «голосок слабый, но попробуем» не помешал зачислению четырнадцатилетнего парня в новобранцы театральной студии «Молодая гвардия».
Имя женщины, пригласившей подростка в свой коллектив, требует отдельного рассказа, потому что в юности на человека все может оказать влияние: и прочитанная книга, и яркое событие, в центре которого ты оказался случайно, и встреча с необычным человеком. Каждый год в начале сентября у дверей саратовского Дворца пионеров возникала многочисленная толпа из детей и взрослых. Прохожие, недоумевая, интересовались, что здесь происходит. Ответ удивлял: идет экзамен в театральную студию. Выдержать экзамен могли единицы, а желающих были сотни. Конкурс всегда серьезный, отбор жесткий, некоторые справедливо сравнивали его с поступлением в театральные вузы. Руководила студией Наталия Иосифовна Сухостав – личность в Саратове легендарная, женщина с неожиданными сюжетными линиями в жизни. Дочь знаменитого в городе врача-эпидемиолога чешского происхождения Иосифа Карловича Сухостав, бесспорно, была талантлива. Счастливое детство, юность, полная планов и надежд. Умница, красавица, победитель всех поэтических состязаний, в которых принимал участие и отец Олега Павел Кондратьевич, которого она называла запросто «Павлуша». Надо заметить, что поэтов Серебряного века она и в старости читала наизусть целыми страницами, но колесо истории безжалостно прокатилось по судьбе: арест отца, который вернулся из тюрьмы безнадежно больным, потом расстрел мужа Виктора Томашайтиса, работника прокуратуры и чемпиона России по теннису.
О трагической судьбе Виктора Казимировича, о том, как он, не выполнив план по осуждению и расстрелу предполагаемых вредителей, сам был расстрелян, Олегу рассказал отец. Павел Кондратьевич, тоже способный спортсмен, хороший лыжник и шахматист, играл с мужем Наталии Иосифовны в теннис. Когда были опубликованы письма Томашайтиса, найденные народным артистом России Владимиром Красновым, открылась неведомая многим страница жизни Наталии Сухостав. Казалось, беда никогда не даст ей передышку. Из Театра юного зрителя, где она играла ведущие роли, ее выгнали с «волчьим билетом». На руках была беспомощная мать, на работу нигде не брали, даже в аптеке мыть пробирки. Удивительно, но она не замкнулась, не озлобилась, не впала в депрессию. Вот что значит серьезное дореволюционное воспитание, в котором ощущение своей самобытности и независимость мышления были непобедимы!
Потом судьба смилостивилась: то ли это был счастливый случай, то ли война смягчила нравы людей, но литературная композиция, подготовленная ею с детьми для раненых бойцов в госпитале, который находился во Дворце пионеров, осталась в памяти. Через год, когда госпиталь съехал, руководители Дворца пригласили ее на работу с детьми. Конечно, она не предполагала, что сюда она будет приходить сорок лет, а организованная ею театральная студия станет главным делом жизни. Облик Наталии Иосифовны до сих пор у многих в памяти: высокая, худая, короткая стрижка, летящая походка, огромные влажные глаза и ярко подведенные губы. В любой позе – прямая спина и удивительная выразительность рук. Сама рука в покое, в движении только кисть, ухоженная, с длинными пальцами, унизанными тяжелыми кольцами. Став взрослой, я разглядела: обычные, правда не лишенные оригинальности дешевые колечки. Но как она их носила! Табаков говорил, что ему она всегда напоминала кумира молодости – Марлен Дитрих.
Позже, встретив разных людей ее поколения, я поняла, что это типичная дореволюционная интеллигентность. Конечно, перестроившаяся на новые времена, но сохранившая прежние привычки, манеры, какие-то повадки прошлого. Так старые профессора в университете сохраняли любезность в отношениях со студентами и постоянную готовность увидеть в каждом из нас коллегу. Как говорится, леди нельзя сделаться, ею надо родиться. У Наталии Иосифовны был безошибочный вкус на подлинное, настоящее и серьезное. С точки зрения классической педагогики, конечно, она во многом была не права. Нельзя кричать на детей, непозволительно в негодовании бросать предметы или стучать по столу, когда дети плохо слушают. Ласки, готовности к похвалам и поощрениям в ней было маловато, если не сказать не было вообще. Думаю, вся тайна ее педагогики заключалась в даре интуитивного угадывания талантливости (творческой или просто человеческой) в желторотых, нескладных, не понимающих себя ребятишек, в умении оставаться интересной им на долгие десятилетия.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?