Текст книги "Тысяча озёр, сто водопадов, гора и я"

– Ишь, глазастый какой. Кошку он видел, Эллу он видел. Смотрит куда-то, видит фигу, – добавила Элла.

– Не обращайте внимания, она всю ночь колдовала, чтобы вас спасти, теперь у неё отходняк, у деда так же было, пару дней никого не узнавал. А она вот так странно говорит.

В дом, постучав, вошёл водитель Михалыч.

– Ну что, мертвяки, поехали деревню смотреть? Машина на ходу, лесными тропами быстро доберёмся, Элла помочь обещала.

– Элла только и делает, что помогает, – закивала она.

21 июня. Время: 12:35, берег Машозера, Карелия

Грузовик, гремя рессорами, пылил по улице заброшенной деревни. Сорок лет пустынного существования превратили когда-то ухоженные дома в причудливые руины, где природа и человеческое наследие сплелись в странном танце. Остовы из серого соснового бруса карельской рубки «в замок» накренились под немыслимыми углами, а их стены местами покрылись зелёным мхом, похожим на старческую бороду. На месте окон зияли чёрные провалы – стёкла давно вылетели, а рамы почти истлели.

От дороги, некогда аккуратно проложенной между домами, остались лишь едва заметные просветы среди молодых берёзок и кустов ивы. Природа медленно, но уверенно отвоёвывала свои владения: трава пробивалась сквозь растрескавшиеся доски мостков, а на крышах домов, которые ещё держались, красовались целые заросли мха и даже молодые сосенки.

Баня на краю деревни сохранилась лучше других построек, её прочные стены всё ещё хранили следы резных узоров над окнами. Но и здесь время оставило свой след: потемневшие от влаги доски покосились, а железная труба печи проржавела насквозь.

На месте колодца виднелся лишь круглый провал, обложенный мхом, а рядом валялось ржавое ведро на длинной цепи. Старая лодка, когда-то красавица озера, теперь лежала перевёрнутой у берега, её днище прогнило, превратившись в причудливое кружево из древесины.

Между развалинами иногда попадались остатки деревенской жизни: ржавая пила, полуразрушенная телега, покосившийся пчелиный домик. Особенно грустными казались детские самодельные качели, всё ещё висящие на могучей сосне: верёвки почти истлели, а деревянное сиденье поросло мхом.

Сергей попытался сориентироваться и нашёл место, где стоял дом Михаила Ивановича. На месте сарая, где они спали, парило остатками дыма свежее пожарище. Элла, выскочив из машины, достала из кармана мешочек и кинула на пепелище три щепотки соли. Внезапно оно изменилось – проросшая трава и молодые деревья состарили его лет на сорок.

– Не пройдёт, не пройдёт! – пропела женщина, только её резкий голос разрушил напряжение.

Тишина здесь была особенная – не просто отсутствие звуков, а какое-то древнее безмолвие, нарушаемое лишь шорохом ветра в соснах да криком одинокой чайки над озером. Воздух пропитали запахи сырой древесины, мха и чего-то неуловимо древнего, что нельзя было ни описать, ни забыть.

Старая тропинка к озеру ещё сохраняла очертания, но её края уже начали зарастать осокой. У самого берега ещё виднелись остатки причала, а в воде отражались силуэты покосившихся строений – словно призраки былой жизни продолжали своё существование в зеркале озера.

На остатках причала гордо стояли два рюкзака, которые вчера тащили Сергей и Мирон, – своей современностью они разбивали царивший упадок.

– Забирайте вещи, грузите в кузов, – скомандовал Михалыч. – Возвращаемся в Петрозаводск!

– А как же профессор? Он тоже в лесу остался ночевать, – вдруг вспомнил Сергей.

– Ему камни ведомы, он не заблудится, путь знает, – пропела Элла. – В кино пойду сегодня, чудесные миры смотреть. Отвезёшь вечером меня в Орзегу, да?

– Конечно отвезу, – ответил Михалыч, нажав на газ и разворачиваясь, чтобы покинуть деревню.

Когда Сергей оглянулся, ему показалось, что через стекло он увидел жителей, которые махали ему и звали. Он помотал головой, видение рассеялось, а Элла кинула в него пригоршню пыли, от чего он расчихался.

Что тебе, то и мне
Рассказ – лауреат Международной премии «Диас-2025»

Mi – sinei, se i minei.

(Что тебе, то и мне.)

Вепсская поговорка

Лучи солнца, ползущего по горизонту белой ночи между соснами, щедро одаривали теплом дома посёлка, спрятавшегося в глубине вепсской земли. Здесь жили потомки древних людей со своими обычаями и обрядами, с традициями, пришедшими из далёких времён.

В доме по улице Советской стояла гнетущая тишина: глава семьи Иван Сергеевич гневался. В такие моменты его жена, тихая Ритва, старалась аккуратно готовить еду или убирать в доме, не попадаясь ему на глаза. А он, сжимая кулаки, гневно стучал ими по столу, чего делать не рекомендовала сама шаманка, уверяя, что столешница – рука бога, с которой ест не только семья, но и предки.

По улице, всё приближаясь, доносился голос гармошки. Иван Сергеевич оттолкнул кота, пытавшегося было прижаться к его ноге, и закрыл глаза. Он ненавидел этот инструмент, уже двадцать лет ненавидел.

Тогда тоже была почти ночь, белая карельская ночь, а он, наряженный в пиджак, перешитый из отцовского, с букетом ромашек и каких-то других цветочков, которые были зло сорваны на поле, шёл свататься к Аурике – рыжей красавице, дочери хозяина продуктовой лавки. Она считалась выгодной партией, да и нравилась ему, сильно нравилась, хотя даже не смотрела на сурового Ивана, когда он пригласил её на танец в клубе. Оттоптав тогда ей все ноги и получив насмешку после, он решил заполучить гордую девку.

Тогда тоже солнце ползло по горизонту, путаясь в соснах, он точно помнил, как рядом шли отец и мать, гордые: сын вырос, свататься идёт. Тут же семенила шаманка, не нынешняя, а прежняя, чтобы засвидетельствовать помолвку перед духами. Дойдя до двора Ваттоненов, отец постучал в калитку. К ним вышли родители Аурики – рыжий Юхно и Мария.

– Заходите, гости, чай попьём, – пригласили они в дом сватов.

Звук гармошки, усилившись, вошёл в резонанс со слухом Ивана, так он переживал. В голове шумело, его мутило.

Тогда его отец и мать зашли в дом, по старому обычаю коснулись печки, чтобы всё прошло удачно. Пили чай долго, шумели, в дом всё время приходили какие-то люди, шептались, советовались. Иван всё пытался выглядеть в тёмном коридоре, который был виден из гостиной, невесту, но она пряталась.

Наконец Юхно встал и заявил:

– Парень знатный у вас, помощник, в армии отслужил, рыбу ловит, в лес ходит. Но не мне решать судьбу дочери. Позовём её – сама пусть и ответит. Аурика! – рявкнул он.

В комнату вплыла она, Иван помнил до сих пор её зелёное платье, белую кожу шеи, в которую сразу захотел впиться губами, рыжие волосы, поднятые в высокую причёску, из которой выбивался якобы случайно забытый локон. Не оставалось сомнений: первая красавица на деревне.

Она поклонилась, лукаво подмигнула жениху и ответила:

– Отец, я Андрея люблю, свататься обещался, да не успел, видать. Не пойду за Ваньку, хоть режь! Утоплюсь иначе перед брачной ночью.

Вспомнив такое унижение, Иван Сергеевич схватил со стола вилку и выгнул пару зубчиков в сторону – ох и потешались над ним поселковые девки после этого. Аурика быстро выскочила замуж за счастливого Андрея-тракториста и меньше чем через год родила сына.

А его мать нашла ему тихую Ритву, которую он никогда не любил.

Гармонь всё приближалась, ближе-ближе. Это сын Аурики, рыжий Санька, шёл сватать его, Ивана Сергеевича, дочь Кенку, по-русски Ксеньку.

Мужчина зарычал и швырнул на пол испорченную вилку. Ведьма эта рыжая баба, точно ведьма. Муж её, рыбак, не вернулся однажды зимой, через шесть лет после свадьбы. Иван, выждав три года для приличия, однажды явился к ней на порог – шампанское купил дорогое и конфеты в вафельной обсыпке, умыкнув деньги из кошелька хозяйственной жены.

На пороге дома снял шапку и восхитился фигурой Аурики, её грудь стала пышнее, бёдра округлились. Тёмное платье лишь подчёркивало её красоту, пробуждая невыносимое желание ею обладать.

– Аурика, эта… люблю я тебя, сил нет. Ты три года без мужа уже живёшь. Хочешь, захаживать буду пару раз в недельку, сговоримся ежели, – тут он помялся, – денег могу подкинуть, всё полегче мальца растить.

Она снова лукаво улыбнулась и взялась за кочергу.

– Ты что делаешь, ведьма! Да как ты смеешь, я глава деревни!

– Забирай всё, что принёс, слюни подотри и беги отсюда. – У него перед лицом оказался чёрный кусок металла.

Иван решил не спорить, развернулся и выскочил из дома, прорычав матерное слово про неё, за что и получил кочергой по спине.

Взвыв, он ломанул к калитке, вдогонку получив яблоком прямо по ушибленной спине – наглец Санька сидел на дереве и караулил.

У него до сих пор иногда болела спина, хотя это было больше психологическое, да иногда ночами жену называл другим именем. Ритва терпела все выходки мужа. Потом он долго переживал, что Аурика всё расскажет бабам в деревне, но этого не произошло.

Так он и жил с ненавистью и желанием обладать недостижимой женщиной.

В калитку постучали, снова звук гармошки вызвал тот самый прилив головной боли, шум в ушах и желание расстаться с ужином.

– Открой! – рявкнул он.

Жена тенью метнулась во двор и привела гостей.

С Санькой пришла и Аурика, с той самой улыбкой на лице, которую он так хотел стереть и одновременно наслаждаться. Иван Сергеевич хотел бы, чтобы она так улыбалась ему, только ему, а не миру. Она должна смотреть на него с обожанием, стирать носки, готовить еду и отдаваться по первому слову.

Гости коснулись белой печи, поклонились. Высоченный Санька нервно переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть руки.

– Мы свататься пришли, – голос рыжей колокольчиком разбил тишину дома.

– Свататься? – проревел Иван Сергеевич. – Не отдам!

Шаманка подняла бровь и на всякий случай погладила печь, надеясь, что домовой добавит разума хозяину.

– Сын мой Александр любит Кену, а она – его. Мы подарки принесли всей будущей родне, а тебе – мотор новый, лодочный. Санька с города привёз, с заработков.

– Мотор, говоришь? Решила купить дочь за мотор? Не отдам! Вон! – крикнул он.

Испуганный кот метнулся в коридор, попав под ноги Кены, которая белым призраком стояла там.

– Нет, говорите? – ухмыльнулся Санька той самой улыбкой, как у матери. – Тогда спросим у реки, завтра утром!

Сопровождающие ахнули: старый обычай благословления был уже забыт, к нему не прибегали лет пятьдесят.

По реке молодые пускали каравай, если он плывёт, то брак благословлён, никто не может ему противостоять, а если тонет, то жених отступится от невесты, не будет свадьбы.

– А пусть, – хихикнул Иван Сергеевич, – завтра всё и решим. В пять утра!

Когда сваты вышли, он приказал жене:

– Тесто ставь, каравай будем печь!

На берегу реки ранним утром собралось всё население посёлка: такого представления не было давно, по сравнению с привозимым изредка в дом культуры кино оно оценивалось на сто баллов против десяти баллов за фильмы.

Иван Сергеевич с Ритвой, бледной, как лепестки ромашки, стоял и ожидал сторону жениха. Те явились ровно к пяти. Кена, увидев Саньку, заулыбалась и помахала ему рукой.

– Бери каравай, иди с ним к реке, – скомандовал ей отец, впихивая в руку ещё тёплый хлеб.

Девушке показалось, что он странно тяжёлый.

Шаманка, посмотрев на реку, на небо, кивнула.

Санька взял невесту за руку, бережно сжал и что-то прошептал. Иван Сергеевич не понял что, но терпеливо ждал того самого наказания наглого семейства.

Сказав нужные слова, они пустили каравай по волне, река бережно приласкала языком их обувь, забрав каравай.

– Утонул! Утонул он! – закричал Иван Сергеевич. – Даже не думай подходить к моей дочери, матери скажи, чтобы вещи собирала, и уезжайте, житья не дам вам.

– Погоди ты, что орёшь, не видишь, плывёт, – флегматично одёрнула его шаманка.

– Как плывёт? Плывёт? – Его начало бить от гнева.

Вбежав на отмель, он попытался поймать хлеб и утопить его, с первого раза ему это не удалось, но он продолжал и продолжал, а каравай выныривал и плыл.

– Нет! Нет! Так не бывает, там свинец! Он не может плыть! – кричал он, колотя руками по воде.

Хлеб, покачиваясь, уплывал вниз по течению. На берегу остались только Ритва, Аурика и молодые.

Шаманка, пожевав нижнюю губу, заявила:

– Вяжи половик, по нему молодые в дом войдут, – и ткнула пальцем в Аурику. – Сыграем свадьбу через неделю, кто мы, чтобы противиться воле духов.

Когда Иван Сергеевич, весь мокрый и дрожащий, вылез на берег, Ритва, стянув с него мокрую куртку, обняла его.

Шаманка продолжала:

– А ты мотор не бери новый, продай и деньги им на обустройство отдай, да и лодку продай, не ходи на реку, утонешь. Зачем дразнишь высшие силы? Смерти хочешь? Не всегда принцип действует «Что тебе, то и мне», подарки духов никто не отменял. Смирись и живи. – Она фыркнула и тоже ушла.

Тогда он первый раз с нежностью обнял свою жену, понимая, что она единственный человек в мире, который его любит. Запах её волос показался родным и домашним. Он стоял и тихо плакал ей в висок, а Ритва неловко гладила его по спине.

Сложно быть человеком

За окном микроавтобуса проплывали бесконечные карельские пейзажи – тёмные леса, переплетающиеся с серебристыми зеркалами озёр, а вдали виднелись гранитные утёсы, словно древние стражи этих мест. Мария – этнограф из Петербурга – смотрела в окно, прислушиваясь к рассказам водителя, который, кажется, знал каждую историю про эти края. В эту глухомань она приехала за материалом для диссертации, научный руководитель требовал чего-то нового и интересного.

– А вот там, за следующим поворотом, – говорил водитель, кивая на полоску дыма над деревьями, – стоит старое поселение Кондикюля, «медвежья деревня» в переводе. Большая она была раньше, лучшие охотники в ней жили, до революции ходили торговать аж до Норвегии, сейчас мало кто остался, старики в основном. Однако говорят, оборотни тут живут, только тсс, не говори здесь про это, не любят они тему такую.

Именно туда она и направлялась – в это самое поселение, где время замерло много десятилетий назад.

Первый вечер в Кондикюля встретил Марию непривычной для неё тишиной. Дома здесь были старые, со слегка покосившимися стенами, но каждый имел свой особенный шарм: вырезанные узоры на наличниках, забытые символы на воротах.

Староста деревни, Раймо Иванович, высокий, с седой бородой и добрыми глазами, угостил её чаем и рассказал первую из множества легенд:

– Рецепт калиток тебе открою, так уже и быть, а завтра домой поедешь. Секретов у нас больше и нет. Хотя… – Тут он задумался и добавил: – Нет, ни один карел не скажет, где сети ставить и грибы собирать, тайна это. Так что, милая, домой завтра езжай.

– А про медведей расскажете? – хитро спросила она.

– Каких медведей? Нет тут таких, – староста улыбнулся, но Мария увидела, как он бросил взгляд на топор, лежащий у печки.

На рукоятке топора был изображён вставший на задние лапы медведь, как будто перед атакой.

* * *

Утро в Кондикюля было тихим, почти прозрачным – как первый лёгкий дымок над холодной водой. Мария вышла из дома старосты в солнечных очках и новом спортивном костюме, который она купила специально для прогулок. В руках у неё был телефон и навигатор. Она направилась к лесу, где сосны стояли плотными рядами, словно древние караульные, их коричневые шероховатые стволы исчезали в тумане света, пробивающегося сквозь листву.

Мария шла легко, слегка напевая себе под нос, мелодия поп-песни звучала странно среди этих мест, но ей было комфортно в своём неведении. Под ногами пружинил мох, иногда она останавливалась, чтобы сорвать недозревшую чернику – горьковатую, но сочную. Лес вокруг неё становился всё гуще, тропинка терялась, а вместе с ней и ориентиры.

И вдруг – полянка: зелёное пятно, словно приглашение. Она шагнула туда, но земля под ней внезапно провалилась. Тело окатило холодом, когда болото поглотило её по пояс. Она вспомнила рассказ о рыцаре в полном облачении, вытащенном из таких же глубин пять веков назад. «Вот и меня так же найдут – через века, в земле, в забвении», – пронеслось в голове.

Но в этот момент, как будто услышав её мысль, на край полянки вышел медведь. Он стоял и смотрел на неё. Его глаза – большие, тёмные, слишком внимательные – напоминали человеческие.

Мария закричала:

– Кыш! Уходи, болото тут! Ещё и ты провалишься!

Медведь не шевелился. Только глухо зарычал, будто в ответ, и толкнул в её сторону толстое бревно. Оно покатилось по траве, задрожало, и Марии удалось на него взобраться. Руками, ногами, всем телом она вытянулась на твёрдую почву, задыхаясь от холода и страха.

Она осталась сидеть на этом бревне, глядя на медведя, который теперь медленно отступал в чащу, словно ничего и не произошло, а лес снова замер, как будто сам наблюдал за этой сценой, ожидая, что будет дальше.

Мария, вся в грязи и мокрая от болотной воды, вернулась в деревню. Ноги едва несли её – как будто лес оставил свой отпечаток на теле, а мыслям ещё не давал прийти в порядок. Она следовала по маршруту навигатора, который записал её путь в болото, но дорога казалась длиннее, чем утром. Деревни ещё не было видно сквозь сосны, хотя она точно знала, что идёт туда.

Вход в деревню был загорожен: чёрный джип с блатным номером стоял на дороге, перегородив проезд. Из него выпрыгнул мужчина – крепкий, высокий, в джинсах и кожаной куртке, будто он сам был частью какого-то рекламного ролика. Он подошёл к Марии, чуть наклонился, словно рассматривая её с ног до головы, с интересом, почти сочувствующим.

– Ты ж не местная, – сказал он, в голосе его звучало нечто среднее между любопытством и вызовом.

– Я этнограф, легенды собираю, – ответила Мария, стараясь говорить уверенно, хотя каждая клеточка тела всё ещё тряслась после болота и встречи с медведем.

– Отлично, – улыбнулся мужчина. – Скоро тут будет одна легенда – я. Куплю эти земли, построю отель пятизвёздочный: там будут шале, здесь – коттеджи. На берегу озера бани поставлю, штук двадцать, по воде катать на катерах людей можно, а вот тут, на месте деревни, будет парковка. Остаётся только одно – выселить их отсюда. Им здесь не место! Красота дана, чтобы на ней деньги делать! – Он сделал паузу, будто для эффекта, потом добавил: – Так и запиши: Сергей Серов – бизнесмен, легенда. Все мифы тут я сочиняю теперь.

Мария молчала. Ей показалось, что в этом заявлении была своя правда – как будто он действительно считал себя новым богом этих мест.

Она не успела ничего сказать, как из-за угла деревни вышел мужчина. Крепкий, высокий, с короткими светлыми волосами и лицом, как будто вырезанным из гранита. Он был одет просто: джинсы, старая куртка, на ремне – нож в ножнах. Его шаги были твёрдыми, почти бесшумными.

– Убирайся отсюда, мы не будем переезжать, – раздался его голос. Он стоял перед джипом, словно сама граница между двумя мирами: старым и новым.

Сергей Серов увидел его и засмеялся:

– А, снова ты, Мишка? – Он выглядел довольным, даже чуть наглым. – Проваливай отсюда, пока цел.

Потом он повернулся к Марии, глаза его вспыхнули чем-то похожим на хищничество.

– Слушай, – сказал он, протягивая руку, – поехали в ресторан на трассе, покушаем, познакомимся? Что такая красотка будет делать в этой глуши?

Он схватил её за запястье, но Мария инстинктивно отстранилась, хотя не могла понять, почему сердце замерло. Сергей не заметил её внутреннего напряжения и потащил к машине.

– Отпусти её, – прошипел Михаил, и его голос теперь уже не был человеческим – он прозвучал глухо, как урчание леса или шорох ветра сквозь сосны.

Сергей остановился, немного недоумевая, потом, видимо решив показать своё превосходство, сделал два шага вперёд и попытался ударить Михаила. Но его рука зависла в воздухе, будто наткнулась на невидимую стену. Сергей попробовал ударить ногой, но поскользнулся на влажной траве, споткнулся и упал. В следующее мгновение он лежал на спине, а Михаил, будто и не двигался, стоял рядом с машиной, слегка сместившись в сторону, точно он там всегда и был.

– Да пошли вы, – пробурчал бизнесмен, поднимаясь.

Его лицо было красным, но в глазах читалось что-то другое – страх, который пытался скрыть. Он залез в джип, завёл двигатель, но не посмотрел ни на Марию, ни на Михаила. Машина проскрипела задним ходом и медленно ушла в сторону трассы, оставляя после себя лишь запах бензина.

– Спасибо, – прошептала она, и голос её дрогнул.

– Да чего уж там, – махнул рукой Михаил. – Кстати, я в лесу нашёл очки, твои наверное.

Тут он протянул Марии очки, которые она потеряла в болоте.

Девушка молча протянула руку, бережно взяв солнцезащитные очки. Они были влажными, немного пыльными, но не сломанными – как будто кто-то не просто нашёл их, а прибрал, оберегая. Она посмотрела на Михаила, и в этот момент её охватило странное чувство – будто она снова видит ту же пару глаз: огромные, глубокие, слишком человеческие для медведя, слишком загадочные для человека.

– Кстати, – добавил он, указывая на тропинку, которая уходила в чащу, – если решишься ещё раз сходить туда, знай: не все дороги ведут обратно. Особенно если они сами тебя зовут.

Мария кивнула, но мысли её уже уплыли куда-то за пределы этого разговора. Внутри неё всё ещё жили образы: медведь, стоящий на краю болота, его взгляд, полный понимания и какой-то неземной печали; и теперь – эти очки, которые он принёс ей. Она хотела спросить, но не смогла. Она всегда верила, что наука может объяснить всё.

А Михаил, стоя рядом, молчал. Он был частью этой тишины, частью этих мест, где время двигалось не так, как в городе, где легенды не просто рассказывают – они живут. И Мария знала: она только начала понимать, что тут кроется какая-то тайна, которую ей очень хотелось бы открыть.

* * *

Вечер в Кондикюля был тихим. В избе собрались местные – несколько стариков с покосившимися стульями у печки, женщины, сплетающие истории в нитях кружев, и пара молодых, которые молчали. Михаила среди них не было. Мария сидела, блокнот на коленях, ручка еле двигалась, пытаясь уловить каждое слово.

Рассказы были простыми, но живыми: о ловле рыбы в холодных озёрных глубинах, о грибах, что прячутся подо мхом, о медведях, которые иногда подходят ближе, чем должны, о том, как лес шумит в ночь, когда ветер решает, стоит ли проснуться зверям, но про оборотней не было ни слова. Хотя Мария чувствовала: они где-то рядом, в паузах, в том, как взгляды скользили друг от друга, в том, как руки прижимались к коленям, будто защищая что-то важное.

Она решила сама перевести разговор.

– А вы никогда не слышали легенд об оборотнях? – спросила она осторожно, почти шёпотом.

Старики переглянулись. Женщины замерли в середине движения – коклюшки остановились в их руках. Наступила тишина, плотная, как ночная тень.

– Оборотни – это детские сказки, – сказал Раймо Иванович, – чтобы дети не ходили в лес одни.

– Да-да, – подхватил другой. – Там просто звери, и всё. Или духи. Не более того.

Мария заметила, как один из молодых парней вздрогнул, когда его дед произнёс слово «духи». Она бы и сама так ответила, если бы не видела глаз медведя. И не знала, как Михаил нашёл её очки.

Ночью, лёжа на жёсткой постели в доме старосты, она долго не могла заснуть. Мысли вертелись. Как учёный, она подозревала, что вот-вот раскроет великую тайну. Оборотни. Они были реальны, она это чувствовала. Это будет её диссертация, её имя в науке. Ей нужно было больше свидетельств, фактов и подтверждений.

Она встала, достала блокнот, записала: «Оборотни – явление, требующее изучения, возможно, культурный код, связанный с животным миром и защитой территории. Гипотеза: концепция оборотней как форма коллективной памяти, а не просто фольклора».

Мария легла в кровать, закрыла глаза, мысленно уже представляя себе книгу, которую напишет.

* * *

Утро выдалось спокойным. Мария пришла на берег озера, где вода была гладкой, словно зеркало, отражая небо и сосны, которые склонялись над ней, будто шепча свои древние тайны. Она достала альбом, карандаши, ручки и начала зарисовывать пейзаж: утренний свет, игравший на воде, силуэты деревьев, лёгкий туман с поверхности озера.

Она так глубоко погрузилась в работу, что не услышала шагов, не заметила, как кто-то подошёл к ней сзади. А потом на её альбомный лист упали свежие, ещё влажные от росы розы: красные, насыщенные, словно капли крови, но такие живые и чистые, что казалось, они только что расцвели.

– Вчера мой брат вас обидел, – раздался бархатный мужской голос, мягкий, как шёпот ветра. – Я приношу извинения за него. Он слишком нервный и не знает, как вести себя с красавицами.

Мария медленно обернулась.

Перед ней стоял человек, который мгновенно вытеснил из её мыслей даже Михаила. Высокий, стройный, в светлом костюме, будто он сам был частью этого утра – свежий, благородный, немного загадочный. Его лицо было приятным, с мягкими чертами, симпатичными ямочками на щеках, а глаза – огромные, голубые, такие, какими смотрит на тебя озеро, когда ты готова забыть всё остальное.

– Меня зовут Владимир, – сказал он, протягивая руку. – Я счастлив познакомиться с вами.

Мария взяла его руку, чуть колеблясь. Ей показалось, что она видела этот взгляд раньше – или чувствовала, как он смотрит на неё, ещё до того, как он появился здесь.

Взяв розы, она вдохнула их аромат – тонкий, душистый, немного горьковатый, как запах времени, которое хочет замедлиться.

– Спасибо, – ответила она улыбаясь. – Я не сердилась.

– Сергей сказал, что вы этнограф, – начал Владимир, его голос был мягким, почти вкрадчивым, как будто он говорил не только с Марий, но и с самим собой, перебирая старые воспоминания. – Наш отец тоже был учёным, археологом, всегда был в поиске, исследовал Карелию, ходил на раскопки, изучал камни, древние документы. Он верил, что тут, в этих лесах и озёрах, спрятана память тысячелетий.

Мария слушала, не отводя взгляда. В голубых глазах Владимира было что-то странное – не просто уважение к прошлому, а какое-то глубокое понимание, будто он сам чувствовал этот дух, который держится в воздухе между сосен и болот.

– Мы с Сергеем не в него, в мать, – добавил он, немного смущённо улыбнувшись. – Но я… я понимаю, как важно историческое наследие. Наша семья хочет построить здесь отель, – продолжил он, – однако это должно быть сделано правильно. Так, чтобы он стал частью этого места, а не разрушил его. Поэтому… я предлагаю вам поработать на нас в качестве этнографа. Взамен – доступ ко всем материалам, которые удалось собрать моему отцу. Документы, рисунки, записи.

Мария замерла: ей очень хотелось изучить эти материалы.

– А что сейчас с ним? – спросила она осторожно.

– Он умер несколько лет назад, – ответил Владимир, и в его голосе прозвучала боль, которую он явно пытался скрыть. – Я его любил, но он очень мало занимался нами. Только своими раскопками. Я бы хотел узнать, как мыслит учёный, как видит мир, может быть, через вас. Моя мать – бизнесвумен. Она сделала себя сама и воспитала нас так же. Она не понимает, почему я хочу всё это сохранить. Но я готов меняться, если вы поможете мне понять здешних жителей, их легенды… особенно меня интересуют оборотни.

Мария почувствовала, как внутри неё что-то сжимается. Это была не просто возможность для диссертации, это было приглашение стать частью чего-то большего, чего-то, что не поддавалось научному анализу, но требовало внимания, чувства, доверия.

Она посмотрела на него – на эти голубые глаза, на лицо, где сочетались благородство и неуверенность, и поняла: она согласится с ним работать, потому что это будет шанс. Однако ответила:

– Я подумаю.

Владимир улыбнулся. И в этой улыбке было что-то такое, что заставило её снова задуматься: а правильно ли она поступает?

* * *

Вечер в деревню пришёл как всегда – тихо и неспешно. Солнце опустилось за гранитные утёсы, оставив на воде последний розовый отблеск, будто лес держал в себе ещё немного тепла. В деревне повисло напряжение, которое чувствовалось даже в воздухе: он стал плотнее, словно сам лес задержал дыхание.

Сергей вернулся не один. Он привёл караван кемперов[3]3
  Ке́мпер – жилой автофургон, дом на колёсах.


[Закрыть] – длинную цепь металлических коробок с вывешенными логотипами строительных компаний. Машин приехало много, там, где раньше были старые пастбища и поляны, теперь разворачивались новые железные автомобили – современные, шумные, они безликими глазами смотрели в землю, готовясь к тому, чтобы её изменить.

Мария стояла чуть поодаль, Сергей, с характерной для него самоуверенностью, кивнул ей и протянул ключ.

– Материалы там, – пробурчал он, тыкая в один из домиков. Его голос был низким, почти шёпотом, но в нём сквозила уверенность: «Ты получишь то, что хочешь. Но только если будешь со мной».

Она взяла ключ, но не ответила. Местные жители стояли в тени домов, за деревьями, за заборами. Они не двигались, не говорили, лишь наблюдали. Некоторые молились, некоторые молчали, будто ждали, когда всё это закончится.

Михаил ходил рядом, тенью, но Мария чувствовала, как в его движениях проскальзывает что-то нечеловеческое – звериное. Он рычал, но не громко. Это был внутренний рёв, как будто он хотел разорвать каждый кемпер, каждое колесо, каждую мысль Сергея о развитии и прогрессе.

Когда лагерь был разбит, когда последние кемперы заняли свои места, Мария почувствовала, как лес вокруг них изменился. Ветер стал холоднее. Птицы замолчали.

Деревня больше не была просто деревней, она стала полем битвы – нового мира со старым.

* * *

Марии не спалось. Она услышала хлопок двери – резкий, одинокий. Намёки сна вылетели из головы. Она быстро натянула куртку, бросила на плечо маленький рюкзак с фонариком и водой, а затем, чтобы не привлекать внимания, вылезла в окно. Деревянный подоконник скрипнул под её руками, но она уже была на земле, тихая, как тень.

Раймо Иванович шёл по тропинке, не так, как обычно, не со своей обычной плавностью старика, а стремительно, почти бегом. Он исчезал в лесу, оставляя после себя лишь следы в сырой траве. Мария двигалась осторожно, ступая по мху и стараясь не хрустнуть ни одной веточкой. Каждый шаг был испытанием – белые ночи были слишком яркими, чтобы скрыться. Но она знала: если будет молчать, то сможет быть частью этого мира.

В лагере строителей царила глухая тишина. Мария прижималась к деревьям, чувствуя, как напряжение растёт внутри неё. Раймо вошёл в лес, прошёл по тропинке и… исчез, как будто его никогда и не было.

Мария крутилась вокруг места, где он должен был быть, опасаясь снова провалиться в болото. Ей казалось, что где-то вдалеке кто-то стоит. Она не могла разглядеть – только силуэт, который напоминал Михаила.

Она не решилась приблизиться и вернулась домой, легла спать и уснула без снов.

Утром она проспала, проснулась, когда солнце уже стояло высоко и первые лучи играли на водах озера. В этот момент она не слышала, как в дом Раймо Ивановича пришла полиция.