Читать книгу "Попаданка в 1812: Выжить и выстоять"

Глава 3

Шли медленно.

Большинство сгибалось под тяжестью вещей. Несмотря на мои попытки организовать процесс, собирались впопыхах. Похватали больше, чем пригодится. Но как бросить наживаемое долгие годы? Особенно если оно уцелело от мародёров и огня.

Один мальчишка нёс на голове большой медный таз, в который мог бы забраться целиком. Когда голова уставала, ребёнок спускал таз на плечи, горбился и изображал черепаху.

На единственную телегу уложили тяжелораненых. Остальные шли пешком, по очереди впрягаясь в оглобли или толкая сзади.

Я убедилась, что наш караван движется правильным курсом. Назначила замыкающего, велев подать сигнал, если кто-то отстанет. И вернулась в голову процессии, чтобы выяснить планы своих помощниц.

– Куда мы идём? – поинтересовалась, догнав Спиридоновну и Лукею, шедших впереди.

– Пока к старой мельнице, там сарай есть. Большой. Места всем хватит, – охотно откликнулась Агриппина.

– Далеко он?

– Коли быстро – полчаса, а как мы… – Лукея обернулась. – Ну с час точно идти будем.

Я посмотрела на небо. Сумерки быстро спускались. В темноте идти опасно, можно кого-то потерять. И огонь зажигать нельзя – нас могут увидеть.

Значит, нужно поторопиться.

– Спиридоновна, – я решила, что более эмоциональная и шумная Агриппина лучше справится с заданием, – пройдитесь вдоль наших, скажите, чтоб прибавили шагу. Мы должны дойти к мельнице до того, как совсем стемнеет. По крайней мере, постараться дойти.

– Дело говорите, барышня, – согласилась Спиридоновна и отправилась подгонять народ.

Мы с Лукеей остались вдвоём.

– Там надёжное место? У мельницы, – спросила её.

К обеим женщинам я испытывала доверие.

Когда-то давно я смотрела документальный фильм о птицах. Там говорилось, что, вылупившись из гнезда, птенец считает родителями тех, кого увидит первыми. Если дикую птицу вырастят люди, она проникнется к ним доверием и будет считать за родных.

Кажется, то же произошло и со мной. Первыми, кого я увидела в этом похожем на реальность сне, были Агриппина и Лукея. Возможно, именно потому они были мне ближе остальных. Потому я доверялась их суждениям.

– Сложно сказать, – Лукея пожала плечами. Однако в густеющих сумерках я, скорее, уловила это по интонации, чем увидела движение. – Батюшка ваш о прошлом годе велел новую построить. Поближе к усадьбе. Раньше-то на старую ещё с деревень наезжали. И наших, и соседских. Так ещё дед ваш Алексей Палыч, царствие ему небесное, распорядился. А как Лисовские земли свои продали, так и простаивала мельница. Вот батюшка ваш и решил, что незачем кататься на озеро, можно поближе мельницу устроить.

– Почему усадьба называется Васильевское? – мне хотелось немного отвлечься от ситуации.

Наезженная дорога превратилась в широкую тропу. По обеим сторонам густо росли деревья. Не скажу, что это был лес, но ночь здесь казалась гораздо ближе.

– Её прапрадед ваш построил, Василий Палыч. Больно себя он любил, бабка моя сказывала, – в голосе Лукеи послышалась усмешка. – Всё живописцев из столицы выписывал, чтоб, значит, портреты его рисовали. Целый коридор портретами теми завешан был. А меж ими – зеркала, чтоб на себя смотреть и сравнивать.

Я тоже усмехнулась и на краткую долю мгновения даже забыла о том, где мы и что происходит. Поэтому продолжила разговор.

– Это правда?

– Да кто ж то знает, – Лукея пожала плечами. – Бабка моя – знатная сказочница была. Как сядет ввечеру шерсть сучить, так вся детвора сбегалась небылицы послушать. Много всего она сказывала. И о духах лесных, и о русалках, что в мельничном озере водятся. Сейчас-то думаю – пугала, чтоб без пригляду мы не совались.

– И как? Получалось у неё?

– О-о, – протянула Лукея, рассмеявшись. – Получалось ещё как. Наоборот только. Мы тогда три ночи на озеро бегали караулить. Чтоб, значит, русалок не прозевать.

Мы обе рассмеялись.

И вдруг сквозь смех послышался тоненький голосок. Нет, не голосок – плач. В лесу плакал ребёнок.

– Накликала! – перепугано ахнула догнавшая нас Спиридоновна и начала размашисто креститься, приговаривая с одышкой: – Господи Иисусе Христе, сыне Божий, Царица небесная, спаси и сохрани мя…

– Тише! – я перебила её причитания.

Звуков в тёмном лесу и так было предостаточно. За спиной скрипели колёса телеги, постанывали раненые, негромко переговаривались люди.

А впереди тоненько плакал напуганный ребёнок.

– Барышня, Катерина Павловна, не губите! Дух лесной это. Мавка! Не след с ней встречаться. Назад идти надо, пока не завела нас в трясину болотную да не погубила всех! – высокий голос Агриппины обрёл панические нотки.

Казалось, ещё чуть-чуть, и она сорвётся с места, умчится назад в сгоревшее Васильевское. Или, что вероятнее, заблудится в ночном лесу.

– Стойте! – скомандовала я.

«Голова» процессии остановилась сразу, а «хвост» ещё подтягивался, пока все не сбились в плотную массу ничего не понимающих, перепуганных людей.

– Вы их напугали, вам их и успокаивать! – сказала я Спиридоновне.

Однако женщина и сама была близка к панике. Она застыла изваянием посреди дороги и мелко тряслась. Даже в полутьме леса я слышала, как клацают её зубы.

– Лукея, пожалуйста, успокойте Спиридоновну и остальных. Сообщите, что стоянка на пару минут, пусть передохнут, но не расслабляются. Я только ребёнка отыщу и вернусь.

Отдав распоряжение, я двинулась вперёд.

– Барышня, куда вы?! Не ходите! Сгинете! – надрывно выкрикнула мне вслед Спиридоновна.

– Не каркай! – привычно огрызнулась на неё Лукея.

У меня за спиной завязалась негромкая перепалка. Ругаться в полный голос они не решались – вдруг услышит лесной дух, но и молчать не выходило.

Я постаралась не слушать то, что происходило позади. Чем дальше я удалялась от людей, тем явственнее становился плач. Спустя десяток шагов посреди дороги я разглядела светлое пятно. А подойдя ближе, увидела, что это девочка лет пяти в белой рубахе до пят.

Я подошла к ней. Присела, чтобы сравняться в росте и не пугать ещё больше, нависая над ней.

– Привет, меня зовут… – пауза вышла неловкой, но мне было сложно сходу назваться чужим именем. Впрочем, если я назовусь Настей, а потом ко мне станут обращаться Катерина Паловна, это будет ещё более неловко. – Меня зовут Катерина. Можно Катя. А тебя?

Девочка подняла голову и посмотрела на меня. Черт её лица было не разобрать. Только бледный овал, который то и дело закрывали пряди длинных распущенных волос.

– Ты потерялась? Где твои папа и мама?

Девочка по-прежнему молчала. Но плакать перестала, и я сочла это прогрессом.

– Малышка, – не зная имени, я решила пока называть её так, – в лесу холодно и страшно. А мы идём к старой мельнице. Там мы разожжём костёр и приготовим горячую еду. Пойдём с нами?

Я была готова, что девочка снова не отреагирует, и думала, как забрать её отсюда, чтобы не испугать ребёнка. Если у неё начнётся истерика, это не слишком позитивно скажется на настрое моих людей. Мы все с трудом держимся на ногах. Ещё одно испытание может оказаться нам не по плечу. Но и оставить малявку тут я не могу.

И вдруг она протянула свою маленькую ладошку и взяла меня за руку, обхватив указательный палец.

– Хорошо, малышка, – я улыбнулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы от этого простого и доверчивого жеста. – Пойдём, скажем остальным, что ты теперь с нами.

Нас встретило напряжённое молчание. Спиридоновна неистово крестилась, шепча молитвы. Несколько женщин за её спиной тоже осеняли себя крестами.

– Это маленькая девочка, – сообщила я очевидное, правда не для всех. – Она потерялась и заблудилась. Возможно, она из соседней деревни, на которую так же напали французские солдаты. Мы не знаем, что стало с её семьёй. Поэтому она побудет с нами, пока не найдутся родители или другие родственники. Надеюсь на ваше благоразумие.

Последнее я говорила, глядя на Агриппину. Однако уже стемнело настолько, что лиц почти не было видно. Вряд ли она поняла. По крайней мере, бормотание не прекратилось.

– Лукея, как зовут старичка, который поджёг хлев? – у него было простое имя, но оно не отложилось в памяти.

– Евсей, – подсказала моя помощница.

– Хорошо, – я кивнула и повысила голос: – Спиридоновна! Сходите к Евсею, скажите, чтоб запалил факелы. Я видела, что он много сделал.

– Разумно ли это, Катерина Паловна? А ну как хранцузы завидят?

– Будем надеяться, что поблизости их нет. Нам нужен огонь, без него мы можем не добраться до мельницы.

Лукея не ответила. И я поняла, что уже не вижу даже её очертаний. Ночь окончательно накрыла лес чёрным непроницаемым покрывалом. Лишь у нас над головами сверкали маленькие и далёкие искорки множества звёзд.

– Пошла я, барышня, – поспешно сообщила Спиридоновна и, толкнув кого-то, исчезла в темноте.

– Вы уверены, что это благоразумно? – спросила Лукея, наверняка имея в виду малышку.

– А что вы предлагаете? Бросить ребёнка ночью в лесу на произвол судьбы?

Я почувствовала, как маленькие пальчики резко сжали мой указательный. Пусть девочка и не говорила, но она слышала и понимала. И боялась снова остаться одна.

Я снова присела перед ней, теперь уже, зная, что она не испугается моего прикосновения, взяла её за плечи.

– Я тебя не брошу! – произнесла со всей серьёзностью. – Обещаю! Всё будет хорошо.

Девочка промолчала. Однако слова не были нужны. Когда я поднялась, она прижалась ко мне, обхватив теперь уже за ногу.

Вскоре нам принесли факел. При его неровном свете я смогла немного рассмотреть малышку. У неё оказалось прелестное личико красивой формы сердечком. Огромные распахнутые глаза, кажется, голубые. И светлые, слегка вьющиеся волосы ниже лопаток.

Она была похожа на маленькую Белоснежку в тот миг, когда та сбежала от злобной королевы. Или та сбежала уже взрослой?

Сказки я давно не читала, поэтому подробности стёрлись из памяти. В любом случае малышка была прелестна. И не похожа на крестьянских детей, с которыми я провела несколько часов.

Впрочем, света факела недоставало, чтобы делать какие-то выводы.

Спиридоновна возвращаться ко мне отказалась наотрез, рассказывая каждому, кто был готов слушать, что мой разум пленил лесной дух. Эти новости вместе с факелом принёс Евсей.

Думаю, ему было интересно взглянуть на мавку.

Зато малышке становилось не по себе от любопытных взглядов.

– Евсей, вы знаете дорогу к мельнице?

– Знаю, барышня, как не знать, – откликнулся он.

– Тогда идите впереди и освещайте путь остальным, – велела я.

Старик поклонился и двинулся вперёд по тропе. А мы пошли за ним. Снова малышка обхватила мой палец своей ручонкой и семенила рядом, стараясь не отставать.

За спиной слышался недовольный ропот, предводительствуемый Спиридоновной. Однако догнать меня и открыто выступить никто не решался.

Поэтому процессия продолжала путь. Вскоре ропот стих, сменившись уже привычными звуками. Скрипом тележных колёс. Пением цикад. И тяжёлым дыханием уставших людей.

К счастью, дорога оказалась не так уж длинна. Просто мы шли слишком медленно. Но вскоре стена леса оборвалась, и впереди показалось большое озеро, в тихой поверхности которого отражались мириады звёзд. Рядом виднелся силуэт старой мельницы.

Я выдохнула с облегчением. Наконец-то добрались.

Глава 4

Люди тоже обрадовались. День был тяжёлым, долгим и полным испытаний. Большинство держалось только лишь на том, что нужно достичь безопасного места. Теперь, когда оно достигнуто, силы оставляли и накатывала безысходность.

Мне снова пришлось браться за организацию.

Телегу поставить вплотную к стене мельницы. Раненых, у которых начался жар, оставить на ночь на свежем воздухе. Здесь прохладнее, а на телеге до них не доберутся мелкие хищники. Будем надеяться, крупные тут не водятся.

Лёгких – разместить в сарае. Там действительно оказалось просторно. Пахло пылью и сыростью. К стене были пристроены большие полки для мешков с мукой. Если дерево не прогнило, выйдут отличные лежанки.

Евсея я отправила разводить костёр. Он уже ассоциировался у меня с пламенем.

– Старик-огневик, – хмыкнула ему вслед.

Кто-то из детей повторил. Прозвище разнеслось по лагерю. И неожиданно прижилось. Люди искали мельчайший повод, чтобы улыбнуться.

Серьёзную, рассудительную Лукею я назначила своей заместительницей. Хотела и Спиридоновну, но выходка с мавкой заставила передумать. Агриппина оказалась чересчур эмоциональной и подверженной предрассудкам. Я не могла ей всецело доверять.

Спиридоновна обиделась на моё решение. В сердцах швырнула ветку, которую собиралась положить в костёр, и ушла в сарай. Кажется, я начинаю терять авторитет. Похоже, настоящая Катерина Павловна вела себя иначе.

– Пусть идёт, – Лукея заметила, как я провожаю Агриппину задумчивым взглядом. – Она всегда такой была: чих-пых и убежала. Потом одумается. Нам всем сейчас нелегко.

Лукея права. Легко сейчас не было.

Разместив раненых и сложив вещи в сарай, люди постепенно разошлись, так и не дождавшись ужина.

– К утру как раз настоится, – сказала Верея и, зевнув, перекрестив рот. А затем ушла спать.

У костра мы остались вчетвером. Сидевший на вросшем в землю бревне Евсей дремал, слегка присвистывая на выдохе. Лукея помешивала пустую кашу.

Соли у нас не было. Мяса тоже. Собранное зерно сгорело, значит, и хлеба не будет. Оставалась небольшая надежда, что огород уцелел, и на днях мы устроим вылазку в Васильевское. А ещё – погреб, правда, где ключ от него, знала только Катерина Павловна. То есть не знал никто.

Но обо всём этом я подумаю завтра. Сейчас мне больше всего хотелось смыть пот и кровь с усталого тела.

– Лукея, – отвлекла её от невесёлых дум, – я хочу искупаться. Где озеро помельче?

– В само озеро ночью не лезьте, барышня. Не ровён час потонете, до утра доставать некому будет, – откликнулась помощница и вдруг замерла. – Прощения просим, барышня, – заговорила она совсем другим испуганным тоном. – Не серчайте. Хотела я сказать, опасно ночью купаться.

– Всё в порядке, Лукея, я не сержусь, – меня удивила реакция женщины.

Да, её тон был не слишком уважительным, но она устала и забылась. Спиридоновна забылась сильнее, однако я не собиралась сердиться.

Мне понадобилось с полминуты, чтобы понять, что больше всех забылась здесь я. В тысяча восемьсот двенадцатом году с крепостными не было принято уважительно разговаривать, да и вообще церемониться. А я весь день вела себя с ними, как с равными. Даже обращалась на «вы».

Конечно, у меня есть оправдание – меня порубали хранцузы, и я ещё не оправилась. Однако следует изменить своё поведение. Может быть, проявлять больше твёрдости. Или капризничать. Или ещё что.

Сейчас я слишком устала, чтобы придумывать. Мне хотелось вымыться, поесть несолёной каши и лечь спать. Этот сон становился всё больше похожим на явь. И у меня оставалась последняя надежда: уснуть – и проснуться утром в своей кровати, своём теле и своей жизни. А ещё в своём времени, которое, хоть и не было лишено жестокости, нравилось мне гораздо больше.

– Посидишь с дедушкой Евсеем и бабушкой Лукеей у костра? – спросила малышку, не отходившую от меня ни на шаг.

Не хотелось тащить ребёнка с собой. Там темно и страшно. К тому же малявка клевала носом. Тайком зевала и тёрла глаза кулачком.

Остальные дети давно уже спали. Забрались проверить «полати», как они назвали полки, там и уснули. Малышка отказалась ложиться в сарае с остальными. Она вообще не отпускала подол моего платья, если мне приходилось забирать у неё руку.

И на предложение остаться у костра отреагировала ожидаемо. Закачала головой, глядя на меня перепуганными глазами, и крепче вцепилась в ткань.

– Хорошо, – согласилась я. А что оставалось, если подождать с людьми у костра для неё страшнее, чем идти со мной на берег тёмного озера?

– Погодите, Катерина Паловна, лампу вам запалю. Не след без огня ходить, – остановила меня Лукея и, положив черпак на крышку котла, отправилась на поиски фонаря.

Я хотела взять один из факелов, заготовленных Евсеем. Но, пожалуй, с лампой будет удобнее.

Лукея скоро вернулась. Её освещал жёлтый круг масляного фонаря на тонкой изогнутой ручке. Вручив его мне вместе с широкой холстиной, женщина вернулась к каше, которая сейчас не была нужна никому, кроме неё.

Наверное, и мне стоило лечь спать, а не тащить ребёнка на озеро, где сама я прежде не была. Однако слишком хотелось смыть с себя кровь. Казалось, она впиталась в саму кожу. А ещё запах, он преследовал меня всюду, и я почти переставала его замечать. Но стоило забыться на мгновение и сделать глубокий вдох, как запах крови забивал ноздри, поселялся на нёбе, наполнял слюну и проникал внутрь, заставляя меня дышать поверхностно и исключительно носом. И вкус крови не мог смыть даже целый ковш воды.

Поэтому в одну руку я взяла дужку фонаря, другой – сжала ладошку девочки и двинулась к мельничному колесу.

Глава 5

Едва мы отошли от костра, нас окружила ночь. Будто с головой накрылись тёмным покрывалом.

Звуки стали ярче и отчётливее. Поскрипывание фонаря. Крик ночной птицы. Шелест травы под ногами.

Люди словно исчезли, растворились в непроницаемой тьме. Лишь запах костра напоминал, что мы с малышкой не одни в этом мире. Она доверчиво шла рядом, крепко держась за мою руку.

Мельница выделялась на фоне звёздного неба особой непроницаемой чернотой. Будто чёрная дыра в виде здания с покатой крышей и огромным колесом сбоку. Я двигалась на этот ориентир, светя под ноги, чтобы девочка не запнулась о густую траву.

Берег зарос рогозом и камышом. Далеко по окрестностям разносилось кваканье лягушек, радующихся хорошей погоде. А может, обилию комаров, которые явно уродились этим летом. Мне то и дело приходилось сдувать их с лица, поскольку обе руки были заняты.

Наконец мы добрались до колеса. Для него была вырыта протока. Постоянное движение воды вымыло рядом небольшой пруд. Он тоже зарос, но меня это даже порадовало – вода чище будет.

Я подняла фонарь повыше и осветила колесо. Оно намертво вросло в забитую илом протоку. Нижние лопасти покрывало нечто, похожее на мох или плесень. А верхние – пыль и паутина.

Я поставила лампу, которая залила берег пруда желтоватым светом, делая его сказочным.

– Малышка, – я склонилась к девочке. – У меня для тебя важное и ответственное задание. Мне нужно, чтобы ты подержала мою одежду, пока я купаюсь. И отгоняла от меня лягушек. Справишься?

Несколько секунд она смотрела на меня. На её лице отражались страх и сомнение.

– Я буду рядом, вот прямо здесь, – я указала на берег пруда. – Но мне нужно вымыться. Обещаю, что сразу после опять стану держать тебя за руку. Хорошо?

Она неуверенно кивнула. Однако свою ладонь мне пришлось вытаскивать из её захвата. Я сунула в её пальчики чистую холстину и заметила, как малявка судорожно сжала ткань.

Что же с тобой случилось, детка? Я ведь не твоя мама. Просто первый человек, который встретился тебе в тёмном лесу. Почему ты хватаешься за меня, словно я твоё единственное спасение?

– О-о, спасибо за помощь! Я уже не знала, куда деть это полотенце. Как хорошо, что у меня есть ты, – преувеличенно восхитилась я.

Однако девочка поверила. И даже перехватила холстину так, чтобы её край не стелился по траве. На траву немедленно опустился другой край, но это было неважно. Главное, она осознала, что выполняет важное и полезное дело.

Я выдохнула и уже обеими руками принялась за платье. К счастью, оно оказалось домашним. То есть было похоже на халат, но с большим запасом ткани, которая оборачивалась вокруг тела. А в небольшие петли продевался пояс, удерживая всю конструкцию.

Если бы это было платье для выхода с рядом крючков или пуговиц на спине, снять его самостоятельно я бы не сумела. А о корсете вообще страшно подумать. Наверное, будь я в него засунута, не пережила бы сегодняшний день.

Хотела бросить платье в воду у берега, чтобы размочить засохшую кровь. Но девочка протянула за ним руку. Пришлось отдать, я же просила её о помощи. Потом постираю.

Сорочку снимать не стала. Так и ступила в воду. Прохлада окутала уставшие ноги, оказавшись даже приятной. Сделав несколько осторожных шагов, убедилась, что глубина доходит лишь до колена, и присела.

Холод выбил дух из утомлённого тела. Адреналин подскочил до невероятных высот. Я вылетела из воды, резко выдохнув и ошалело уставившись на малявку.

До моего слуха донёсся странный звук. Мне понадобилось время, чтобы понять – девочка смеётся. Это было до того замечательно, что я могла обсыпаться льдом, лишь бы это мгновение длилось подольше.

Чудесный смех. Просто невероятно чудесный смех.

Я и сама улыбнулась.

– Тебе смешно, да? А если я тебя схвачу и тоже искупаю в холодной водичке?

Малявка покачала головой и сделала шаг назад. Смеяться она перестала. Однако затравленное выражение ушло с её лица. И это было уже немало.

Я стянула мокрую сорочку, бросила в воду и как следует потопталась по ней, изображая пантомимы. Вряд ли она поняла, что именно я пытаюсь показать, но смотрела с любопытством, хотя больше и не смеялась.

– Ты точно не хочешь искупаться? Водичка волшебная, – я соединила подушечки пальцев и изобразила поцелуй. – Холоднющая, как жаба.

Малявка снова покачала головой.

– Хорошо тебе, а я грязная, мне нужно вымыться, – я демонстративно вздохнула.

Оставив в покое сорочку, сорвала пучок травы и начала тереть кожу. Особенно шею, плечо и грудь, куда натекла кровь из раны на лице. Пришлось зайти чуть глубже, чтобы промыть волосы. Устав наклоняться вперёд, я набрала воздуха и присела, полностью скрывшись под водой.

С полминуты, пока хватало дыхания, тёрла кожу головы и волосы, смывая с них кровь и пыль. А затем встала, набрать ещё воздуха.

Поднимаясь, я услышала протяжный скрип. Следом за ним испуганный вскрик и тонкий детский голосок, который спросил:

– Qui est là?11
  – Кто там?


[Закрыть]

Девочка тут же обернулась ко мне. Глядела на меня огромными напуганными глазищами, пытаясь понять – слышала я или нет. Это был французский. Я не сильна в произношении. Однако то, что, перепугавшись, она заговорила не по-русски, многое объясняло.

– Ты француженка? – спросила я.

Малявка уронила вещи и, скрыв лицо в ладонях, расплакалась.

– Всё хорошо, маленькая, не плачь, я тебя не обижу, – выбралась из воды и, опустившись на колени, обняла её.

Она доверчиво уткнулась мне в грудь и заплакала. Слёз накопилось немало. Они всё лились и лились, а я аккуратно поглаживала ребёнка по волосам, тихонько напевая. Это помогло. Через несколько минут она начала всхлипывать и шмыгать носом.

Я подняла с травы упавшие вещи и подставила малышке.

– Нужно высморкаться. Умеешь?

Она удивлённо посмотрела на меня, а затем кивнула.

– Тогда покажи.

И лишь когда девочка это сделала, я поняла, почему она удивилась. В качестве носового платка я предложила ей подол своего платья. Хорошо хоть там не было крови.

Лёгкий ночной ветерок ласкал обнажённую кожу, гоняя по ней волны мурашек. Я отыскала в траве холстину и обернула вокруг тела. Не скажу, что стало намного теплее, но надеть обратно платье я не могла. Попрошу у Лукеи что-нибудь накинуть. Или в одеяло завернусь, пока одежду не выстираю.

Сорочка бледной утопленницей плавала посреди пруда. Мысль, что придётся за ней лезть, не слишком грела. Однако в моём положении не стоит разбрасываться одеждой. Тем более уже выстиранной.

– Как тебя зовут? – спросила я малявку. Раз она может говорить, пусть и по-французски, значит, может назвать своё имя.

– Мари, – тихо ответила она, снова замыкаясь в себе.

– Мари, – протянула я. – Мария. Красиво. Можно я буду звать тебя Машенька? Это имя девочки из одной сказки, я обязательно тебе её расскажу. Договорились?

Малышка кивнула. Я слегка схитрила, спрятав первый вопрос за вторым. Но сейчас не время использовать иностранное имя. Не после того как французские солдаты наведались в Васильевское, уничтожая всё и вся на своём пути.

А с девочкой сначала нужно разобраться. Возможно, она дочь какого-нибудь князя или графа. В начале девятнадцатого века русская аристократия говорила на французском языке. По крайней мере, высшая знать.

Провинциальные дворяне в основном использовали «смесь французского с нижегородским», как метко выразился Александр Сергеевич, который Грибоедов. А мы – на Смоленщине. Откуда здесь могла взяться маленькая девочка, говорящая по-французски – тот ещё вопрос.

В общем, малышке лучше и полезнее побыть пока Машей. Или даже Марусей.

– Постой тут ещё немного, я выловлю свою сорочку, ладно?

Она снова кивнула, подбирая с земли моё платье и прижимая к себе. Я вздохнула. Надеюсь, этот кошмар скоро закончится. Хочу проснуться дома, в своей кровати, а не вот это вот всё.

Скрывать крестьян от французов. Скрывать девочку от крестьян. Надеюсь, моё подсознание больше не подкинет мне неожиданностей. Можно уже перейти к другой фазе? Без постоянного страха за чьи-нибудь жизни.

Бурча про себя, я задрала холстину повыше, чтобы не замочить, и побрела на середину пруда. Вода больше не казалась приятно прохладной. Она была неприятно холодной. Мне хотелось скорее отсюда выбраться и согреться у костра.

Едва я ухватила сорочку, как со стороны мельницы раздался скрип дерева. Последовательный, будто кто-то шёл по рассохшимся доскам.

Маруся тоненько вскрикнула и обернулась ко мне.

За мельницей что-то грохнуло. То ли сорвался кусок черепицы. То ли кто-то споткнулся.

Малявка попятилась. Мне показалось, она собирается бежать.

– Стой там! – велела я громким шёпотом. – Жди меня!

А сама, взбивая волны, помчалась к ней. Так быстро, насколько могла. Возможно, это Лукея или Евсей пошли нас искать. Если Мари заговорит, все узнают её секрет. И я не могу спрогнозировать, как поступят мои крестьяне. Испуганный голос Спиридоновны, предупреждавший, что в лесу меня поджидает мавка, всё ещё стоял в ушах.

– Машуня, – я присела перед ней и зашептала. – Только ни с кем не разговаривай, хорошо? Даже со мной. Ты правильно делала, что молчала всё это время. Никто не должен знать. Продолжай молчать, ладно?

Кажется, я напугала её ещё сильнее. Но у меня не было выбора. Как иначе донести до неё опасность?

Я наскоро отжала сорочку и натянула на себя прямо поверх холстины. А затем надела платье. Всё сразу промокло. Было холодно и неприятно. Однако встречать незваного гостя полуголой я не собиралась.

Одной рукой схватила фонарь, другой – стиснула ладошку Мари. Двинулась вдоль мельницы, собираясь посмотреть, кто тут ходит среди ночи.

Когда мы добрались до места, где была примята трава и просматривалась тропинка, протоптанная нами, Маша потянула меня к лагерю.

– Хочу посмотреть, кто прячется за мельницей, – прошептала я. – Ты можешь подождать здесь. Или пойти к костру. Там бабушка Лукея сварила кашу.

Огонь озарял поляну перед сараем и был хорошо виден отсюда. Не заблудишься.

Мари замотала головой. Оставлять меня она не собиралась.

– Тогда идём.

Мы проделали с полсотни шагов, дойдя до угла мельницы. Я остановилась. Обернулась к малявке, приложив палец ко рту. А затем резко выглянула из-за угла, выставив перед собой фонарь.

Мне открылось душераздирающее зрелище – лисица, держащая в пасти обвисшую тушку дикой утки. Услышав движение, хищница бросилась наутёк. Однако добычу не выпустила.

От облегчения я рассмеялась.

– Это лиса, Маруся, представляешь? Обычная лиса. Она ходила по скрипучим сходням, а потом поймала утку. Больше здесь никого нет.

А я от испуга напялила на себя мокрую одежду. И теперь дрожу от холода и пережитого страха.

– Пойдём к костру. Нам с тобой нужно поесть и ложиться спать.