Читать книгу "Две усадьбы и одна попаданка"

Лилия Орланд
Две усадьбы и одна попаданка

Глава 1

– Барышня проснулася! Проснулася барышня! – голоса двоились, продолжаясь гулом в голове.

В глазах плясали размытые фигуры, окружённые светящимися линиями. Будто солнечные зайчики. Я пару раз моргнула, чтобы зрение прояснилось, но ничего не вышло. Фигуры исчезли.

К тому же вместо палаты интенсивной терапии, где я должна была очнуться после операции, мне мерещилась незнакомая комната. Причём, старинная. Я такой никогда не видела, разве что мельком в историческом фильме, который сразу же и переключала, потому что любила детективы с боевиками.

А тут покрывало с вышитыми цветочками, занавески с оборками лентами завязаны, скатерть с кистями до пола. На ножках стульев – звериные морды, зеркало в тяжёлой раме. В общем, больше похоже на музей, чем на жилую комнату.

Только одно здесь не вписывалось в экспозицию – я.

По неизвестной мне причине я лежала на высокой кровати под тем самым вышитым покрывалом.

О голосах вспомнила, лишь когда они снова зазвучали. Уже за дверью. Тот, высокий женский, что кричал про барышню, и второй – пониже, похожий на мужской. Слов я не разобрала, но говорили взволнованно.

Может, это музейные смотрители? Возмущаются, что я забралась на экспонат.

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и я напряглась. Как объяснить своё пробуждение под покрывалом с цветочками, не имела понятия. Однако нужно что-то срочно придумать, не хватало ещё, чтобы полицию вызвали.

В комнату заглянул седовласый мужчина с округлым лицом и добрыми глазами. Увидев, что я на него смотрю, он зашёл внутрь.

– Софьюшка, доченька, живая, – лицо мужчины искривилось, словно он собирался заплакать.

Я заметила, что незнакомец одет тоже по-старинному, под стать комнате. Светлый камзол или сюртук (признаюсь, не сильна в исторической моде), жилет в тон на больших круглых пуговицах. У рубашки смешной воротник, и рукава расклешённые достают до середины пальцев. Ещё и штанишки короткие, чуть ниже колена, а из-под них чулки торчат белые.

Как он в такой одежде что-то делает?

Хотя если это сотрудник музея, его работа – развлекать посетителей. Когда домой идёт, в нормальное переодевается.

Да и на голове у него наверняка парик, а бакенбарды с усами – приклеенные.

– Софьюшка, скажи хоть словечко отцу своему, – умолял актёр, – уж полгода голосочка твоего не слышал.

Похоже, это какая-то театральная постановка. И я в главной роли. А может, это сон? Говорят, некоторым под наркозом снится всякое.

Это было самое логичное объяснение, которое разом объясняло все нелогичности. И раз это сон, можно не бояться полиции и смело подыграть актёру.

Только что ему сказать? Я разомкнула губы и поняла, что они пересохли.

– Пить, – попросила я.

Если б не сама произнесла, ни за что не сумела бы разобрать это слово. Потому что изо рта у меня вырвался звук, похожий на хриплое воронье карканье. Пить и правда хотелось ужасно. Так, словно бы полгода во рту ни капли воды не было.

– Феклуша! Неси воды! Да не холодной! – закричал актёр, а сам присел на край постели.

При этом смотрел на меня так, будто и правда дочь его родная, которую шесть месяцев не видел. Вот умеют же некоторые играть настолько правдоподобно. А я вообще лишена актёрского таланта. По моему лицу сразу всё понятно, даже если не особо желаю делиться эмоциями.

В комнату забежала остроносая девушка с длинной косой и большими, широко распахнутыми глазами, из-за чего у неё было наивное, даже слегка глуповатое выражение лица. Одета тоже под старину – длинный сарафан поверх рубахи. Ткани в натуральных цветах, и вышивка чудесная – красные петухи или собаки, я сходу не разобрала.

Феклуша принесла деревянный ковш, наполненный водой. Протянула мне.

– Дура ты, Фёкла, – осадил её мужчина, которого мысленно я начала называть «папенькой», ну как он меня доченькой, – ты чего барышне в лицо ковшиком суёшь? Не себе, чай!

– Ой, простите, Осип Янрич, не сообразила маленько, больно торопилася, сейчас чашечку барышнину принесу.

Бухнула на столик ковш, так, что брызнуло в разные стороны. И умчалась.

– Вот егоза бестолковая, – вздохнул папенька.

– Ничего, я из ковшика попью, – просипела с трудом. Близость воды сделала жажду невыносимой.

– Как скажешь, Софьюшка, – папенька засуетился. – Вот, на, попей, голубушка.

Поднёс воду почти к самому лицу, мне оставалось только приподняться и протянуть руку. Однако я не смогла этого сделать. Ни руки, ни ноги, ни всё остальное у меня не шевелилось. Я что, парализована?

От страха задышала часто, захныкала.

– Что такое, Софьюшка, где болит? – забеспокоился Осип Янрич. Кажется, так его называла девушка? Какое странное имя.

В комнату влетела Фёкла с изящной чашечкой.

– Вот, барин, – она улыбнулась, не подозревая, что ситуация снова переменилась.

– Феклушка, бестолочь, куда ты суёшь свою чашку! – отмахнулся папенька. – За лекарем послали?

– Ой, не знаю, Осип Январич, – большие глаза распахнулись ещё шире.

– Так что ж ты стоишь тут, дурында? Иди да узнай, а то и отправь Антипку. Скажи, барин велел воронка седлать, да пускай мчится во весь опор.

Феклуша быстро присела и снова убежала, топая пятками по доскам пола.

– Ничего, Софьюшка, сейчас Михайло Кузьмич приедет, поможет тебе. На, попей пока.

Осип Январич (как Фёкла в этот раз произнесла его имя) зачерпнул чашечкой воды и, приподняв мне голову, поднёс к самым губам. Я сделала глоток, другой и закашлялась.

– Ну всё-всё, – папенька отпустил мою голову, и она бессильно упала обратно на подушку.

Я закрыла глаза, пытаясь справиться со страхом. Неужели меня парализовало после операции?

Или ещё хуже – я впала в кому. Потому и проснулась в старинной комнате среди странно одетых незнакомцев.

До приезда доктора папенька сидел со мной, гладил по руке, убеждал, что всё будет хорошо. А потом уснул в кресле.

Сейчас бы потихоньку убраться отсюда, но тело мне по-прежнему не принадлежало. Только глаза двигались, и я снова и снова обегала взглядом комнату, рассмотрев все детали, доступные из моего положения.

Доктор приехал часа через два. Я успела вдоволь напаниковаться, а папенька – выспаться.

– Осип Януарьевич, слышал, у вас радостная весть, – в комнату вошёл крупный мужчина, одетый в такие же короткие штанишки и сюртук, только тёмного цвета.

На толстяке старинная одежда смотрелась ещё более нелепо, чем на папеньке. Зато отчество его наконец узнала. Януарий – интересное имя. Никогда прежде не слышала.

– Михайло Кузьмич, как хорошо, что вы приехали! – папенька вскочил из кресла, бросился к доктору, чтобы схватить за руку и потащить к постели. То есть ко мне. – Софьюшка-то моя проснулась, а встать не может, даже ручку поднять. Смотрит только глазками своими, вон.

Осип Януарьевич всхлипнул. Но я глядела на доктора, который поставил чемоданчик и подсел ко мне. Проверил зрачки, сосчитал пульс. Посгибал руку, сначала запястье, затем локоть и плечо. Подержал на весу – и отпустил.

Долю секунды мне казалось, что вот оно, свершилось! А потом рука безвольно упала на одеяло.

– Что со мной? – сипло спросила я, чувствуя, как по щекам стекают предательские слёзы.

– Ну-ну, не плачьте, голубушка, Софья Осиповна, – доктор накрыл мою ладонь и слегка похлопал по ней. – Поставим мы вас на ноги. Будете снова бегать и верхом кататься…

– Ни за что! – перебил его папенька. – Больше никакой верховой езды! Или вы смерти моей хотите, Михайло Кузьмич?

– Прощения прошу, запамятовал, что Софья Осиповна с лошадки своей упала. Да, батюшка ваш прав, не след вам теперь верхом кататься, для того дрожки есть.

Всю эту тарабарщину про дрожки и лошадок я пропустила мимо ушей. Выделила главное.

– Я буду ходить?

– Разумеется, Софья Осиповна. Мускулы ваши, пока вы спали, пребывали в ненадобности, вот и забыли, как ручки ваши и ножки держать. Мы им напомним, они снова силою нальются.

– Это как? – папенька нависал над нами, стараясь не пропустить ни слова, ни движения.

– А вот так, – доктор опять взял мою руку, начал сгибать и разгибать. Велел: – Теперь упирайтесь, Софья Осиповна, в ладонь мою.

Я сделала, как он сказал, и почувствовала слабый отклик в руке.

– Кажется, что-то есть, – растерянно улыбнулась я, испытывая жгучую надежду, что всё-таки сумею встать с этой кровати.

– Вот видите, – доктор отреагировал ответной улыбкой, передавая её папеньке. – Надобно разминать все члены и делать ежедневные упражнения. Я научу вашу горничную, а сам буду приезжать, проверять.

– Вы уж, Михайло Кузьмич, подзадержитесь у нас на денёк-другой, я в долгу не останусь, – запереживал папенька.

– Разумеется, голубчик, – толстяк кивнул. – Как улучшения наметятся, так и уеду. А до тех пор сам буду наблюдать за Софьей Осиповной.

– Феклуша! – крикнул папенька.

Тотчас, будто ждала за дверью, заскочила девушка в сарафане.

– Иди, учи упражнения, что Михайло Кузьмич покажет. Потом сама барышне делать будешь.

– Ага, – охотно кивнула Фёкла и просочилась между папенькой и доктором, поближе ко мне.

Михайло Кузьмич принялся показывать движения на моей второй руке. Осип Януарьевич не отходил, мешался, загораживая горничной обзор и тяжело вздыхая.

– Переживаю я, Михайло Кузьмич, справится ли Феклуша с таким ответственным делом? Больно бестолковая девка она у нас.

– Ничего, тут дело нехитрое, требует регулярности и методичности. Да и я буду присматривать на первых порах. А ну-ка, Феклуша, повтори.

Она схватила мою руку и принялась усердно крутить в разные стороны. Только в отличие от аккуратных действий врача, нещадно дёргала, стараясь завершить поскорее.

– Больно! – возмутилась я, чувствуя, как в мышцы впиваются сотни тоненьких иголочек.

– С ручками покамест закончим, – остановил её Михайло Кузьмич, а затем обратился ко мне: – Мы с Осипом Януариевичем сейчас покинем вас, а Феклуша продолжит упражнения с ногами. И помедленнее, милая, ты ж не хочешь барышне ноги оторвать?

– Не, – хмыкнула Фёкла, приняв его слова за шутку.

А я всё более убеждалась, что девушка – прекрасная актриса. Так непосредственно играть недалёкость – это надо уметь. Я едва не поверила, что Феклуша на самом деле глуповата.

Пока она разминала мои ноги, приходилось постоянно её тормозить.

– Медленнее, осторожнее, не дави так сильно, – сама того не заметив, я начала говорить больше одного-двух слов за раз. А когда Феклуша меня усадила и начала сгибать в разные стороны, я даже на неё покрикивала.

В общем, её помощь приносила немалую пользу. Но, когда она наконец оставила меня в покое, я чувствовала себя так, словно по мне несколько раз проехался асфальтоукладчик. Иголочки теперь кололи везде, даже в таких местах, о которых прежде я и не задумывалась.

Завершив экзекуцию, Феклуша сообщила с той же улыбкой:

– Сейчас покушать вам принесу, барышня. Анфиса бульончику ужо наварила.

– Погоди, – я не позволила ей умчаться по обыкновению, – помоги мне сесть сначала.

Горничная послушно усадила меня, подложив подушки, чтобы я не завалилась набок, и убежала. Я осталась одна.

В том, что мне приходится участвовать в странном спектакле, я уже сомневалась. Физические ощущения сложно подделать, к тому же так правдоподобно. Онемение конечностей, невозможность поднять голову.

Я же видела, что не связана, просто почти не чувствую своего тела. В актёрстве этих людей я тоже начала сомневаться.

Папенька искренне переживал за меня, доктор желал помочь, а Феклуша была исполнительна до раздражения.

Так куда же я попала?

Глава 2

Бульоны и упражнения медленно, но верно делали своё дело. Через два дня меня вывели на террасу. Хотя, скорее, вынесли, потому что ноги ещё плохо слушались, и стоять я не могла.

Зато сидела почти уверенно. Меня разместили в удобном кресле. Фёкла укутала ноги вязаным пледом и оставила в одиночестве.

Майское солнышко пригревало, настраивая на мирный лад. Если поначалу я боялась, что попала к маньякам или в какую-нибудь секту, то сейчас успокоилась. Мне искренне желали помочь, делали всё для моего комфорта.

Я смотрела на реку, на сочные луга, раскинувшиеся за ней. В отдалении виднелась небольшая деревенька с мельницей, крылья которой вращались от ветра.

Определённо, я нахожусь в России, где-то в средней полосе. Это легко – здесь все говорят по-русски, и природа в начале мая только пробуждается. Листочки на берёзах светло-зелёные, ещё не до конца раскрылись.

Я вспомнила и мысленно разложила все факты, которыми обладала. Последнее, что помню, медсестру, велевшую считать от десяти до одного. Кажется, на семи или шести я уснула.

Думаю, я знаю, что со мной произошло. Только поверить в это непросто. Похоже, операция пошла не по плану, и я умерла. А очнулась здесь, в теле другой девушки. По рассказам папеньки и доктора, Софья упала с лошади. Значит, тоже не повезло.

Надеюсь, мы просто поменялись. И она проснулась в моём теле, раз уж подобная практика существует. О плохом думать не хотелось.

Но я оказалась не в современной России. По одежде и разговору похоже на девятнадцатый век. Значит, я угодила в прошлое? Лет так на двести назад. А Софья, если мы и вправду поменялись, оказалась в будущем.

На самый сложный вопрос: что теперь делать? Ответа я так и не нашла. Смогу ли вернуться обратно в свою жизнь? И хочу ли туда возвращаться?

Что меня ждало там? Одинокая жизнь и вечные дедлайны. Я ведь терпела боль в животе, потому что у нас горели сроки. Нужно было сдавать объект, и я решила переждать пару дней на обезболивающих. Оказалось, аппендицит переждать нельзя.

А здесь мне даже понравилось. Папенька меня любит. Обо мне заботятся. Ладно, не обо мне, а о Софье, но ведь она теперь – это я. И никуда не денешься.

Ещё бы руки-ноги и прочие конечности начали меня слушаться.

Доктор уверял, что мышцы ослабели от долгой неподвижности. Но мне казалось, дело ещё и в том, что это тело изначально не моё. Вот мы и привыкаем друг к другу понемногу.

Себя новую я ещё не видела. Если честно, боялась. Вдруг не понравится? Или не смогу принять своё новое отражение?

Ничего, подожду, спешить мне некуда.

– Ты не замёрзла, душа моя? – на террасу вышел Осип Януариевич.

– Нет, – мысленно я называла его папенькой, а вслух пока не могла.

Но он и не требовал. За эти дни я поняла, что отец Софьи – добрейший человек. Он никогда не повышал голос, был ласков и внимателен. Даже на Феклушу, которая и впрямь оказалась недалёкой, ни разу не сорвался.

– Хороший денёк сегодня, прогуляться бы, – мечтательно протянул он.

– Так прогуляйтесь, – вздохнула. Сама бы тоже не отказалась.

– Подожду, пока ты выздоровеешь, Софьюшка, вместе и прогуляемся, – улыбнулся папенька.

Во взгляде ни тени сомнения, что так и будет. Я ответила ему слабой улыбкой. Мне б такую уверенность. Впрочем, он едва не потерял единственную дочь, у него есть все причины для оптимизма.

Через неделю я уже ходила. Медленно, осторожно, придерживаясь за стеночки, но сама.

Сегодня я отказалась от помощи Феклуши. Насмотрелась, как она меня одевает. Ничего сложного в этом наряде не было. Я уже почти привыкла.

Самой вышло едва не втрое дольше, но я чувствовала себя, будто совершила подвиг. В прямом и переносном смысле: гордилась своей самостоятельностью и зверски устала. А ведь ещё только утро. И одевалась я не просто так, а чтобы идти в столовую.

Сегодня мы впервые завтракали вместе с папенькой.

И раз в моей жизни начинается новый этап, я решила, что пора познакомиться с новой собой. Не то чтобы я уже готова посмотреться в зеркало и признать новые реалии, однако и тянуть дальше нет смысла.

Я решительно направилась в небольшую смежную комнату, служившую Софье гардеробной. В смысле потащилась вдоль стены, чтоб опереться на неё, если вдруг ноги подведут.

Прежде я сюда не заходила. Феклуша сама таскала мне платья. Всегда приносила несколько нарядов, и обычно я кивала на первое, что видела.

Лишь сегодня озаботилась выбором.

В гардеробной висело большое зеркало в массивной раме. Я остановилась в нескольких шагах от него, собираясь с духом. А затем подняла взгляд.

В мутноватой поверхности отражалась юная девушка с невероятными волосами насыщенно-рыжего цвета. Небольшой вздёрнутый носик, пухлые губы, длинная шея. И глаза красивые, только цвет их я так и не определила. То ли зелёные, то ли серые. Радужка неуловимо менялась, стоило слегка повернуть голову.

Зря я переживала. Софья мне понравилась. А главное, она была лет на десять моложе меня прежней.

– Надеюсь, ты не сильно разочаровалась, увидев, что твоему новому телу под тридцатник? – спросила я у отражения.

Затем улыбнулась ему, наблюдая, как незнакомое пока лицо озаряется улыбкой. Ничего, я привыкну. Ведь это теперь моя жизнь.

А потом направилась в столовую. Меня ждали папенька и завтрак.

Столовая мне понравилась. Большая, просторная и светлая, благодаря панорамным окнам, открытым по случаю тёплого утра.

Я уже почти привыкла к музейным интерьерам этого дома. Поэтому без лишнего пиетета села на изящный стул с выгнутыми ножками, украшенными фигурами зверей.

К тому же пахло в столовой не вековой пылью экспонатов, а свежими булочками с корицей. На столе, накрытом белой скатертью, стоял изящный фарфоровый сервиз с весёленькими незабудками. На тарелках лежали учуянные мною булочки, стопка блинов, горка оладий. В розетках я разглядела сливки, мёд и несколько видов варенья.

– Как спалось, Софьюшка? – поинтересовался Осип Януариевич, закладывая за воротник льняную салфетку и расправляя её на груди.

– Благодарю, хорошо.

Я смотрела на свою салфетку и не знала, как поступить. У платья довольно глубокий вырез. Если последую примеру папеньки, может случиться конфуз.

– Что ты так глядишь на эту салфетку? Как будто забыла, что с ней делать?

Папенька заметил мою заминку. А я поняла, что это выход.

– Кажется, я и впрямь забыла, – подняла на него растерянный взгляд.

– Софьюшка, да как же это? – Осип Януариевич забеспокоился. – Совсем, что ль, ничего не помнишь?

– Не то чтобы совсем, – я решила не перебарщивать с амнезией, – но некоторые предметы словно впервые вижу.

– Что ж такое! Одна напасть за другой! – папенька расстроено махнул рукой, задев салфетку, которая повисла у него на груди печальной тряпочкой.

– Не переживайте, папенька, – я думала, придётся себя заставлять, но слово вылетело само. – Это тоже пройдёт.

– Ох, Софьюшка, – вздохнул он. – Хочется мне, чтоб ты у меня выздоровела скорей и хохотала как прежде. Ты ж такая озорница была, а сейчас что? Бледная, тихая, печальная, как будто и не ты вовсе.

Я стала ещё бледнее и тише. Неужели догадался?

Однако Осип Януариевич не спешил обвинять меня в подмене и звать людей, чтобы скрутили и отправили в полицию. Вместо этого он решил:

– Завтра Потапа за лекарем отправлю. Пусть Михайло Кузьмич посмотрит тебя. Вдруг тебе хужеет.

– Так он два дня назад у нас был, – я слегка осмелела, – сказал, что иду на поправку.

– Пусть глянет на всякий случай, сердце у меня не на месте, Софьюшка, – он снова вздохнул. – Как матушка твоя померла, ты одна – мне утешение. Не приведи Господь, с тобой что случится опять…

Он печально покачал головой. А я, вдруг поддавшись неведомому порыву, встала со своего места, обошла стол и склонилась к Осипу Януариевичу. После секундной заминки обняла за шею.

Он всхлипнул. А затем сжал мою руку.

– Ну вот, узнаю свою Софьюшку, а то как неродная. Всё сидела и смотрела только, думал уж, и меня позабыла.

– Ну что вы, папенька, разве вас можно забыть?

Я ощутила, как подступают слёзы, так жалко стало несчастного. Сначала потерял жену, потом – дочь. Может, я и выгляжу, как она, но его отцовское сердце чувствует во мне чужого человека.

А ведь у меня тоже кроме него никого нет. Ни одной родной души. Чем не причина поддерживать друг друга?

– Ну пόлно, пόлно, доченька, – Осип Януариевич легонько похлопал меня по руке и снова всхлипнул, – совсем растрогала старика.

– Вы не старик, папенька, – с каждым разом называть его так становилось всё легче, – вы у меня ещё о-го-го. Завидный жених.

Я вернулась на своё место. А папенька вытирал салфеткой покрасневшие глаза. Только теперь он не плакал, а смеялся.

– Шутница ты, Софьюшка. Умеешь отца развеселить.

Я не стала убеждать его, что вовсе не шутила. Только про себя подумала – почему бы и нет? Обживусь здесь, присмотрюсь к соседкам. Может, и найдётся подходящая женщина. Осипу Януариевичу необходимо встряхнуться. Совсем он захирел. А ведь ему немногим больше сорока, как я недавно выяснила. Жить ещё да радоваться.

В общем, придётся брать дело в свои руки.

Я улыбнулась своим матримониальным замыслам относительно ничего не подозревающего папеньки. А он заметил.

– Возвращается моя Софьюшка, но за Михайло Кузьмичом всё равно пошлю. Чтобы спать спокойно, – и тут же прокричал: – Егорий, подавай кашу. Небось, простыла уже.

В столовую просочился пожилой мужчина, строго одетый – в чёрный камзол с длинными фалдами или это фрак? Худой, высокий, с длинным носом и выпирающей нижней челюстью. Борода и усы были аккуратно подстрижены.

Одним словом, выглядел Егорий весьма прилично и даже строго.

Он принёс поднос с двумя тарелками. Каждая была накрыта фарфоровой крышкой с теми же незабудками. Лакей поставил тарелку отцу, затем мне. Снял крышки, поклонился, пожелав приятного аппетита, и чинно удалился.

В тарелке оказалась овсяная каша. Сваренная на молоке, с кусочками сухофруктов и ягод, тающим в центре ярко-жёлтым маслом. Кашу на завтрак я прежде не ела, но тут не смогла устоять. Слишком вкусно пахло.

– Блиночками, блиночками кашку закусывай и оладушками, – посоветовал папенька. – Анфиса наша для тебя старалась. Говорит, дескать, чтоб барышня скорей выздоравливала надо хорошо ей кушать. А то на бульонах жидких с курятиной далеко не убежишь.

Я послушно взяла тонкий, едва не просвечивающийся блин, свернула в трубочку и обмакнула в сливки. Очевидно, здесь считают, что именно это и есть полезная для здоровья еда. Не удивительно, что папенька у меня приятной глазу округлости. А доктор так и вообще стремится к идеальной фигуре, которой в математике считается шар.

Мне придётся как-то контролировать калории, чтобы и самой не стать идеально круглой. Но это потом. Сейчас мне надо выздоравливать. Поэтому я потянулась за оладушком.