Читать книгу "Попаданка на службе Российской империи-1: Перевёртыш"

Лилия Орланд
Попаданка на службе Российской империи-1: Перевёртыш

Глава 1

Запястья обожгло, выдернув меня из темноты. Я застонала и распахнула глаза. На секунду изумление затмило боль. Вместо палаты хосписа, где я доживала последние дни, пока «рак» съедал меня заживо, оказалась на вымощенной булыжником улице.

Вокруг столпились люди в странной одежде, словно из исторического фильма. Они что-то кричали, указывая на меня пальцами. Я не слышала слов, но искажённые лица говорили сами за себя. В них пылала ненависть, таилась брезгливость, а ещё мелькал страх.

Я понимала, что это бред, вызванный затуманенным болью мозгом, но слишком уж он был жуткий. А ещё реалистичный. Я чувствовала запах пота и чеснока, идущий от этих людей.

Кисти снова пронзило острыми раскалёнными спицами. Я застонала от боли. Внезапно скрючило уже пальцы. Я поднесла ладони к лицу, не понимая, что происходит.

И закричала от ужаса.

Потому что вместо своих рук я глядела на мерзкие звериные лапы с огромными загнутыми когтями.

– Ведьма! – закричал кто-то высоким противным голосом.

И вокруг подхватили:

– Ведьма!

– Сжечь ведьму!

– Убить её!

А затем в меня полетели камни. Сначала мелкие – для потехи. Потом крупнее – проверить, сумею ли постоять за себя. И когда я сжалась, прикрыв голову руками, толпа взревела, осознавая мою полную беззащитность.

И обезумела от жажды крови.

Моей крови.

На меня обрушился град ударов. Настоящих, ощутимых, весьма болезненных ударов, вовсе не похожих на игры угасающего разума.

Я чувствовала, как лопнула кожа на спине, как треснула кость предплечья. Кровь лилась по моему изувеченному телу. А я молилась лишь о том, чтобы этот кошмар скорее прекратился.

Моя просьба была услышана. Свет померк, и я уплыла в темноту.

Однако оказалось, что это ещё не конец. Я снова очнулась. На этот раз в помещении – тёмном, мрачном и сыром. Единственный источник света, тусклый и дрожащий, виднелся сквозь решётку вдали.

Решётка? Темница? Похоже, мой мозг считает тело тюрьмой и желает скорей освободиться. В этом мы солидарны. Я устала мучиться от боли и тоже хотела освобождения.

Двинула рукой, нащупывая кнопку вызова сестры. Точнее – попыталась это сделать. Заведённые вверх запястья обхватили железные обручи. Сдавили, не позволяя шевельнуться.

Ещё один обруч удерживал шею, другой – талию. И щиколотки тоже сжимали металлические кандалы.

Всё тело затекло от неудобной позы. Больше всего страдали задранные руки, которые затекли и ужасно ныли. Но главное – я больше не чувствовала той жуткой, лишающей сознания боли. Ни переломов, ни кровотечения, ни рассечённой до костей плоти.

Ещё раз убедилась, что всё происходящее – лишь плод моего воображения. А значит, руки вовсе не затекли. Я даже не в тюрьме. Я просто придумала это, сама того не понимая.

Прикрыла глаза, надеясь избавиться от фантазии или уплыть в другой сон, более приятный, чем этот. Но сознание, как назло, оставалось ясным. И физические ощущения никуда не делись. Ломило кисти, лишённые кровотока. Бёдра холодил каменный пол. Во рту пересохло от жажды. Смрадный воздух, проникая в лёгкие, вызывал головокружение и тошноту.

В отдалении то и дело звучали стоны и плач других заключённых. Значит, я не единственная узница в этом чистилище.

Время тянулось ужасно медленно. Иногда я уплывала в полудрёму, но снова просыпалась в той же темнице.

– Ваше высокородие, – расслышала торопливое, – страшная она, аж жуть берёт. Мы соли на порог насыпали, святой водой полили, да молитву отвращающую каждый час читаем, как колокол бьёт. И всё ровно к ейной двери подходить страшно. Хучь её и заковали, а всё одно – ведьма.

– Спасибо за предупреждение, – ответил негромкий, спокойный голос. – Покажи её камеру.

Я не знала, кто эти люди и о ком они говорят, но их диалог вносил хоть какое-то разнообразие в мрачную тишину этого места. А когда источник света начал приближаться к решётчатому окошку на двери, даже приободрилась, потому что сумела немного разглядеть темницу, в которой была заперта. Каменные стены и пол, деревянная дверь – ничего особенного. Однако после многих часов темноты это радовало глаз.

Но лишь до тех пор пока шаги незнакомцев не замерли у моей двери. Загремел ключ, открывая замок. Открылась дверь, и меня ослепило светом фонаря. Я зажмурилась. Ещё бы и голову отвернула, но обруч держал крепко.

На несколько долгих мгновений воцарилась тишина. А затем негромкий голос велел:

– Сними с неё кандалы.

– Ваше высокородие… – возразил торопливый, принадлежащий, скорее всего, тюремщику.

– Сними, – повторил гость так же тихо, но в его тоне послышалась угроза.

Я открыла глаза и часто заморгала, привыкая к свету масляной лампы. Через пару минут она покажется мне тусклой и чадящей, но сейчас словно солнце взошло в моей темнице и осветило всё вокруг.

Я увидела, что ко мне приближается крупный мужик с неопрятной бородой. Его маленькие глазки смотрели настороженно. В одной руке он держал связку ключей, в другой – длинный мясницкий нож. Словно собирался защищаться.

От меня?

Судя по тому, как медленно и осторожно мужик подходил, он действительно меня боится. Это вызвало усмешку. Я и прежде, в расцвете сил, не представляла угрозы, а уж теперь и подавно.

– Чё скалишься, ведьма?! – тюремщик испуганно замер и, выругавшись, обернулся к тому, кто стоял у него за спиной: – Ваше высокородие, гляньте, как ухмыляется, точно задумала недоброе.

Ответа он не получил и, тяжело вздохнув, приблизился ко мне вплотную.

– Если дёрнешься, перережу горло, – предупредил мужик, поднося нож к моему лицу. – Поняла?

Поняла. Такое сложно не понять.

Ответить не вышло, не смогла вытолкнуть ни слова из пересохшего рта. А кивнуть не позволил обруч, крепко держащий горло. Поэтому я согласно моргнула, продолжая напряжённо следить за движениями тюремщика. Опасалась, что он нарушит своё слово и всё равно убьёт меня.

Лишь когда звякнул ключ, и щёлкнул, открываясь, замок, я поняла, что всё по-настоящему. С меня снимают кандалы.

Ослабевшие руки безвольно упали на каменный пол, но я почти не чувствовала боли, настолько они занемели. Следом разомкнулся обруч на шее, позволив вдохнуть полной грудью и осторожно подвигать головой, разминая мышцы.

– Принеси воды, – тот же негромкий голос велел тюремщику, когда тот освободил меня, и я в изнеможении прикрыла глаза, опершись на стену.

– А вы, ваше высокородие? Неужто с ней останетесь? Один? – голос бугая дрогнул от страха.

Я даже открыла глаза, чтобы на него посмотреть. Забавно – такой медведь и боится маленькую беззащитную женщину.

Тюремщик ушёл, оставив лампу, второй мужчина выступил вперёд и оказался в круге света. Он стоял, не двигаясь, некоторое время, словно давал себя рассмотреть. Среднего роста, среднего телосложения, средних лет. Лицо совершенно не выразительное: нос не большой, но и не маленький, губы не тонкие и не полные, глаза то ли голубые, то ли серые.

Такого встретишь в толпе, через минуту не сможешь вспомнить. Однако было в этом человеке нечто пугающее. За его тихим голосом, спокойными манерами таилось ощущение огромной, почти безграничной власти.

– Ну здравствуй, рад наконец встретиться с тобой, – произнёс незнакомец.

Я отметила, что в отличие от тюремщика, он не назвал меня ведьмой. Вообще никак не назвал. Словно пока не определился, как ко мне относиться.

Подождав несколько секунд и убедившись, что я не собираюсь отвечать, незнакомец хмыкнул.

– Характер – это хорошо, – произнёс он непонятное.

Запыхавшийся тюремщик заглянул в камеру. Увидев, что я сижу в той же позе, что и пару минут назад, выдохнул с таким облегчением, будто всерьёз меня опасался. Нет, он опасался за незнакомца, догадалась я.

Кто же это такой?

Похоже, какой-то начальник, раз бугай его слушается. Да и аура властности при столь невыразительной внешности не просто так появилась.

– Можешь идти, – незнакомец забрал кружку из рук тюремщика.

– Ваше высокородие, – произнёс тот умоляющим тоном, – вам же докладали, как она…

– Иди, – перебил его начальник, по-прежнему не повышая голоса.

Тюремщик аж завибрировал от беспомощности и страха, но прекословить не стал. Вышел и запер дверь снаружи.

– Ну а теперь мы можем поговорить, – произнёс высокородный, что бы это ни значило.

Он приблизился ко мне и протянул кружку.

– Пей, – велел и, хмыкнув на мой недоверчивый взгляд, пояснил: – Это всего лишь вода.

Я потянулась дрожащими от слабости руками, схватила, обливаясь, и поднесла к сухим, потрескавшимся губам. Даже если тюремщик добавил яд в эту кружку, перед смертью я утолю жажду.

Вода оказалась ледяной, будто из подземного колодца. Она сводила зубы и заставляла внутренности дрожать от холода, но я выпила всё до капли, наслаждаясь ощущением влаги на своих губах.

Теперь можно и послушать, что этот человек собирается сказать.

А он вдруг по-простому опустился на пол, даже не подвернув плащ. Как будто его не волновало, что одежда испачкается. Зато мне стало удобнее смотреть ему в лицо, больше не приходилось задирать голову.

И я поняла: это психологический приём. Незнакомец хочет расположить меня к себе. Значит, ему что-то нужно, причём нужно очень сильно. Иначе не стал бы такой человек бегать по темницам.

Я даже почувствовала себя увереннее. Раз ему что-то от меня надо, я смогу поторговаться.

– Позволь представиться. Действительный тайный советник Винокуров, Николай Николаевич, – мужчина наклонил голову.

Я хмыкнула, и правда высокого полёта птица. Если не ошибаюсь, действительный тайный советник – это второй класс табели о рангах, что-то вроде генерала в армии.

И зачем я ему понадобилась?

Винокуров заметил мою реакцию и слегка нахмурился. Ожидал испуга или восхищения?

– Я возглавляю небольшой отдел в Министерстве иностранных дел. И думаю, мы с тобой можем быть полезны друг другу, – продолжил он. – В этих местах я проездом по делам службы. Твоя история заинтересовала меня очень сильно, я даже сделал крюк в десять вёрст, когда услышал о тебе.

Я снова хмыкнула. Бедняжечка, целых десять вёрст проехал, чтобы навестить меня в тюрьме. Что ж, я чрезвычайно польщена.

– Похоже, ты не понимаешь всей серьёзности твоего положения, – Винокурову не понравилась моя реакция. – Тебя до сих пор не обезглавили и не сожгли лишь потому, что я заинтересовался.

Ой, боюсь-боюсь.

– Собственная смерть кажется тебе смешной? – удивился он.

– Я уже умираю, может, даже в эту самую секунду, – просипела чужим, незнакомым голосом, который отвык от членораздельной речи.

И закашлялась. Пришлось отдышаться, чтобы продолжить.

– У меня рак, последняя стадия, от боли начался бред. Ни вас, ни этого места не существует в реальности. Всё выдумало моё подсознание.

– Хм, – господин тайный советник точно не ожидал такого ответа, поэтому взялся меня убеждать. – К твоему сожалению, это место существует и оно весьма реально. Как и я.

Я пожала плечами. Мол, думайте, как хотите, мне всё равно.

Винокуров не стал настаивать, вместо этого он вдруг спросил:

– Ты действительно сумела вырастить звериные лапы вместо рук? Или это предрассудки тёмного люда?

– Что?!

Я даже от стены оттолкнулась от удивления.

– Какие ещё лапы? О чём вы?

– Позволь, я кратко изложу то, что сообщили мне. И ты скажешь – правда это или выдумка.

Я кивнула. Пусть выкладывает, мне не сложно выслушать, спешить всё равно уже некуда.

– Ты лежала посреди улицы. Некоторые утверждали, что возникла прямо из воздуха – как настоящая ведьма, – Винокуров хмыкнул, и я вдруг обрадовалась, что он во всю эту колдовскую ерунду не верит. – Потом на твоих руках появилась шерсть, стали расти когти, и ты попыталась растерзать людей, которые предлагали тебе помощь.

– Что?! – перебила я его, удивлённая столь неожиданным поворотом.

– Хотела разорвать на куски, пришлось тебя угомонить, – он задумался, будто вспоминая, а затем процитировал: – «Тюкнули ведьму по башке разочек, ибо она больно грозная была».

– Вы в это верите? – скривилась я.

Ничего себе перевернули как – в моих воспоминаниях били меня, а не я кого-то терзала.

– Я прочитал показания двух десятков горожан, записанные урядником. Теперь хочу услышать твою точку зрения. Это правда или нет? Ты умеешь… менять себя?

– Не знаю, – честно ответила я. – То есть про менять не знаю. Терзать или грызть, или чего они там испугались, я никого не собиралась. Они меня просто так били. Причём по-настоящему.

Я вспомнила хруст костей и текущую по коже кровь. Странно, сейчас ничего подобного не ощущалось. Как такое может быть? Я по очереди сгибала руки и ноги, ощупывала себя, но никаких переломов и ран не нашла.

Винокуров внимательно наблюдал за мной, не останавливая. И когда я подняла на него растерянный взгляд, на его лице отразилось удовлетворение.

– Меня не били? – спросила я озадаченно, а потом поняла: – Похоже, это тоже была лишь фантазия.

– Нет, милая моя, – хищно улыбнулся Винокуров. – Били тебя, ещё как били. Почти до смерти забили. По крайней мере, дворник с урядником тебя мёртвой сочли и тело отвезли в мертвецкую. А поутру приходит лекарь, и что он видит? Девка-то, которая на столе лежит, дышит! Ну не чудо ли?!

Выкрикнул он довольно, хлопнув в ладоши. Как-то чересчур азартно у него это вышло, я напряглась.

– Только лекарь с помощником не обрадовались твоему воскрешению. Хорошо, греха на душу не взяли, резать не начали. А то б мы с тобой сейчас не беседовали. Дворника позвали, а он побелел весь, как тебя увидел, перекрестился и говорит, мол, точно ведьма. Неубиваемая. Надо начальству доложить, пусть оно решает, как ведьму изничтожить.

В его голосе веселье мешалось с возбуждением. Больше не было спокойного, почти равнодушного человека. Моя история его заинтриговала.

– Как долго я здесь?

– Восьмой день, – радостно ответил Винокуров. – Поразительно, не правда ли? Я бы не поверил, что человек способен за столь короткий срок исцелиться. Говорят, на тебе места живого не было. А вчера, когда последние синяки сошли, тебя заковали. Считается, что железо ведьму сдерживает, не даёт ей силой колдовской воспользоваться. Но на всякий случай ещё соли вдоль порога насыпали, чтоб ты переступить не смогла, коли железо одолеешь, и святой водой брызгали каждый час.

– Почему вы смеётесь?

Я совершенно запуталась, не понимала, что происходит. Если столько людей меня боятся, почему этот товарищ сидит рядом такой довольный, что хочется предложить ему лимон?

– Потому что я не верю в ведьм.

– Я тоже в них не верю, – согласилась с ним.

– И что мы будем делать?

– Ничего, – я пожала плечами. – Это ведь игра моего воображения. Пусть всё идёт своим чередом.

– Экая упрямица, – Винокуров перестал улыбаться. – Я уже сказал, что всё по-настоящему. Если ты сейчас не пойдёшь со мной, утром тебе отрубят голову, а потом сожгут, чтоб больше не ожила.

– Хорошо, – я кивнула, а потом поймала его раздосадованный, непонимающий взгляд, и решила ещё раз объяснить, чтоб наверняка: – Я устала, понимаете? Я хочу спокойно умереть. Если в моей голове это будет выглядеть, как казнь, что ж… Я не хочу бороться со своей последней фантазией.

– В последний раз спрашиваю, ты пойдёшь со мной или нет?! – Винокуров поднялся и теперь смотрел на меня сверху вниз.

Я прикрыла глаза, радуясь, что сейчас он уйдёт, и снова станет тихо. Я сказала ему правду: бороться за свою жизнь два долгих года, а потом понять, что проигрываешь смерти – это слишком тяжело. Я устала и готова проиграть.

Что визитёр ушёл, я поняла, когда камеру снова затопила темнота. Я отползла от стены, по памяти нащупала разбросанную по полу солому и сгребла её в кучу. Может, это и фантазия, но каменный пол холодный и твёрдый. А мне перед казнью нужно выспаться.

Мало ли что ждёт на другой стороне.

Глава 2

Утро было недобрым. Меня грубо схватили, перевернули лицом в пол и выкрутили руки назад, стянув их верёвками. Я застонала от резкой, внезапной боли.

– Заткнись, ведьма! – удар в лицо заставил окончательно проснуться.

Меня вздёрнули на ноги и потащили к выходу. На этот раз тюремщиков было двое. Они обращались со мной нарочито грубо – дёргали, выворачивая заведённые за спину руки, пинали, принуждая двигаться быстрее. А когда я споткнулась, так и потащили, не позволяя встать.

Во дворе серело раннее утро. Я жадно дышала, глотая свежий холодный воздух. Глаза слезились, привыкая к свету после долгих дней в тёмной камере. Проморгавшись, я увидела, куда меня тащат.

Посреди двора разгорался большой костёр. А рядом стояла широкая колода для рубки дров и прислонённый к ней топор. Меня бросили на колени. Я не удержалась и упала лицом вниз, разбив бровь.

Боль была адской. Кровь заливала лицо, не позволяя видеть правым глазом. Но мне хватило и левого, чтобы разглядеть крупного мужика, который приближался неспешным шагом. Тёмная одежда и кожаный фартук, как у мясника, заставили меня вздрогнуть.

Я засомневалась. Было слишком больно и страшно. Вчера в камере я чувствовала себя здоровой, ничего не болело. А сейчас я снова испытывала адские муки.

Тот высокородный сказал, что всё по-настоящему. Что мне отрубят голову, а потом сожгут на костре, чтобы не ожила.

Неужели это правда?

Не знаю, как подобное возможно. Может, моя жизнь ТАМ уже завершилась, поэтому я и оказалась ЗДЕСЬ. Может, это мой второй шанс, который я так глупо загубила.

– Позовите Винокурова, – попросила подошедшего палача.

Он не ответил. Вообще не подал виду, что услышал мои слова. Взял топор, примерил его в руках, привыкая к весу. Потом поставил назад и подвинул меня, поправляя, чтобы шея лежала на колоде правильно.

– Позовите Винокурова, – попросила громче, затем закричала, что было сил: – Позовите Винокурова! Пожалуйста!

Но мой крик никого не тронул, тюремщики и палач оставались равнодушными к моим мольбам.

По щекам потекли слёзы. Ожидание скорой смерти в ясном сознании, больше не затуманенном болью и обезболивающими, оказалось не просто страшным. Это было чудовищно.

Каждый мой нерв натянулся от напряжения, каждая клетка вибрировала от ужаса. Мозг искал выход и не видел его, потому что единственный человек, который мог остановить мою казнь, ушёл. Я сама ему отказала. А теперь сожалела об этом, но было слишком поздно.

Я судорожно вдохнула, затем ещё раз, чтобы успеть надышаться. И ещё смотрела, чтобы увидеть как можно больше. Разглядывала серые камни стены и мусорную кучу – всё, что могла из своего положения.

Я услышала, как палач поплевал на ладони, потёр их, а затем взял в руки топор.

Новая порция слёз затуманила вид.

– Позовите Винокурова! Скажите ему, что я согласна, – всхлипнула, понимая, что поздно. Слишком поздно для сожалений.

Теперь для меня всё окончательно и бесповоротно завершилось.

Я вдохнула в последний раз и задержала дыхание, приготовившись к смерти.

– Стойте! – раздался за моей спиной мужской голос. – Господин действительный тайный советник велел отменить казнь ведьмы.

Моё горло издало нечленораздельный звук, в котором облегчение смешалось с рыданием. Это чересчур, это запредельно жестоко. Казалось, я потеряю сознание от заполнявшего меня напряжения, от клокотавших и бурливших эмоций.

Так можно сойти с ума. И не поручусь, что этого со мной не случилось.

Меня подняли с гораздо большей осторожностью. Ноги, будто ватные, сгибались, отказываясь держать в вертикальном положении. Двое мужчин в тёмных плащах разрезали путы, подхватили меня под руки и повели. Мне было всё равно куда, лишь бы подальше от костра и плахи. Прочь от едва не настигнувшей меня смерти.

Мы прошли через двор, затем по тёмному коридору, несколько раз сворачивая. Я почти не запомнила этот путь. Не разглядывала строения тюрьмы. Я вообще с трудом осознавала действительность. Слишком сильным оказалось потрясение.

Зато я запомнила карету. Серая, потёртая, словно ею долго и много пользовались, запряжённая четырьмя лошадьми. Я даже не удивилась, хотя прежде видела карету только в музее. Правда, без лошадей.

Ещё один мужчина в тёмном плаще открыл дверь. Мне помогли подняться по ступенькам и усадили на сиденье. Я протяжно выдохнула, прислоняясь спиной к стенке, и закрыла глаза.

Карета двинулась с места. Куда бы меня ни везли, я удалялась от смерти. А значит, меня ждёт жизнь.

– Рад, что ты передумала, – раздавшийся совсем рядом голос заставил вздрогнуть.

Я открыла глаза. Плотно зашторенные окна создавали полумрак, поэтому я сразу не заметила своего вчерашнего знакомца.

– Я тоже рада, что вы вернулись за мной, – ответила ему в тон.

Винокуров хмыкнул.

– Хорошо, что ты меня не боишься. Это позволит нам лучше понять друг друга, – объяснил он не слишком понятно, добавляя: – Постарайся подремать, ехать долго.

Я не стала спорить. Накатившая усталость заставила смежить веки. Я провалилась в сон, в котором снова вернулась в холодную палату хосписа, и это был худший кошмар из возможных. Потому что я сделала свой выбор. Я хотела жить.

Карета дёрнулась, останавливаясь. И я проснулась. От неудобной позы затекло тело. К тому же под обивкой сиденья чувствовалось деревянное основание, которое не добавляло комфорта путешествию.

Однако я жадно ловила эти ощущения, этот дискомфорт. Ведь это значило, что я жива.

Дверь открылась, впуская внутрь солнечный свет. Человек в плаще установил лесенку, и Винокуров вышел из кареты. Я последовала за ним.

С непривычки было трудно попасть по узким ступенькам, и я поняла, почему в исторических романах кавалеры подавали дамам руку. Увы, мне никто не спешил помогать. Пришлось спускаться самой, держась за дверь кареты.

Винокуров шёл по направлению к трёхэтажному особняку. Я хотела двинуться за ним, но человек в плаще остановил меня.

– Господин действительный тайный советник встретится с вами позже. Сейчас следуйте за мной, – велел он.

И мне не оставалось ничего другого, как выполнить приказ.

Меня отвели в дом через боковой вход. Лестница была тёмной и пустой. Мужчина поднялся на второй этаж, зашёл в коридор и открыл первую из двух дверей. Сам остался на пороге, ждал, когда войду я.

– Не покидайте комнату до разговора с господином действительным тайным советником. Это в ваших же интересах, – сообщил он мне в спину и закрыл створку.

Я хотела проверить, запер ли он меня, но не стала. Если запер, выбраться не смогу, а толкание двери или верчение ручки привлечёт ненужное внимание. Да и бежать я не собиралась. Некуда. И смысла не вижу.

У Винокурова есть предложение, и я собираюсь его выслушать.

Комната была просторная, в некоторой степени даже уютная, но ужасно не современная. Обставлена антикварной мебелью, которой место в историческом музее.

Я вспомнила, что сюда ехала в настоящей карете, и пожала плечами. Может, господин Винокуров – поклонник старины. Впрочем, выводы делать рано, я пока не знала, где оказалась.

Вдруг это параллельный мир, в котором время течёт в обратную сторону, и мы из будущего движемся в прошлое? Или я вообще попала на другую планету, где не нашли нефть и не изобрели двигатель внутреннего сгорания.

В общем, вариантов у меня нашлось немало. Однако я решила не привязываться ни к одному, чтобы затем не испытывать разочарования, если не угадаю.

В комнате стояла большая кровать под балдахином. Плотная тёмно-синяя материя крепилась лентами к столбикам, открывая взгляду роскошное покрывало, тоже синее, с вышитыми солнцем и луной. Высокий шкаф с резными дверцами, издали я разобрала завитки и листья. Покрытый скатертью стол с двумя креслами, стеллаж с книгами. В углу – иконы.

Окинув всё это быстрым взглядом, я направилась ко второй двери в комнате, расположенной напротив входной. Прежде чем открыть, я прислушалась. За дверью слышался стук дерева о камень и плеск воды. Затем что-то грохнуло, плюхнуло, раздалось сдавленное ругательство, произнесённое женским голосом. Причём молодым.

Я толкнула дверь и оказалась в ванной комнате, тоже обустроенной под старину. Медная ванна на ножках в виде львиных лап. Деревянные вёдра с толстой бечёвкой вместо ручки. На полках – глиняные горшочки и прозрачные пузырьки.

Рядом с ванной в луже воды стояла на коленях девушка лет двадцати и, ругаясь странными словами, возила по полу тряпкой. Отжимала её в ведро и продолжала собирать.

Я несколько секунд наблюдала, разглядывая девушку. Особенно одежду – платье в пол из тёмной грубой ткани, серый передник, волосы, прикрытые чепцом.

Я всё больше убеждалась, что нахожусь в другом мире, отличном от моего, прежнего, куда я вряд ли когда-нибудь вернусь.

Девушка почувствовала моё присутствие и подняла взгляд. Вздрогнув, она выронила тряпку. Вскочила на ноги и поклонилась.

– Прощения прошу, госпожа, не слышала, что вы уже приехали, – теперь она смотрела исключительно в пол и от неловкости мяла пальцами передник.

– Ничего страшного, – откликнулась я, проигнорировав госпожу.

Не в моём виде на неё откликаться. Я на себя, конечно, не смотрела, но после тюрьмы и едва не состоявшейся казни вряд ли меня можно принять за кого-то важного.

Я подвернула рубище, в котором ходила все эти дни, подвязала подол по примеру девушки и взяла вторую тряпку. Ею пытались перекрыть доступ воде под небольшой шкафчик без ножек, стоящий прямо на полу. Однако вылилось слишком много. Тряпка промокла, и деревянное основание уже потемнело от влаги.

– Что вы делаете, госпожа? – ужаснулась девушка. – Вам нельзя!

– Что нельзя? – поинтересовалась я, отжимая тряпку в ведро и вытирая пол у шкафчика.

– Делать работу прислуги, – помедлив, ответила она.

Значит, служанка. Что ж, её одежда, испуг при виде меня и старание как можно скорее вытереть разлитую воду говорили сами за себя. Просто в моей прошлой жизни не было служанок.

– И кто мне запретит? – хмыкнула я, вопросительно изогнув бровь. – Ты?

– Что вы! – ужаснулась девушка самой мысли что-то мне запрещать.

Вдвоём мы быстро убрали разлитую воду. Служанка слегка дичилась, но прогнать меня не решалась.

– Благодарствую за помощь, госпожа, – она поклонилась. – Меня Проска зовут, я вам прислуживать буду, пока вы тута. А сейчас, не гневайтесь, но шли б вы в комнату, мужики воду горячую носить будут для ванны. А вы в таком виде…

Она испуганно ойкнула, осознав, что сказала, и собралась уже бухнуться на колени. Но я рассмеялась.

– Конечно, посижу в комнате, не буду пугать мужиков. Позови меня, когда ванна будет готова.

Служанка поклонилась и, подхватив тряпки с ведром, ретировалась через заднюю дверь ванной. Значит, за ней лестница для прислуги. А меня тогда по какой привели? Потайной, чтоб никто не видел?

Судя по реакции служанки, она не удивилась моему внешнему виду. Видно, навидалась тут всяких, потому и обращалась почтительно к такой оборванке, как я.

Ладно, дождусь горячей воды, приведу себя в порядок и тогда попрошу зеркало. Может, не всё так плохо, как кажется.

Мыть себя я не позволила, справилась сама. Проска не решилась возражать и ушла, оставив меня одну.

Я скинула рубище, с наслаждением забралась в горячую воду, а затем яростно тёрла себя вихоткой, смывая не только запах, саму память о тюрьме. Промыла волосы, которые снова стали густыми и длинными, как до болезни. Правда, расчесать их после невнятного шампуня, который я нашла в плошке, будет весьма сложно. Но разве это может расстроить женщину, у которой снова есть волосы?

Выбравшись из ванны, я вытерлась льняным полотенцем с кружевом по краям и поняла, что здесь нет одежды. Мои обноски служанка унесла, но я бы их и не надела снова, особенно сейчас, чувствуя себя наконец чистой.

В дверь постучали.

– Барыня, можно войти? – спросила Проска. – Я шлафрок принесла.

– Заходи, – я обернула вокруг тела полотенце, позволив мокрым волосам холодить спину.

Шлафрок оказался халатом из плотного шёлка, со стёганным отложным воротником и рукавами.

Увидев, что с волос у меня стекает вода, служанка всплеснула руками и бросилась к шкафчику.

– Простите, госпожа, не сообразила сразу достать, не подумала, что меня прогоните, – она подала мне другое полотенце и снова ушла.

Я надела халат, затянула пояс, обернула голову сухим полотенцем и вернулась в спальню. Там уже топилась печь, распространяя волны тепла и окончательно настраивая меня на мирный лад. Несмотря на то, что в пути я спала, сейчас снова начала клевать носом.

Ещё бы поесть. Словно услышав мои мысли, в комнату вошла Проска с большим подносом в руках. От запаха еды у меня потекли слюни. Я наблюдала, как служанка составляет на стол тарелки. Тушённое мясо с овощами, пшённая каша с маслом, кислая капуста и солёные грибочки, небольшие расстегайчики, не знаю с чем, но на вид не менее аппетитные, чем остальное.

Я набросилась на еду. Не помню, когда в последний раз испытывала такой голод. В последние дни ТОЙ жизни меня кормили внутривенно, вводя раствор. В тюрьме я находилась между сном и явью, почти не осознавая действительности. Зато сейчас здоровый организм требовал пищи. Не могу передать, как сильно меня это радовало.

Я съела всё, что лежало в тарелках, и довольно откинулась на спинку кресла. Потрясающее чувство.

– Госпожа, позвольте, приберу ваши волосы, – подала голос Проска, до этого тихо сидевшая в уголке. Я даже забыла о ней.

Я хотела отказаться, но сытая нега, лениво текущая по моим венам, заставила кивнуть. Служанка оказалась искусной, сильно не дёргала, водила гребнем от концов, поднимаясь к корням.

– Зря не позволили яичко сырое втереть да травяным отваром сполоснуть, сейчас и чесались бы легко, и на утро блестели б ваши волосики, – с сожалением произнесла она.

– В следующий раз, – пообещала я, почти засыпая.

Проска заплела мне две слабых косы, чтобы не мешали.

– Сорочка на постели, госпожа, – сообщила она, прерывая мою полудрёму, – я вам свечу оставлю, только задуть не забудьте, как бы пожара не случилось.

Я моргнула и вдруг поняла, что на улице уже стемнело, и в комнате царит полумрак. Надо же, а только что всё так ясно видела, будто днём. Размышлять об этом уже не было ни сил, ни желания.

– Не надо свечи, – сообщила служанке.

Скинула халат, надела приготовленную сорочку – оказавшуюся длинной, до щиколоток, рубахой с длинными рукавами и круглым вырезом. И забралась под одеяло. От чистой постели пахло летним лугом. Это вызвало у меня улыбку, с которой я погрузилась в сон, даже не заметив, как ушла Проска.

А может, она и не уходила, потому что проснулась я от её голоса.