Читать книгу "Попаданка на службе Российской империи-1: Перевёртыш"

Глава 3

– Госпожа, вставайте, – негромко повторяла служанка, – сказано, через час привести вас. Надо собраться.

– Куда привести? – я уловила главное.

– В закрытый кабинет, – ответила непонятное и, предупреждая вопросы, добавила: – Большего не знаю, не докладывают мне. Велено привести, и всё.

– Ну, раз велено – приведёшь, – не стала спорить я.

Воды в ванне уже не было. Видно, вычерпали ночью, пока я спала. Однако слуги в этом доме работают удивительно бесшумно. Для умывания мне приготовили фаянсовый кувшин с холодной водой и фаянсовый же тазик. Пока я плескалась, Проска накрыла стол.

Несмотря на плотный ужин, от завтрака я тоже не отказалась. Когда перед тобой лежат тонкие, почти прозрачные блины с розеткой сливок, протёртый творог с мёдом и ягодами да пахнущий шиповником взвар, устоять практически невозможно. Я и не пыталась.

– Госпожа, с платьем вам помочь? – неуверенно спросила Проска.

Она уважала моё стремление к самостоятельности, но, похоже, сомневалась, что здесь я смогу управиться без её помощи. Поглядев на приготовленный наряд, я убедилась: не смогу.

– Помоги.

Такие платья я видела в экранизации «Евгения Онегина» – с высокой талией, квадратным вырезом, рукавами-фонариками. И цвет такой светло-персиковый, утренний. Кажется, подобное носили незамужние барышни.

Куда же я всё-таки попала?

Надеюсь, Винокуров ждёт меня в том самом закрытом кабинете, чтобы всё разъяснить.

Сначала пришлось надеть льняную сорочку без рукавов. Потом ещё одну – с рукавами, Проска назвала это нижним платьем. Затем последовало то самое «онегинское». Тёплые чулки и матерчатые туфли без каблуков.

– Ты ничего не забыла? – поинтересовалась я.

– Сейчас волосы вам уложу, не извольте беспокоиться, – сообщила она.

– А нижнее бельё? В смысле панталоны? – я уже не ожидала чего-то современного, удобного. Мне бы прикрыть тыл.

Служанка вдруг покраснела, так ярко, словно спелый шиповник. Как будто я спросила что-то неприличное.

– Позвольте, волосы уложу, – повторила она, проигнорировав вопрос. И я не стала настаивать.

С волосами тоже вышла заминка. Проска непременно хотела завить мне локоны раскалёнными на огне щипцами, а я шарахалась от неё в ужасе.

– Ни за что! У меня только волосы снова появились. Жечь не дам!

Никакие убеждения о красоте и моде меня не переубедили. Впрочем, служанка тоже осталась при своём мнении, решив, что я слишком капризна. Особенно для оборванки, которую привезли вчера.

И всё же я настояла на своём, пригрозив, что, если не отстанет, пойду вообще с распущенными волосами.

Недовольно пыхтя, Проска собрала всё в узел на затылке.

– Может, локончики всё ж выпустим, а? Ну хоть на шейке один, – жалобно канючила она.

– Нет, – я оставалась глуха к мольбам.

Тем более что зеркала она мне не принесла. И посмотреть на себя, прежде чем отправляться на самый важный разговор в новой жизни, у меня не вышло.

Вели меня такими же пустынными лестницами и коридорами. А потом оставили в… библиотеке.

Я разглядывала уходящие к потолку шкафы, плотно уставленные томами, удобные даже на вид кресла, так и зовущие сесть и почитать, и недоумевала. Проска сказала – закрытый кабинет. Я это хорошо помню, потому что ещё удивилась странному названию.

Почему тогда библиотека? И где Винокуров? Разве он не ждёт меня для беседы?

– Сегодня ты выглядишь намного лучше, – произнесли у меня за спиной. – Даже на человека стала похожа.

Я резко обернулась. И наткнулась на довольный взгляд Винокурова.

– Доброе утро, – выдала от растерянности.

– Доброе, – он кивнул и велел: – Следуй за мной.

Один из шкафов оказался отодвинут от стены. За ним виднелся проход в другое помещение. Повинуясь жесту, я вошла внутрь, и Винокуров шагнул следом.

Я не видела, что он сделал, но, когда обернулась, позади уже находилась сплошная стена. Так вот почему закрытый – здесь не было ни дверей, ни окон. Видимо, действительный тайный советник занимается тут тайными делами.

В остальном – обычный кабинет, даже уютный. Ярко горел огонь в камине, узорный экран перед ним не давал выскакивать уголькам. На большом диване у стены можно с удобством высыпаться. Уверена, господин Винокуров не раз им пользовался. Массивный стол покрыт бумагами и свёртками. В чернильнице забыто гусиное перо. Или нарочно оставлено, чтобы не терять время на поиски.

Одну из стен украшала большая карта. Я разглядела буквы кириллицы, но не успела вчитаться.

– Садись, – Винокуров указал на стул, поставленный у стола нарочно для меня. Не думаю, что здесь так уж часто бывают посетители.

Я расправила платье и опустилась на стул.

– Какого ты сословия? – вдруг поинтересовался хозяин кабинета.

– Сословия? – удивилась я.

– Для дворянки ты слишком неуклюжа, не крестьянка – говоришь правильно, значит, мещанство или купечество, – он рассуждал, но в конце словно поставил вопросительный знак, давая мне возможность ответить. Однако тут же ответил сам нечто странное: – Тоже нет? Надо же, я был уверен, что сходу определяю любого человека. А ты оказалась для меня загадкой. Расскажи о себе – откуда ты, как оказалась на той улочке. И почему в тюрьме говорила, что ты умерла?

– Меня зовут Александра Владимировна Рябинина. Я живу в России, то есть жила. По образованию я учитель начальных классов, работала в школе. Правда, недолго. В двадцать четыре узнала, что у меня рак. Опухоли оказались очень агрессивными. От первых симптомов до хосписа прошло меньше трёх месяцев.

Я замолчала, погрузившись в пережитые эмоции. Сначала отрицание – глупости, ну какой рак. Затем удивление – неужели правда? Гнев – почему я?! Надежда – весьма недолгая.

А затем я так ослабела, что у меня не осталось сил на эмоции.

– Что такое «рак»? Это болезнь? – поинтересовался Винокуров.

– Да, – я кивнула, раздумывая, как объяснить попроще. – В организме происходит сбой, и собственные клетки создают нечто новое, похожее на опухоль. Они бывают доброкачественными и злокачественными. Моя оказалась злой и уничтожила меня.

Николай Николаевич кивнул, принимая моё объяснение. И задал следующий вопрос.

– Ты сказала, что жила в России?

– Да, в Российской Федерации.

– Хм… И в какое время существует Федерация в России?

– Я умерла в две тысячи двадцать шестом году.

Он удивлённо приподнял брови.

– А сейчас, по-твоему, где ты находишься?

– Не знаю, – я пожала плечами и ответила максимально честно. – Я вообще не слишком понимаю, что со мной произошло, и как подобное возможно в принципе. Но, знаете, я ужасно рада, что моя смерть не стала окончательной. Где бы я сейчас ни находилась, главное – я жива.

– Хорошо, – он усмехнулся, а затем кивнул. – Как ни бредово всё это звучит, я склонен тебе поверить. Ты слишком необычна для нашего времени.

– Вы скажете, в каком времени и в каком месте я оказалась?

Вопрос прозвучал фантастически. Как и сам разговор. Скажи мне кто-то ещё недавно, что я буду сидеть в тайном кабинете тайного советника и спрашивать, в каком году происходит наша беседа…

– Ты по-прежнему в России, точнее в Российской империи. А год сейчас, – Винокуров внимательно следил за выражением моего лица, – одна тысяча восемьсот десятый, если считать от Рождества Христова. От Сотворения мира – семь тысяч триста восемнадцатый.

– От сотворения мира?

– Некоторые и по сей день предпочитают это летоисчисление, – он усмехнулся.

А вот мне было совсем не смешно. Получается, я попала в прошлое?

Далёкое прошлое. Больше двухсот лет назад.

– Вы верите, что подобное возможно? – поинтересовалась у Винокурова.

– Не верю, – усмехнулся он, но я не успела напрячься, потому что Николай Николаевич продолжил: – Однако мне сложно отрицать факты. Что ты появилась из ниоткуда, что за неделю восстановила изломанное тело, и что ты иногда обыденно говоришь о вещах, о которых я даже не слышал. А в мире, знаешь ли, не так много вещей, о которых я не слышал.

– И что вы собираетесь со мной делать? – теперь я задала самый важный для меня вопрос.

– Это зависит от тебя, Александра, – Винокуров сделал паузу, то ли чтобы заставить меня понервничать, то ли хотел передать важность момента.

Но я и сама понимала, что сейчас решается моя судьба.

– Что от меня требуется?

– Мне нужны те способности, которые, как говорят, ты проявила, когда тебя нашли.

– Звериные лапы? – изумилась я, вспоминая наш разговор в тюрьме. – Зачем вам это?

– Мне не нужны лапы, да и тебе тоже, – улыбнулся Николай Николаевич. В этой улыбке мне виделось предвкушение. – Я хочу знать, способна ли ты менять своё тело по собственному желанию. Можешь стать кем-то другим?

– Кем? – не поняла я.

– Мной, например, – Винокуров по-прежнему улыбался, но сейчас он был напряжён, даже подался вперёд, ко мне, ожидая ответа. Для него было очень важно, что я отвечу.

– Вами? Зачем? – а я всё ещё не понимала.

– Не обязательно мной, – он проявлял недюжинное терпение. – Британским посланником, прусской принцессой…

И тут до меня дошло.

– Вы хотите, чтобы я…

– Служила своей стране, ты абсолютно права, девочка. Вопрос в том, хочешь ли и ты того же?

Я задумалась. Служить Российской империи, зная будущее? Ладно, прежде я не слишком интересовалась историей, чтобы помнить все даты важных событий или имена правителей. Зато я точно знала, что через два года Наполеон с армией вторгнется в нашу страну. Будут разграблены и сожжены города, уничтожены тысячи жизней.

Может, именно для того я здесь и нахожусь, чтобы предотвратить войну?

– Я согласна, только… – и это было серьёзным препятствием, – я не знаю как.

– О, это ничего, – Винокуров рассмеялся, – тебя научат.

Мы проговорили не меньше двух часов. Оказывается, в отдел Винокурова уже приносили сообщение, что Франция готовится к войне с Россией. Но, пока не было прямых и убедительных для императора доказательств, Николай Николаевич не мог ничего сделать.

А я знала не так много, чтобы ему помочь. Война начнётся летом тысяча восемьсот двенадцатого года. Наполеон пойдёт к Москве по Смоленской дороге, а потом Кутузов решит сжечь Москву, чтобы создать французам сложности с провиантом.

Ещё наш народ сплотится против общего врага. У нас всегда так: мы можем сплачиваться, только когда на нас нападают. В мирное время – живём каждый сам по себе.

– Завтра ты отправишься в место, где будет проходить твоё обучение. О том, что ты перевёртыш, никто не должен знать. Никто, кроме меня, поняла?

Я кивнула. Перевёртыш на секретной службе – это очень сильный аргумент. Правда, если он умеет менять себя.

– Но ты постарайся поработать со своими способностями до встречи со мной, – Винокуров будто прочёл мои мысли.

– А когда мы увидимся? – поинтересовалась я, чтобы знать, сколько у меня времени.

– Я вскоре тебя навещу, – Николай Николаевич поднялся с места, показывая, что разговор окончен.

Он проводил меня до выхода из библиотеки и вернулся в закрытый кабинет. Я шла в отведённую мне комнату, меня переполняли эмоции. Это же так здорово. Впереди ждала новая жизнь, служба своей стране, приключения, опасности. Неужели я стану настоящей шпионкой? Джеймс Бонд девятнадцатого века.

Буду носить самые красивые платья, ездить на самых современных машинах, то есть каретах, блистать на балах и одновременно доставать из тайников важные бумаги.

Меня распирали эмоции. Предвкушение полноты жизни и приключений оказалось настолько сильным, что я никак не могла уснуть.

Если бы только в тот момент я знала, как сильно ошибаюсь.

Глава 4

Ночью зарядил дождь. Настоящий осенний дождь, который размыл дороги и превратил всё вокруг в чавкающую грязь.

Прежде чем попрощаться, Проска выдала мне плотные чулки и тёмный плащ. Я понадеялась, что он непромокаемый, и, накинув на голову капюшон, смело спустилась с крыльца к ожидающему меня экипажу.

Один из людей в таких же плащах забрался на козлы к кучеру, другой – сел со мной. Ещё двое сопровождали нас верхом. Все были вооружены пистолетами и клинками, которые выпирали из-под плащей.

Я сначала побаивалась своего попутчика. Он выглядел внушительно, а длинный узкий шрам, пересекающий глаз и щёку, делал его похожим на головореза.

Однако мужчина сразу же откинулся на стенку кареты и закрыл глаза. Дышал ровно и даже, кажется, слегка всхрапывал. Я слышала, что опытные солдаты стараются поспать при любом удобном случае и засыпают мгновенно. Очень удобный навык. Я бы тоже от такого не отказалась.

Спать в подпрыгивающем на колдобинах экипаже, когда по деревянной крыше барабанит проливной дождь, у меня не выходило. Но стоило подвинуться к окошку и отодвинуть плотную занавеску, как мой охранник произнёс:

– Не стоит.

Карета в очередной раз подпрыгнула, и ткань выскользнула из пальцев. Я испуганно глянула на сопровождающего, но он даже не открыл глаз. И как догадался? По движению воздуха?

Дорога оказалась долгой и невыносимо скучной. Я размышляла, что ждёт меня впереди. И чем дольше тянулся этот нескончаемый дождливый день, тем менее радужными становились мои ожидания.

Иногда я задрёмывала, но, подскакивая на очередном ухабе, просыпалась. Через несколько часов я уже была готова поменяться местами с одним из всадников или вовсе идти пешком – лишь бы не это выматывающее тело и душу путешествие в карете.

Ужасный транспорт, скажу я вам!

В конце концов, я не выдержала.

– Можно сделать остановку?

– Не велено, – по-прежнему не открывая глаз, отрезал сопровождающий.

– Мне нужно в туалет, – солгала я, чтобы проверить его реакцию.

Реакции не последовало. Вот ведь непробиваемый чурбан.

Как назло, и правда захотелось в туалет. Накаркала, блин. Но просить больше не стала, потерплю. Если не мне, то хотя бы лошадям должны дать отдых, значит, когда-нибудь мы остановимся.

Так и случилось. Когда в карете стало темно, сопровождающий слегка отодвинул занавеску. Снаружи уже спускались ранние осенние сумерки.

– Почти приехали, – сообщил он мне, заметив, как я ёрзаю.

Вот спасибо! Успокоил.

От усталости и скуки я находилась в дурном настроении. К тому же в туалет хотелось просто нестерпимо. Будь я собачкой, уже наделала б лужу на полу кареты. Стоило об этом подумать, как ладони пронзила боль. Я почувствовала, как фаланги втягиваются и вместо них начинают расти когти.

Вскрикнув от испуга, я моргнула. И уже не обращая внимания на сопровождающего, дёрнула занавеску. Поднесла ладони к окну и долго их рассматривала – это были мои руки, никакой шерсти или когтей. Но мне не померещилось. Я чувствовала боль, да и чурбан в плаще смотрел слишком внимательно.

Неужели тоже что-то заметил?

Винокуров ведь сказал, что никто не должен знать о моих способностях. А я едва не продемонстрировала их первому встречному. Я заметила, что он продолжает глядеть на меня, и напряглась, придумывая объяснение.

К счастью, оно не потребовалось.

– Закройте занавеску, – потребовал сопровождающий, – вас могут увидеть.

Это было самое длинное предложение, сказанное им за многочасовой путь. Я послушалась, не потому, что чурбан в плаще вдруг разговорился, просто он был прав – не стоит привлекать лишнее внимание.

Вскоре карета остановилась.

– Наденьте капюшон, – услышала я, когда уже сама собиралась это сделать.

Так и хотелось назло ему выйти с непокрытой головой, хорошо, что я взрослая и умная женщина, а не подросток, который делает всё наоборот. И всё равно под капюшоном скорчила рожу, не удержалась.

С противоположного сиденья донёсся тихий смешок, но я убедила себя, что мне показалось. Слишком темно, чтобы он мог что-то разглядеть.

Спустя пару секунд снаружи раздались голоса, и дверь открылась. Чурбан спрыгнул первым и поставил мне лесенку. А затем – неужели в самом деле?! – протянул руку.

Я не стала капризничать, схватила его ладонь, сквозь перчатку ощущая крепкую хватку воина, и быстро спустилась на землю. Точнее – раскисшую грязь, хлюпнувшую под моими ногами.

Руку чурбан сразу убрал, пришлось идти самостоятельно, стараясь не поскользнуться и не нырнуть в огромную лужу, разлившуюся посреди постоялого двора.

Это был именно постоялый двор, не гостиница и не придорожный мотель. Двухэтажное строение окружали деревянные постройки. Навес для лошадей примыкал к основному зданию. У двери висел масляный фонарь, тщетно пытаясь разогнать темноту.

– Следуйте за мной, – велел сопровождающий меня чурбан и, не оборачиваясь, направился на свет фонаря.

Следом двинулся ещё один из тёмных плащей, остальные остались снаружи. Я решила, что они должны позаботиться о лошадях, в то время как эти двое – обо мне.

Внутри было тепло. Я почувствовала это всей своей озябшей сущностью. Масляные лампы разгоняли темноту, но скрывали огрехи, делая интерьер привлекательнее. Уверена, при дневном свете здесь всё будет выглядеть иначе: старым, неказистым, потрескавшимся.

Но это меня мало волновало, главное, чтоб не было тараканов и клопов, потому что я хочу рухнуть в постель и хорошенько выспаться.

Чурбан со шрамом не отличался терпением, потому что не пожелал ждать, когда к нам кто-то выйдет. Он принялся открывать все двери подряд.

За первой же оказалась кухня. На меня пахнуло сдобным духом, и я сглотнула выделившуюся слюну. Есть хотелось почти так же сильно, как и попасть в уборную.

Она нашлась за второй дверью, это я тоже определила по запаху. И, не давая не только бесчувственному, но и беспамятному чурбану захлопнуть эту дверь, скользнула в закрывающуюся щель.

Уже по другую сторону услышала, как он выругался. Но мне было всё равно, я нащупывала щеколду на двери, чтобы запереться изнутри. Своим сопровождающим я не слишком доверяла, с этого станется зайти и проверить, всё ли со мной в порядке.

– Фонарь хоть возьмите, – донеслось до меня, – не ровён час провалитесь, а мне доставать.

Я моргнула и обнаружила, что в уборной стоит кромешная тьма. Как это возможно? Ещё секунду назад здесь был просто полумрак. Я ж не сумасшедшая, чтобы лезть в незнакомое тёмное помещение.

Я правда видела, честное слово. Пусть не все детали, но очертания предметов, дверной проём, неровности пола.

Я уже догадывалась, что так проявлялись мои способности. Только проявлялись они, когда и как им было угодно. Я на это никак не могла повлиять.

Вот и сейчас попялилась с полминуты в темноту, надеясь вернуть зрение, а затем открыла дверь и забрала фонарь. Чурбан промолчал и правильно сделал. Вздумай он комментировать мой поступок, я бы не сдержала раздражения, слишком устала за день.

Когда я вышла, рядом с моими сопровождающими уже мялся невысокий сухонький старичок. Он едва доставал им до плеч и явно чувствовал себя неуютно.

– Здравствуйте, – поздоровалась я первой.

– Доброго здоровьичка, госпожа, – начал кланяться он. – Прощения просим, нету трёх нумеров. Два только осталися, путник с женой да дитём малым днём ещё на постой попросилися. Занедужило дитё. Отдал я им нумер, ну не гнать же с дитём в ямщицкую.

Голос у него был тонкий, дрожащий. И говорил старик быстро, будто боялся, что его перебьют. Я не понимала, почему он рассказывает всё это мне. Разве не чурбан у нас принимает решения? Мне показалось, он командует нашим путешествием.

– Ну два так два, – успокоила я старичка. – Ничего страшного. А ребёнку больному комфорт и тепло нужно, здесь вы правы

Мне показалось, старичок обрадовался и принялся кланяться мне с двойным усердием. Зато чурбан выглядел ещё более недовольным, чем прежде.

– Ладно, раз госпожа не возражает против двух нумеров, пусть будет два, – произнёс чурбан язвительно, при этом так выделив «госпожу», что сразу становилось понятно, он меня таковой не считает.

Номера располагались на втором этаже. Я поднималась по скрипучей лестнице, чувствуя, как прогибаются ступени под моими ногами. Похоже, не ошиблась, постоялый двор был старым, и всё в нём скрипело и прогибалось.

Меня разместили в последней комнате по коридору, мои провожатые забрали соседнюю.

Чурбан открыл дверь, и я вошла внутрь.

– Я принесу еды, – сообщил он, добавляя: – Заприте дверь и не открывайте никому, кроме меня.

– Хорошо, – я устало кивнула и послушно задвинула засов, когда чурбан ушёл.

Комнатка была небольшой. В ней помещалась единственная кровать, рассчитанная на двоих. Я поняла, почему плащи хотели три номера. Вчетвером они на кровати не поместятся, значит, кому-то придётся спать на полу.

Главное, что не мне.

Я села на край постели, скрипнувшей под моим весом, и продолжила осмотр номера. Стол с двумя стульями у окна. Небольшой шкаф с занавеской вместо дверцы. Между кроватью и стеной втиснулась высокая тумба с кувшином и тазиком.

Я пошла к ней в надежде умыться и едва не вскрикнула от восторга – кувшин был наполнен водой. Скинув плащ, я с наслаждением вымыла руки и лицо. А вот о полотенце здесь не подумали. Я проверила шкаф, оказавшийся пустым, затем тумбу – в ней стоял ночной горшок. К счастью, пустой.

Лицо пришлось вытирать рукавом, а руки – о подол платья.

Стук в дверь застал меня за расплетанием волос. Я хотела проигнорировать, помня наставление никому не открывать кроме чурбана. Но затем из-за двери донёсся голос:

– Откройте, это я.

– Кто «я»? – не удержалась от небольшой мести.

– Поручик Коршунов! – рыкнул чурбан. – Рекомендую немедленно открыть дверь!

Ой, подумаешь, постоял лишнюю секунду в коридоре. Я отодвинула засов и потянула створку, впуская чурбана. Надо же, поручик Коршунов. Лишь бы не заклевал меня, вон как глазами сверкает.

Чурбан пришёл с подносом. Я ждала, что грохнет им об стол, но ошиблась. Выдержкой поручик мог гордиться.

Я стояла у открытой двери, ожидая, когда Коршунов уйдёт. А он снял плащ, окинув комнату взглядом, заприметил гвоздь в стене и повесил на него. Зато оружие оставил при себе, только клинок поправил, когда занял один из стульев за столом.

– Вы не уйдёте? – поинтересовалась я, устав ждать.

– Вы же сами согласились на два нумера, так что придётся потесниться.

Он почти сразу отвернулся, но я готова поспорить, что на его лице мелькнула усмешка. Этот гад смеялся надо мной.

Ладно, мы ещё посмотрим, кто кого. В кровать я его не пущу! Пусть даже не надеется!

– Вы идёте? – спросил он, расставляя еду с подноса. – День был долгий, нужно подкрепиться перед сном.

Я пошла к нему и села напротив. День и правда был долгий, и есть мне хотелось больше, чем злиться.

– Кровать – моя! – заявила после ужина. – Даже не надейтесь!

Коршунов промолчал, но мне уже привычно послышался тихий смешок.

Я легла, не раздеваясь, только скинула сапоги, чтобы дать отдых уставшим ногам. Собиралась бодрствовать, чтобы немедленно пресечь попытки чурбана прорваться ко мне в постель. Но караулила недолго, сама того не заметив, провалилась в сон.

Проснулась я резко, толчком, по ощущениям едва не подпрыгнула на кровати, а на самом деле лишь открыла глаза. Ещё только собиралось светать, однако я видела комнату в мельчайших деталях. Пусть моё зрение сейчас и не было привычным, больше похожим на сепию старых, выцветших фотографий.

Коршунов сидел на приставленном к двери стуле. Судя по расслабленной позе и ровному дыханию, он спал. Прежде я бы так и решила. Однако сейчас, в полной тишине переходящей в утро ночи, я ощутила сбившийся на мгновение пульс. Чурбан только что проснулся и теперь наблюдал за мной.

Его инстинкты поражали. Такая чувствительность к окружающему миру вырабатывается годами и то выходит не у всех. Мне помогали способности, а ему опыт и тренировки.

– Раз вы уже проснулись, можно выехать пораньше, – произнёс он ровным голосом.

Мои попытки обмануть его так же не увенчались успехом. Я откинула одеяло и встала с кровати, оправляя измятое за ночь платье.

– Идёмте, провожу вас в уборную, – предложил он, видимо, не подозревая о наличии ночного горшка в тумбочке.

Но я бы и не стала им пользоваться. У меня эта деталь упорно ассоциировалась с ранним детством. И последние лет двадцать мне не приходило в голову туда возвращаться.

Проходя мимо соседней двери, Коршунов коротко стукнул один раз и, уверенный, что этого достаточно, двинулся дальше. Я гадала про себя, что будет, если его подчинённые не услышали и не проснулись. Стану ли я свидетельницей выволочки или наказания? А может, чурбан просто уволит этих людей? У него есть такая возможность? Или всем заправляет Винокуров, и только он обладает привилегией набирать и увольнять подчинённых?

Правда, узнать такие детали мне не привелось – когда я вышла из уборной, меня ждали двое людей в плащах. Они привели меня в кухню, где уже суетилась крупная, дородная женщина, поспешая с завтраком.

Он оказался таким же незамысловатым, как и ужин. Гречневая каша с редкими ворсинками мяса, ломоть хлеба и подслащенный мёдом травяной чай.

Мои сопровождающие ели быстро и сосредоточенно, словно завтрак являлся задачей, которую нужно выполнить в установленный срок, чтобы приступить к следующим.

Покончив с едой, все, кроме Коршунова, ушли. Он оставался за столом, глядя мимо меня, в окно с мутным стеклом, где занимался рассвет. Меня порадовало, что дождя не слышно. Может, сегодня дорога будет более приятной.

В смысле не такой ухабистой. В компании хмурого молчаливого поручика приятным путешествие назвать сложно.