Читать книгу "Классный мужик"

Глава 8. Давид

– Давид Андреевич, – слышу в трубке выдержанный, вежливый голос. – Позвольте уточнить, вы уже подъехали?

– Подъезжаю, Мила! – ворчу, пытаясь развернуться в ебучих дворах.

Понастроили за двадцать лет, твою мать.

Человеку без шайтан-машины не разобраться.

– Какие-то проблемы? – Мила включается.

– Надеюсь, что там и правда есть шашлычка и это не твой план устранить конкурента, чтобы закопать в парке на Воробьевых горах

Мила смеется, как весенний колокольчик. Знать не помню, какой у него звук, но думаю именно такой. Легкий, парящий и искрящийся.

Только вот я ни хрена не такой. Не легкий, не парящий и не искрящийся. И на хуя тогда я на все это согласился?

Сидел бы дома. Карася соленого облизывал да пивом под футбол запивал. Пизжу для красного словца – пиво я отродясь не пил. Предпочитаю крепкие алкогольные напитки. Преимущественно водку и абсент. В меру.

– Ох, ну какие мы с вами конкуренты, Давид Андреевич? Мы с вами коллеги. В общем, я уже забрала дочь с тренировки, сейчас отвезу ее домой, переоденусь и к вам. Мне здесь два дома проехать.

– Лады. – жму на кнопку и обрываю звонок.

Переоденусь

В воображении сразу представляется, как Мила стягивает свой пестрый сарафанчик и херню с башки, как у очумевшего от религии индийца. Уверен, под всем этим благолепием на психологине что-то простое и непременно шелковое.

Ну не выглядит она как дама в леопардовых стрингах.

Кстати, о них

Телефон настойчиво вибрирует.

– Мусик

– Хуюсик – вздыхаю в трубку и верчу руль одной рукой, прикусывая дымящуюся сигарету зубами.

Слышал бы Аскеров – рожу бы свою скорчил.

Прилипла тоже как банный лист к жопе.

Еще и погоняла раздает как на зоне.

– Жанна. Не еби Му-му Говори уже! – рявкаю в трубку. – И лучше вспомнить мое имя. Иначе я забуду твое.

– Все-все. Ты приедешь, Давид?

– Вряд ли – озираюсь в поисках расхваленной Милой шалманки.

Вдали, за деревьями мигает вывеска.

– Ну вот. – Жанна тянет томно и грустно. – А я к евоному приходу готовлюся

– Оставить подготовку, – командую и, отключаясь, тише говорю: – До связи.

Паркую забинтованный «Вольво».

Пришлось поддержать фару специальным скотчем. Оказалось, во время удара крепление вырвало с мясом, западать начала.

Найти бы того Альпаку, да вырвать ему все копыта.

Дверь противно скрипит.

– Здравствуйте! – здоровается со мной кавказец за стойкой.

Улыбка шире экватора.

– Вечер добрый! – нахожу свободный столик у окна.

Сделать это просто. Стола здесь три. Два из них стоят друг на друге. В миссионерской позе.

Короче, до Мишлена заведение не дотянули. Сдулись на этапе идеи.

– Бронекофе есть? – наступаю.

– Щьто? – морщится.

– Ясно. Тогда чай.

Только человек набирает воздух в легкие, чтобы ответить, как я дополняю:

– Черный.

Еще раз раздувает грудь

– Без сахара. – заканчиваю. Еще громче.

Выдыхает, как рыба.

Я качаю головой и опускаюсь на стул.

Я постукиваю костяшками пальцев и поджидаю машину психологини.

Ездит она на стареньком «Пежо», я давно заприметил.

Как только соседка паркуется, внутренне собираюсь и выпрямляю плечи.

Ну Неплохо

Оценивающе пялюсь на то, как славно переливается на Миле бледно-желтая шелковая кофточка с запахом и как сексуально покачиваются бедра в синих аладинах.

Дополняют образ розовые вырвиглаз туфли.

Ни баба, а лакокрасочный магазин в Сокольниках, ей-богу.

– Ашот, – озаряет Мила тесное помещение своей улыбкой на тридцать ватт, как галогенной лампочкой.

– Мила-джан! – хозяин харчевни воодушевляется донельзя. – Ти пришла и жить захотелось. Ай, как харошо, что твои ножки принесли тебя ко мне давление паднимать. Твои глаза

– Ашот, – она смущается и быстро находит взглядом вашего слугу.

Задирает подбородок и крейсером идет на меня.

– Я сегодня со своим единомышленником! – воодушевленно сообщает Ашоту.

Я кисло приподнимаю брови.

Единомышленник?

Может, тогда и расцелуемся по-Брежневски?

– Здравствуйте, – теперь шашлычник как полагается, с почестями и официозом здоровается со мной.

Здравствуй, здравствуй, хер мордастый.

Я помогаю Миле усесться и отрыто изучаю черты ее лица. Впервые вижу, чтобы женское имя настолько подходило к внешности.

Милая она. Как в гневе, так и в своей сегодняшней капитуляции.

Хотя – буду честен – встряхнуть эту рыбу за плавники пару раз все-таки хотелось. Особенно когда она портсигар мой ликвидировала. Сучка.

– Ашот, нам как обычно – звенит длинными цепочками-серьгами. – И лаваш. Лавашей побольше

– Будет сделано, лучший женщин на Земле. – уже кончает за стойкой хозяин и уходит, оставляя нас одних.

– Я здесь часто бываю. – теперь Мила улыбается мне, а я пялюсь в бледно-желтый вырез и забываюсь.

Не то, чтобы там что-то необычное или то, чего я еще ни у кого не видел.

Просто цвет этот в сочетании с округлостями завораживает.

– Живу здесь рядышком с мамой и детьми, а мясо мы любим Особенно курицу. Бедра и грудь. А вы что любите?

– Хм. – откашливаюсь, как идиота кусок, и хмурюсь еще больше.

Для справки – я всегда нахмуренный.

На всякий случай.

Работа была такая: начальство видит, что ты радостный, и сразу думает, как бы спесь с этого одувана сбить. Чем бы его огорчить?

Шифруюсь короче.

– Ну в смысле, вы любите бедра или грудь? – Мила с участием уточняет.

– Я хм – снова хриплю.

Сука.

Мы вот сразу так, как в моих фантазиях, общаться будем?

– Я все люблю. Лишь бы мясца побольше, – сжимаю ладонь, лежащую на столе.

– Тогда вам здесь понравится, – опускает глаза и поправляет кофточку на груди.

Здесь?

Фух

– В этом не сомневаюсь.

Я что?

В раю?

– А теперь расскажите о себе, Давид Андреевич. – Мила складывает локоточки на стол и подпирает ладонями узкий подбородок.

Глава 9. Давид

Я ухаживаю за ней. Разливаю по чашкам горячий чай и под снисходительным, женским взглядом сразу давлюсь так, что обжигаю горло.

Но вида при даме не подаю

Сжимаю скулы и яйца посильнее.

– Хм Что рассказать? – начинаю расслабленно. Со сжатыми яйцами – это между прочим ебать какой труд. – Родился, учился

– Поподробнее, пожалуйста, Давид Андреевич. Спасибо, – переманивает к себе чашку, открывает сахарницу и проявляет интерес к моей скромной персоне.

– Подробнее Родился в муках, учился в муках, работал тоже в них. Сейчас вот вышел в отставку, – безнадежно плаваю в вырезе кофточки и костяшками пальцев потираю щетину на подбородке. – Уже надеюсь на какую-никакую компенсацию.

– Наверное, сложно вам.

– Отчего же?

Она пожимает плечиками.

Грудь приподнимается и тягуче медленно опускается.

– После стольких лет изменить свою жизнь – нужно иметь мужество.

– Ничего сложного Как два пальца обосса об асфальт. – галантно исправляюсь и сдуру еще раз отпиваю чай.

Блядь

Еперный насос.

Язык в мясо.

– Вы молодец, Давид Андреевич! – Мила моих мытарств не замечает, легко улыбается и помешивает сахар на дне. Грудь красиво колышется, залечивая мою боль визуальным шумом. – Пойти абсолютно в другое направление, не сдаться – это дорогого стоит.

– Да ладно, – потираю шею сзади.

Неудобно. Что мы обо мне обо мне?

– Расскажите, чем вы планируете заниматься. Это что-то вроде частного агентства?

– Суть такая, да

Отвечаю еще на тысячу вопросов, любуясь тем, как психологиня внимательно слушает и потихоньку, короткими воробьиными глотками пьет свой чай.

Раскраснелась вся от волнений.

Ну нет

Или да?

Поплыла девица, что ль?

Прищуриваюсь и гляжу в чистое, не замутненное негативом и бестолковостью лицо. Мила смотрит так спокойно, так участливо. Широко распахнув глаза.

Твою мать!

Поплыла

Ну все

Лыблюсь.

Ашот этот, орел недотраханный, приносит свой шашлык, тонкий лаваш и кучу маринованного лука, от пробы которого и я, и моя спутница предусмотрительно воздерживаемся.

– Куда так много всег, Ашот? Я на диете.

– Мила-джан, кушай я тебя прошу. Ты только кушай. Ах, какая женщин хорошая – смотрит на меня.

Интересно, это рекламная акция спланированная?

Вон как мягко стелет, обхаживает, цену набивает.

– Вы любите кетчунез, Давид Андреевич? – вежливо интересуется Мила, разбирая приборы.

– Чего? – Провожаю взглядом хозяина таверны до подсобки.

– Кетчунез Так дочка моя называет. Это смесь майонеза и кетчупа. Мы всегда для шашлыка делаем. – Помешав оранжевую байду в миске, кладет вилку на стол и начинает один за другим облизывать кончики пальцев.

– Кетчунез Красиво. – отвечаю завороженно.

– У Ашота лучший шашлык в Москве. Приятного аппетита! – говорит так, что мне тут же хочется спорить.

Подумаешь, лучший шашлык.

У меня медаль есть.

Президентская.

За отвагу.

И кортик.

Дома.

В целом, ужин проходит прекрасно. Мила задает мне миллион вопросов про службу и жизнь. Отвечаю. В основном, вру – так как гостайна, но внимание красивой женщины все равно приятно. Пока дожевываю свое мясо, дамочка извиняется, придерживая декольте, поднимается и уходит в уборную.

Возвращается с подкрашенными губами.

Красивая – глаз не отвести.

Бля-ядь ну реально поплыла, Андреич! – вытираю лоб.

Все факты складываю в одну корзину: на свидание сама позвала, приоделась – вон как, к Ашоту притащила, чтобы он про нее пуха при мне набросал.

«Какая женщин» да «какая женщин»

Будто я слепой и сам не вижу какая.

Охуенная!

Я мог бы и без презентации, но приятно ведь – не буду спорить – когда вокруг тебя покружились.

Пялюсь на сочные малиновые губы. Я не извращенец и не известный в Москве ебака, но меня неожиданно вставляет. Мила вставляет. Своей женственностью и простотой. Тем, что не скрывает свои желания. Понравился мужик – в шашлычку и надеюсь, в койку.

Выбор места для полюбовной встречи так себе, но надо признаться – мясо Ашот делает отменно. Давно с таким удовольствием не ужинал.

Достав бумажник, расплачиваюсь Екатеринбургом и думаю о том, какая же Мила здравая. Все-таки психологи особая каста. Надо приглядеться. В недотрогу не играет, на оплате половины счета не настаивает. Сумма, конечно, смешная, но это все равно очень по-женски и ей идет.

Она мило переговаривается с Ашотом.

А куда же мы сейчас? – обдумываю варианты, посматривая на воркующую собеседницу.

У нее дома семеро по лавкам – я так понял.

В гостиницу или на съемный квадрат такая женщина не поедет.

К себе?

Ой бля

У меня в квартире еще мухи не еблись. Аура девственная.

Дочь моя там росла Никого не водил, да и не планировал. Ремонт бы обновить, но это ведь ни желтым шелком груди обтянуть.

Все-таки мужчинам пыль в глаза пускать сложнее.

А хоть бы и домой По хрен.

Хочу ее. Даже с такими бедрами. Вернее их отсутствием.

Внутренности встают как по команде вместе с наружностями. Предвкушение дурманит, давление падает

Незаметно поправляю брюки и иду за ней.

Выпуская Милу на улицу, позволяю некоторые вольности: приобнимаю за талию и роняю ладонь ниже, как и мечтал.

Потрогать, пока там что-то от диет ее осталось. Сжимаю правую ягодицу и получаю под дых с локтя.

Пф

– Давид Андреевич, вы больной? – она строго смотрит и вызверяется.

Это игра такая?

Все-таки «недотрога», да?

Прижимаю ее к перилам. Собой, чем же еще. Телом округлости ее воспринимаются еще приятнее, чем на глаз.

– Это что за новости? – Мила возмущается и пытается вырваться.

– Да ладно тебе. Я все понял. – затягиваюсь опьяняющими духами.

– Что это вы поняли? – упирается ладонями в мою грудь и пытается сдвинуть.

– Понял к чему все идет

– И к чему же все идет? – задирает подбородок.

– К тому, – врезаюсь в нее с новой силой. Какая же приятная! – На свидание пригласила – раз, разоделась – два-с, промоутера себе вон какого организовала – три-с. Понравился я тебе. Поплыла.

Мила смотрит на меня дерзко и вдруг хохочет.

Воспользовавшись моим замешательством, выскальзывает из рук.

– Мне бы ваше самомнение, полковник. – поправляет волосы и лямку лифа, ныряя под ворот кофточки.

Белье у нее белоснежное и шелковое.

Есть еще порох в похеровницах у разведчика, получается.

– А что не поплыла? – тянусь к ней.

– Даже ножки не помочила. – свысока смотрит и идет к машине.

– Ну, расспрашивала обо всем, как заинтересованная? – бью по карманам в поисках пачки и зажигалки.

Мила оборачивается и складывает руки под грудью.

– Вообще-то, это техника активного слушания, которую я часто применяю в работе. Я ничего не расспрашивала. Вы сами обо всем рассказали.

Блядь.

Обдолбанный я, что ли?

– Ну и на хрена это все? – закуриваю нервно.

Ложная тревога получается.

Обидно – досадно – Жанна.

– Что все, Давид Андреевич? – иронизирует зараза.

– Вот это! – психую, обводя сигаретой вывеску шалманки.

– Ааа Я и забыла Вы ведь сказали – могу рассчитывать на вашу бесплатную консультацию. Вот я вас к Ашоту и привела. У него заведение закрывают. Под снос. А взамен ничего не предлагают. Решите уж проблему по-свойски, полковник. – обводит меня игривым взглядом. – Отличного плавания!

Выпуская облако дыма, провожаю уплывающие от меня бедра до машины.

Рядом оказывается Ашот.

Причитает.

– Зачем худеть? Такую красоту попортила Сердце потом обливается.

Как два долбоеба провожаем «Пежо» до поворота.

Курю усиленнее и чаще, обжигая губы.

– А я ей гаварю, это нармально? Если Ашот тебе шашлык весь обрежет. Бах, Бах – одни косточки останутся. Нормальный будет такое?

Щелбаном отфутболиваю окурок и хмуро киваю ему на дверь:

– Ладно тебе. Пошли внутрь. Поговорить надо

Глава 10. Милослава

Больше всего на свете обожаю свои утренние ритуалы!

И манную кашу.

Думаю, это из детства. Нутрициологи говорят, что манка не может содержать хоть что-то полезное, но мою душу она лечит.

Воспоминаниями.

О детстве, о чуде, в которое ты веришь только будучи ребенком, и о лете в загородном лагере.

Пританцовывая бедрами в оранжевой футболке на шесть размеров больше, которую моя мама ошибочно выписала из Китая, использую поварешку как микрофон:

– Она танцует под Шадэ, танцы прямо на мне, танцы прямо во сне

Чувствую себя женственной, как никогда.

И дело не в мужском интересе, проявленном полковником вчера. На самом деле – я довольно часто улавливаю восхищение на хмурых, брутальных лицах противоположного пола.

Просто рада, что мне удалось помочь хорошему человеку и Ашот останется с работой. В Литвинове и его возможностях я почему-то не сомневаюсь.

Можно было, конечно, использовать этот шанс, чтобы разобраться с певицей, которая испортила жизнь моей семьи и ушла от ответственности за ту аварию, но, выбирая между живыми и мертвыми, я всегда буду топить за живых.

В конце концов, Андрея не вернуть.

– Она танцует под Шадэ, танцы прямо на мне, танцы прямо во сне – снова подпеваю радио.

– Милочка, ну дай ты соседям хоть минуту покоя. Весь вечер у них над головой бьют клюшкой, по утрам – концертная программа.

– Ты видела их смурные лица? Небольшой заряд бодрости им не помешает.

– Заряд бодрости будет у тебя, когда у нас снова заявится участковый.

– В прошлый раз он ушел довольным.

– Да уж. Пришел по жалобе на шум после двадцати двух ноль-ноль, а ушел в слезах из-за того, что ты его разговорила, и он вспомнил, что в детстве у него украли вагончики с животными.

– Это был трамвай и зайцы, как у Чуковского, – помешиваю кашу. – Потеря сформировала в нем отсутствие безопасности и чувство незащищенности. Я всего лишь подсветила проблему. Выводы Сергей Леонидович сделает сам. И кстати, с добрым утром, мамочка!

Выключив плиту, звонко целую маму в щеку и порхаю до холодильника, дверца которого усеяна всячиной.

Здесь и магниты, и детские рисунки, и прочая требуха.

Но главное – наша семейная почта.

Этот ритуал я внедрила не так давно, но исправно пополняю ящики всех домочадцев. А вот они считают идею странной, поэтому мой отсек всегда пуст.

Я сажусь за стол, попиваю свой вкусный, жасминовый чай.

Настраиваюсь.

Схватив ручку, посматриваю под мойку и пишу послание дня для сына:

«Я знаю, что ты самостоятельный мужчина. Самостоятельные мужчины выносят мусор. Целую. Твоя мама».

Затем для дочери.

«В твоем портфеле две конфеты. Первая – для тебя, если будет грустно. Вторая – для того, кто еще грустнее. Если таких нет – не ешь, пожалуйста, две. Беллочка Юрьевна в отпуске, а пойти к незнакомому стоматологу ты откажешься. Целую, моя милая. Твоя мама».

И маме:

«Не забудь закрыть дверь, когда пойдешь на рынок. Не покупай яйца, даже если они дешевле, чем вчера. У нас в холодильнике четыре десятка. Даже если на пять рублей, мама. Не надо. Умоляю. Целую. Твоя дочь Мила»

После завтрака направляюсь в свою спальню мимо просторной гостиной и «рисую» лицо. Настроение у меня распрекрасное, но, когда я открываю платяной шкаф, на глаза сразу же попадается коробка от старого принтера, которая должна быть заставлена другими коробками. От обуви и постельного белья.

Всю легкость сносит горькая удушливая волна.

Я качаю головой.

Грустно улыбаюсь.

Уже гораздо медленнее выбираю рубашку мужского кроя и джинсы глубокого синего цвета.

Одевшись, дополняю образ аксессуарами. Объемным колье-гвоздем и серьгами. На мочке одного уха покачивается луна, другого – солнце.

У порога отыскиваю красные кожаные балетки, прячу распущенные волосы под ярким, шелковым платком и наполняю нужной всячиной плетеную сумку через плечо.

На нос опускаю массивные солнцезащитные очки в глянцевой черной оправе.

Курогрудку второй день будто бы случайно забываю в холодильнике и выбегаю из квартиры.

Получается очутиться в офисе до того, как небо затянет тучами, а укладку испортят тяжелые капли дождя.

Поздоровавшись с охраной, захожу в лифт и вздрагиваю, когда закрывающиеся двери останавливает сильная рука.

– Доброе утро, Давид Андреевич! – приветливо здороваюсь с соседом.

– Доброе! – он хмуро осматривает лифт, мою одежду, встает ко мне спиной и нажимает на кнопку.

Молча изучаю черный классический костюм и воротник белой рубашки, еле заметную седину у висков. В носу ощущается легкий аромат табака и мужского парфюма.

Из лифта выходим друг за другом.

Я впервые замечаю, как два моих шага попадают ровно в такт к его одному, и раздумывая об этом не сразу замечаю, что мой ключ не подходит к замку.

– Что за черт? – шепчу, распрямляясь и воинственно обнимая ремешок сумки на плече. – И как это называется?

– Без этого будет сложно, Мила! – летит хриплое в спину.

Обернувшись, зависаю на черном шелковом галстуке и слышу легкое позвякивание чуть справа.

– Вы поменяли замок в моем кабинете? – теперь я хмурюсь и шокировано забираю связку ключей.

– Это сделала управляющая компания. Не буду скрывать – по моему запросу.

Я открываю дверь и сразу же зажигаю свет.

– Я думала, ваша щедрость ограничится помощью Ашоту, – говорю, разворачиваясь и приобнимая дверь.

Литвинов смотрит мне в глаза и, прежде чем скрыться в своем прокуренном кабинете, с мрачной иронией отвечает:

– Будем считать – это на сдачу. Хорошего дня.

Глава 11. Милослава

– Плюшка была миленькой – всхлипывает Диляра.

Я изображаю полнейшую вовлеченность, но украдкой поглядываю на дверь с новым замком.

В своей жизни я привыкла полагаться только на себя. И нет – никакая я не жертва – это мой осознанный взрослый выбор. Прожить эту жизнь ярко и в кайф, но без партнера.

Отсюда – мой шок!

Для кого-то подобное проявление Давидом Андреевичем Литвиновым самцовости и мужской заботы – самое настоящее счастье.

Но только не для Милославы Селивановой.

Я привыкла сама вести дела и не быть никому обязанной. Сейчас же чувствую себя именно так. Вчера облапал за просто так. Сегодня вот замки поменял. Что теперь меня ждет?

Мало ли что там у него в голове?

Может быть, он вообще контуженый!

Выглядит Давид Андреевич как питбуль – черный, насупленный и мрачный. Вот теперь и думай, что он хочет на самовыгуле и без намордника Прижимался ко мне вчера своими гениталиями. Я ведь взрослая женщина – все прочувствовала.

– Беленькой, а на лапках такие пятнышки. Будто сапожки, знаете? И хвост Хвост такой необычный. Т-о-олстый, дли-и-инный, как у питбуля

– Простите? Как у питбуля? – округляю глаза, выплывая из мыслей.

– Ну Хвост у моей Плюшки! – обиженно смотрит на меня.

Уверена, лицо мое в цвет акцентной стены напротив – терракотовым становится.

Господи, что за мысли, Селиванова!

Секс для тебя давным-давно – максимум слово из четырех букв в сканворде, название коктейля в отпуске или разборки с соседями сверху. Они так шумят – вот честно, другого эпитета не подберу – я затрахалась!

Участковый наш вопрос решить не может, всем остальным из подъезда тоже все равно. Беспредел какой-то.

– Вы показывали фото Плюши. Я помню. – живенько киваю и делаю пометку в блокноте. – И правда, она была очень милой собакой. Никогда таких не встречала!

– Спасибо, – Диляра с гордостью благодарит и вытирает слезы пухлыми пальцами. – Муж смеялся над Плюшей, называл ее Тумбочкой из-за того, что она была неповоротливой Но для английского бульдога это нормально

Вот

Кажется, нащупала что-то стоящее.

– Вам было обидно, когда ваш муж так ее называл?

– Очень. Мы с Игорем из-за этого ругались.

– Вы говорили, что практически не ругаетесь с мужем? – подглядываю в блокнот.

– Да А вот из-за Плюшки я на него крепко обижалась. Он оправдывался. Мол, это шутка, но я чувствовала, что специально так говорит. Чтоб меня позлить

– Что еще вы чувствовали, когда Игорь называл вашу собаку Тумбочкой?

– Я на него злилась. – шмыгает носом.

– Это все?

– Нет Мне казалось Боже, это так стыдно.

– Стыдно сейчас озвучить при мне или то, что говорил Игорь, казалось вам стыдным?

Она замирает и смотрит в окно.

Думает долго.

– И то и другое стыдно – тихо отвечает.

– Мы можем не говорить об этом, если

– Нет, я скажу, Мила. Мне казалось, что Игорь говорит это мне. – поворачивается и выплескивает из себя.

– То, как обзывает собаку? – я удивляюсь.

– Да Что я толстая. Я неповоротливая

– Он вам говорил когда-то так?

– Напрямую в мой адрес муж такое сказать не может.

– Хотите – поговорим об этом?

– Д-да – плачет еще сильнее. – Игорь никогда не критиковал мою фигуру, тем более что она испортилась после того, как я родила детей.

– Напомните, сколько лет вашим малышам?

– Младшему четырнадцать, – смущаясь, озвучивает возраст.

– Ах Ясно. – обескураженно делаю пометку.

Мой кабинет не создан для того, чтобы обвинять или давить. Я даю людям поддержку. А в случае с фигурой сама склонна к полноте, поэтому знаю, как это сложно – держать себя в руках. Клянусь курогрудью!

Сессия заканчивается как никогда продуктивно – постановкой проблемы.

Очень часто наши беды связаны не с конкретной потерей, а с чувствами, которыми мы себе по отношению к ней разрешаем. У Диляры умерла собака, но это не только питомец. Еще и буфер в отношениях с мужем. Контейнер из ее обид и замалчиваний.

Мы прощаемся до следующего раза.

Как только остаюсь одна и заканчиваю с записями, в дверь настойчиво стучат. Следующая клиентка назначена через час, у меня окно, поэтому даже не удивляюсь, когда на пороге оказывается Литвинов.

Без пиджака и с подвернутыми до локтей рукавами белоснежной рубашки.

– Можно? – с интересом осматривается.

– Давид Андреевич, проходите! – я поправляю платок и смотрю на свой кабинет мужскими глазами.

Здесь – очень по-домашнему.

Рабочая зона с письменным столом и офисным стулом у окна.

В стороне мягкий, обволакивающий диван и уютные кресла.

Их два.

Одно – глубокое, в которое проваливаешься, как в воздушное облачко. Второе – больше похоже на классический советский вариант с деревянными подлокотниками. Твердое, с высокой спинкой. Развалиться в таком не получится, но не все чувствуют себя безопасно в облаках. Кому-то нравится ощущать под собой жесткую реальность.

Перед консультацией я всегда интересуюсь, какое кресло сегодня хочет выбрать клиент? Сама же довольствуюсь свободным.

Между кресел стоит журнальный столик, на котором я храню салфетки, графин с водой и волшебную тактильную коробочку. В ней есть гладкие морские камни, шарики с шипами и различные деревянные фигурки. Каждый возьмет свое. Ведь кому-то легче говорить, когда руки чем-то заняты. Я и сама такая.

На стенах нет ничего кричащего. Только одна картина. Моя любимая. На ней из черной сухой земли в обыденную, даже ужасающую серость пробивается зеленый, нежный росток. Это сакральный смысл моего ремесла. Дарить надежду на рост и верить в силу людей.

– А хотите чай? – я вдруг решаю быть гостеприимной хозяйкой.

В конце концов, человек он неплохой. Отзывчивый. Это я уже поняла.

– Чай? С вами? Можно – говорит он как-то завороженно, разглядывая мое лицо.

Я задираю подбородок и дефилирую к импровизированной кухне. У меня здесь порядок. Бардак я не люблю, а от грязной посуды начинаю чесаться – антисанитария же полная.

– У меня здесь целая чайная коллекция по настроению, – оборачиваюсь, чтобы проверить, куда он смотрит. Успокоившись, что в окно, предлагаю. – Вы можете выбрать любое кресло, Давид Андреевич.

Отвлекаюсь и рассматриваю кружки с мотивационными надписями.

«Психолог от Бога»

«Все хотят результат, а я – выходной»

«Иногда человека не надо чинить. Его надо обнять»

«Я раньше почему злой был, потому что у меня психолога не было»

Себе выбираю первую, ему – последнюю, и тянусь к подносу с чаем.

Улыбаюсь.

– Итак. Что вы выберете? При усталости – облепиховый. При тревоге – с мятой. Если настроения нет – закатываю глаза, подозревая, что это его случай. – С апельсином и клубникой

– Мне без разницы. А вы какой будете?

– Жасминовый. – беру пакетик.

– И от какого он недуга?

– Это секрет, – оборачиваюсь с мягкой улыбкой и качаю головой, потому что вместо того, чтобы занять одно из двух кресел, он уселся на мой офисный стул и разглядывает семейные фотографии. Дети на них совсем маленькие, на одной даже есть Андрей. – Вы заняли мое место.

– Не люблю сидеть спиной к входу, – говорит он, наконец-то отводя глаза от стола и складывая руки на груди. – Привычка.

– Вы хотите поговорить об этом? – включаю психолога.

– А чего об этом разговаривать? Двадцать лет в засаде штаны просиживал.

– Так что с чаем, Давид Андреевич? – мягко напоминаю.

Он усмехается.

– Только не мята. Меня с нее воротит, будто я гамна въеб В общем, не люблю!

Я качаю головой неодобрительно.

Какой же он матершинник и грубиян! Но с харизмой.

И хвост. Хвост как у питбуля.

Зачем мне эта информация?

– Тогда будете пить, что дают. – ворчу под нос и с заплетающимися ногами несусь к столу.

– Главное, что дают – прилетает куда-то в грудь и растекается теплом внизу живота. – С остальным уже разберемся!