Читать книгу "Журнал «Юность» №07/2022"

Нынешнее утро меж тем выдалось спокойным. Накануне, правда, под землей что-то рокотало, но к этому звуку в городке привыкли – настолько, что шутки об отрыжке и несварении наскучили даже кабацким завсегдатаям, вечно твердящим одно и то же. И, хотя в этот раз не успокаивалось долго, чуть ли не всю ночь, к рассвету на улицах разве что зевали чаще обычного. Старуха же и вовсе спала как убитая.

Проснувшись, она первым делом проверила тайник с выручкой – и осталась довольна: коврик на половице никто не сдвигал, все монеты были на месте. Выкормыш не появлялся второй день – должно быть, пока тепло, прятался по задворкам после очередной затрещины, – и сам дом, словно так и норовящий подсмотреть и подслушать, наконец ослеп и оглох. Притих. Тишину Старуха любила, больше гвалта и больше песен, – а впрочем, те, кто ее знал, сомневались, что она отличает одно от другого.

Вокруг же, словно чтобы ей насолить, вслед за проворонившим окорок детиной все говорили о музыке. Полмесяца ждали Барона: сперва как важного гостя, с опаской и любопытством, потом, все больше распаляясь, уже как хозяина, который наконец вернется, закатит пир горой и наведет лучшие порядки. Дошло и до того, что его называли тем самым духом и шикали на тех, кто по привычке шутил над баронской неповоротливостью и злым тугоумием, известными всем. Ругались и спорили вообще много, и чаще по мелочам. В собрании как-то подняли на смех дряхлого скорняка, припомнившего сказку о великане-под-холмом, а потом ее же толковали до хрипоты. Но все это без злобы и как бы не всерьез, от избытка сил и детского желания переспрашивать: а будет ли то, что обещано, а хорошо ли оно будет, а скоро ли.

Хотя такие разговоры вызывали у Старухи оскомину, показывать недовольство она не спешила: точно зверь, нутром чуяла неладное и выжидала. Иногда непонятное чувство притуплялось, и на смену приходило недоумение: бояться? ей? В хорошие дни она почти решалась в следующий раз прервать, пресечь, прекратить – но, когда доходило до дела, осторожность опять брала верх.

Сегодня был хороший день, и, хлебая жидкую кашу, Старуха едва ли не с потехой вспоминала все странности, заполнившие город с недавнего времени, – так по вечерам приятно перебирать в уме сложные, но удачные сделки. Все эти волнения, и предчувствия, и надежды, и сны скоро, уж конечно, должны закончиться, должны забыться и омертветь – закаменеть где-то в недрах памяти. На одной ярмарке Старуха как-то приметила такие – будто прямиком из ночных видений – ракушки и булыжники причудливой формы, и человек в сером балахоне рассказывал тогда, что камни, желая походить на живых существ, растут и меняются внутри земли. Мертвые еще до рождения и сразу же похороненные, они никому не доставляли хлопот и разве что потрескивали тихонько, ворочаясь в своих тесных ямках. Старуха мысленно разложила то, что ей досаждало, по таким ямкам – пусть себе там звенит, – и представила, что она тоже – камень, и вокруг нее толща горы, а на душе спокойно и беспробудно, словно все в мире расставлено по полкам, помечено и заперто, и нет этих бесконечных просторов, которые так много сулят, по которым так больно идти…

Что-то хлопнуло, стукнуло, свеча на столе погасла, и желтый свет сменился белым. Старуха зажмурилась и почувствовала, как невесть откуда взявшийся ветер пробрался ей под одежду, а поток запахов разогнал прогорклое, застоявшееся тепло комнаты. Время как будто провалилось в яму и, пытаясь выбраться, каждый раз соскальзывало обратно, к первому мгновению, – и следом за ним метались, скользили, возвращались к одному и тому же мысли: оно, оно! Выронив ложку, Старуха сжала кулаки – так, что ногти вонзились в ладонь, – и почти телесным усилием заставила себя не думать и не чувствовать; открыла глаза.

Бычий пузырь, натянутый на окне, лопнул, и сквозь дыру с неровными, завернувшимися, трепещущими краями видно было, как по дороге, поднимая пыль, удирают двое мальчишек, похожих друг на друга и еще на десяток оборванцев, как они добегают до ближайших домов, перемахивают через заборы и исчезают в каком-то проулке. Старуха вскочила – скрипнул отодвинутый стул – и бросилась во двор. Мельком она успела заметить большой камень на полу, и то ли от игры расстроенных, вспугнутых чувств, то ли от быстрого движения ей показалось, что он вдруг завертелся на месте, пища и хихикая, и в его зубчатых гранях проступили крысиные черты.

На улице уже, конечно, было пусто. Даже пыль почти осела, только кое-где слабый ветерок гнал к обочине, распушал и развеивал светлые полупрозрачные облачка. Старуха огляделась. Вокруг все замерло, как на рисунке, мирно и плоско: низкое небо, затянутое серым, по бокам румянилось, точно поспевающее яблоко; бурьян возле изгороди перекрещивал зеленые, серые и песочно-желтые стебли; серым же отливала растрескавшаяся перед крыльцом земля. Все цвета тихие, грязноватые, безопасные: от них не захватывало дух, сквозь них не брезжило ничего далекого и незнакомого. И все-таки Старуха не могла сойти с места и, пытаясь ли унять тревогу, рассчитывая ли в конце концов застать кого-то врасплох, раз за разом поворачивала голову то вправо, то влево. Одновременно, не полагаясь лишь на глаза, она по-животному жадно втягивала ноздрями воздух – и наконец поймала, почувствовала невозможный здесь запах. Так, должно быть, пахло в саду, которого поблизости отродясь не было, – свежо и сладко.

В надежде найти простую разгадку – брошенную кем-нибудь сливу, пробившийся меж сорняков росток мяты – Старуха завернула за угол дома и обшарила взглядом наполовину сухие кусты ракиты. Но стоило ей раздвинуть длинные плети, как что-то темное, рычащее выскочило из зарослей, бросилось прочь и, запнувшись о прутья, распласталось прямо перед ее ботинками. Это был Выкормыш.

Старуха быстро поставила ногу ему на спину, придавила к земле. Довольно долго он извивался, сучил руками, но потом затих, смирился, только в горле у него продолжало клокотать. Тогда она наклонилась, схватила его за сальные волосы и подняла. Выкормыш больше не пытался сбежать: втянув голову в плечи, он таращился на Старуху – не то заискивающе, не то злорадно. Лицо его от лба до подбородка исчертили грязные потеки, и потому выражение никак не получалось уловить. Садом больше не пахло, вместо этого несло потом, плесенью и почему-то рыбой.

Взбешенная из-за напрасного страха, выбитая из колеи, Старуха сперва просто молчала и иногда встряхивала Выкормыша, уцепившись за воротник. Наконец она вспомнила, с чего все началось, и прошипела:

– Кто это был?

Выкормыш осклабился. Свободной рукой Старуха ударила его по щеке.

– Я знаю, что ты видел. Кто это был?

Тихо.

– Кто здесь был?! – Она повысила голос, почти перейдя на крик.

Выкормыш затрясся, замотал головой и пробурчал:

– Высоко. Бом. Птица.

Старуха кивнула, разжала пальцы, и он тут же рванул в дом.

О том, что дела у часовщика идут плохо, она, конечно, знала. В прошлом году он взял большую ссуду, а с месяц назад пришел за второй, но едва ли это могло помочь. Когда-то умелый мастер, часовщик за полгода то ли мало-помалу забыл свое искусство, то ли подслеповат стал, но все часы в городе и, по слухам, даже те, что он чинил у Барона в замке, с каждым днем отставали сильнее и сильнее, сколько бы их ни переводили. Теперь на башне ратуши било шесть, когда солнце стояло в зените, и механический петух, сидящий над циферблатом, – он-то и поражал Выкормыша настолько, что тот иначе не представлял себе часы, – взмахивал крыльями лениво и неуверенно. Часовщик же часто наведывался в кабак и, захмелев, ворчал себе под нос, что это проклятое время ему назло бежит быстрей и быстрей.

Старуха ссудила его деньгами и в первый, и во второй раз. Как сыр кладут к дальней стенке глиняной ловушки, чтобы крыса, протискиваясь за ним, целиком забралась внутрь и сама перегрызла нить, удерживающую пластину над лазом, так и человека надо окружить долгом, прежде чем требовать процент. Тогда одна добыча потянет за собой другую. И вместе со старым облезлым часовщиком в капкан попались тощие, нахальные, полные жизни погодки – его сыновья. Старуха могла забрать у их семьи все до последней краюхи хлеба, но пока не спешила. До сегодняшнего утра.

Шагая к часовой мастерской, она кипела от злости: камень, брошенный в ее окно, был дерзостью, на какую в этом городе уже давно никто не осмеливался, тем более – никто из должников. Старухе казалось, что из рук у нее вдруг выдернули нити, которые она так долго и старательно натягивала: от улицы к улице, от дома к дому, от просителя к поручителю – сметывая, связывая, сдерживая. И виновато во всем то странное, неуловимое новое, что витало в воздухе в последнее время.

Между тем ветер усилился, на небе дрогнули облачные веки, и солнечный глаз уставился прямо на Старуху, вынуждая опускать лицо и щуриться. По дороге впереди бежала тень, и, хотя это, очевидно, была ее, Старухина тень, что-то в ней не давало мыслям покоя, точно раньше, с невозможным запахом, – что-то настолько же смутное и притом несомненное. Но в этот раз догадка опять и опять ускользала: даже через платок затылок припекало нещадно – и думалось тяжело.

Ближе к ратушной площади улицу захлестнули гомон и суета: все распахивали двери, куда-то бежали, обгоняя друг друга, что-то кричали и прятали головы. Старуха остановилась. Еще до того, как она посмотрела наверх, один вид людей, похожих на перевернутые дорожные указатели, заставил ее оглянуться и все понять. У ног каждого лежало две тени, а небо наконец избавилось от своей кривизны.

Мимо, почему-то и не покосившись на второе солнце, промчался молодой подмастерье каменщика. Он случайно толкнул Старуху в плечо, но только на миг запнулся и бросил:

– Там, у «Великана»!

Трактир «Спящий великан» находился рядом, за углом. На вывеске, отдавая дань местной легенде, изобразили носатого толстяка: он раскинулся на спине и открыл несуразно большой рот; на подбородок стекали струйки слюны, точно великану снился жирный тушеный кролик. Обычно до обеда народ возле трактира не собирался – разве что нищие, которым служанка, пока мела ступени, иногда выносила остатки вчерашней еды, – но сегодня тут столпилась добрая четверть города. Старухе пришлось хорошенько поработать локтями, чтобы попасть в первый ряд.

Представление, судя по всему, началось недавно. На свободном участке мостовой замерла, изредка виляя хвостом, единственная непарная тень, напоминающая крупную полурыбу-полузмею с крыльями. Самого существа нигде видно не было; шептались, будто оно повисло высоко-высоко в небе, громадное, но прозрачное, как мушиное крыло. Вокруг тени приплясывал глухонемой побирушка, известный фиглярскими замашками и тем, что ради подачки не гнушался выкидывать самые унизительные трюки: прогуливаться голышом по рынку, вылизывать кому-нибудь сапоги. Сейчас он делал вид, что ловит непонятную тварь: широко расставлял руки, шевелил пальцами, приседал – и неожиданно прыгал в сторону, обхватывал пустое место и корчил такие рожи, словно вот-вот помрет от натуги. При этом он, конечно, не забывал оборачиваться и проверять: одобряют? смеются? Но зрители отзывались скупо.

Во время одной из таких проверок побирушка вдруг споткнулся и повалился на бок, прямо в тень. Та встрепенулась, на мгновение обвила его хвостом – и исчезла. Те, кто стоял ближе, отпрянули, но сзади еще не разобрали, что случилось, и продолжали напирать. Старуху увлекли вправо, кто-то вцепился ей в рукав – да так, что ткань с треском разошлась, – кто-то потянул за подол, наступил на ноги. Кажется, она сама впечатала деревянную подошву в живот какому-то упавшему недотепе: снизу охнули, застонали, заголосили. Давка навалилась всей тушей, смяла ряды, сдавила ребра – и так же внезапно откатилась, оставив синяки и растерянность: улица была широка, и толпа, из-за путаницы слепившаяся в ком, под напором изнутри брызнула в стороны, рассыпалась по соседним лавкам и перекресткам.

В суматохе никто не обратил внимания, что побирушка лежит как упал, не шевелясь, только губы у него дрожат и из глаз течет: безостановочно, беззвучно, будто не слезы даже – вода. Чуть погодя это заметили последние зеваки – самые упорные, из тех, кто и при пожаре надеется на продолжение, – но, отпустив шутку-другую, списали все на очередное дурачество и потеряли интерес. В конце концов трактирщику, который уже несколько раз высовывался из дверей, надоела эта картина; он спустился и легонько пнул побирушку в спину, а после, когда тот и не дернулся, хлестнул его снятым с пояса полотенцем. Ничего не изменилось.

Старуха следила за часовщиком – тот затесался между прочими бездельниками и ротозеями: без сыновей, зато уже навеселе, – и потому видела, как трактирщик замахнулся вновь, но кто-то незнакомый перехватил его руку. Чужаки в городе были не сказать чтобы редкостью, но все же событием, а у этого вдобавок под обычным плащом цвета грязи топорщился желто-зеленый шутовской костюм. Старуха нахмурилась, насторожилась: единственный шут, о котором она слышала, развлекал Барона и мог явиться сюда лишь вместе с ним.

Ее опасения подтвердил трактирщик, не так давно служивший на замковой кухне: поняв, кто его остановил, он оборвал ругань на полуслове, весь – от вытянутых губ до присогнутых коленей – округлился, разрумянился, будто пышка в печи, заулыбался:

– Ну наконец-то!

Даже не взглянув на него, шут присел на корточки, подложил ладонь побирушке под щеку и принялся то ли что-то нашептывать, то ли тихо напевать. Вокруг рассмеялись:

– Эй, ты, да он же глухой как пень!

Шут не ответил. Старуха подошла ближе и попыталась различить, что он там бормочет, но, кроме смутно знакомого мотива, ничего не расслышала. Память тоже подсовывала ей какую-то ерунду: как стучит, рассыпаясь по полу, сухой горох; как пахнет чабрец; как вода падает с высоты, и брызги висят в воздухе, точно рой маленьких перламутровых стрекоз, и грохот, от которого хочется зажать уши и плакать, становится урчанием большого зверя, сворачивается у ног, ластится, но столько жара, столько неба – как страшно, больно, невыносимо…

Старуху бросило в пот. Отшатнувшись, едва переводя дыхание, она с ненавистью смотрела, как побирушка медленно поднимается, а шут поддерживает его за плечи. Камень, похожий на крысу, испоганенное окно, часовщик – все это стало мелким, игрушечным, а настоящим врагом были желто-зеленые ромбы, ухмылявшиеся втихомолку из-под серого сукна, – подлость и глупость под маской простоты.

Тут трактирщик, улучив мгновение, подлез к шуту с вопросом:

– Ну я комнаты-то приготовлю?

Старуха вновь, теперь еще яснее, почувствовала, как рвутся, режут ей пальцы нити, оплетающие город, и быстро сказала:

– Думаю, он остановится у меня.

У трактирщика вытянулось лицо, но, не теряя надежды, он наседал:

– А остальные? Скоро ждать-то?

И тогда шут произнес слова, от которых нити замерли и Старухе почудилось, будто небо наконец-то смежило веки и зарядил скучный и правильный осенний дождь:

– Я один.

4

Музыка была повсюду.

Городишко набух звуком, как почка по весне, еще немного – и распустится. Земля под ногами пела: низко, протяжно, чуть глуховато со сна. Что ни шаг, то словно по живому, и ступать приходилось как в танце. Легко. Мягко. Слушая ритм.

Воздух полнился звоном. В паузах между хлопками, криками, шарканьем, щебетом, между всплесками шумной и нестройной волны – того гляди накроет, понесет, – этот звон, омытый, выныривал из самых глубин и становился теплом и светом. Флейта грелась, томилась за пазухой: подыграть бы, рассказать бы всем – но ликование только начиналось и времени было вдоволь.

Женщина впереди не то чтобы ничего не слышала – скорее не слушала, да так усердно, что рядом с ней все затихало. Она ему не обрадовалась – это Шут понял сразу, но все-таки пошел следом: из любопытства или озорства. Какая-то вся изломанная, костлявая, женщина до смешного напоминала клюку, если бы ту замотали в старые бесцветные тряпки. Он забавлялся, представляя, как деловито клацают ее шаги: клюк-клак, клюк-клак, – все не в такт, зато важно до смерти. Будто и впрямь не человек, а ходячая палка с гонором.

Вокруг на Клюку смотрели с опаской. Зябко поводили плечами, брали на тон ниже: веселясь ли, болтая, бранясь. Так и подмывало выкинуть какую-нибудь шутку: подхватить Клюку на руки, закружить или подставить подножку – хоть как-то вклиниться, ослабить невидимый гнет. Но пока было слишком рано. Темп следовало прибавлять не торопясь.

Жила Клюка в местечке под стать. Окраина: глухая, тихая, даже не сонная – оцепенелая. Вместо дома – нелепый сарай, нагромождение собачьих клеток. Снаружи, откуда ни взгляни, мерзко, точно выставили напоказ больное тело с наростами; внутри, едва зайдешь, темно и затхло, даром что псиной не пахнет. Не человеческое жилье.

Бросить бы котомку под скамью да уйти, но Клюка все стояла рядом, дышала в спину, словно чего-то ждала. Шут потянулся, обошел комнату раз, другой, наконец рассмеялся про себя – вот же, совсем забыл, не догадался! – и выудил из поясной сумки монету. Клюка быстро схватила ее, попробовала на вес, зачем-то понюхала, не сводя глаз с Шута, и облизнула губы. Потом проскрипела:

– Еда отдельно, – и все-таки убралась.

Монеты было не жаль, хотя, конечно, дом – навязанный, неприятный – ее не стоил. Ну и пусть. Сейчас любые заботы казались ерундой – мелким мусором, галькой на линии прибоя. Кто станет думать об этом, когда море идет сюда.

Шут размял плечи. Тело с непривычки ломило, двое суток в пути и сон урывками давали о себе знать. Лихорадочная, сбивчивая мелодия: ночь, день, опять ночь – все мельком. Разбуженная дорога маялась пролежнями-колеями, ворочалась, ворчала, в ушах звенело, а спешка не давала вздохнуть. От самых ворот рядом рыскало что-то голодное, мысли неслись по кругу: прочь, прочь, скорее – и не смотреть назад. Он вырвался, или, точнее, сбежал, только радость точили сомнения. Музыка не вела его и не звала на свое торжество.

Но и непрошеным – он явился вовремя. По крайней мере тот бедолага еще поковыляет по здешним улицам, среди звонной зыби, помычит, почмокает, помыкается с недоношенными звуками – и, может, в следующий раз не сломается, вытерпит до конца. Музыка – Шут помнил – бывала страшно горячей, особенно когда ни слух, ни голос, ни струна не разбивали ее, подобно волнорезам, не делали слышимой и выносимой. Тогда она будто бы не приходила извне, а захлестывала изнутри, заполняла грудь жидким светом. И хотелось плакать, смеяться, отталкиваться от земли – и тут же ползать по ней, корчиться, как если бы все грязное и стыдное оказывалось на виду, вытапливалось из костей, вскипало под кожей. Испарялось. Сгорало дотла. Стряхнуть прошлое, точно прах с ног, стать огненным, легким, летучим в этот миг было все равно что натянуть сшитую по руке перчатку или после скитаний щемяще наново открывать родные места.

За стенкой что-то заскреблось, и Шут осторожно выглянул в коридор. Глаза привыкли к полутьме, но понять, что за тварь царапает половицу у дальней двери, получилось не сразу. Не то ярмарочная шавка в тряпье, не то ребенок, похожий на зверька. На ум пришла история, сочиненная для Барона: об ослином острове и недолюдях, бывших там вместо скотины. Спроси кто о детенышах образин, Шут описал бы их так.

Ребенок – все-таки ребенок – тоже заметил его и юркнул в какой-то проход. Тем лучше: задерживаться не хотелось. И без того уже этот дом присосался пиявкой: даже на улице спину холодила липкая мерзость, не отпускала, не давала сосредоточиться, – хоть ищи теперь другой ночлег или спи под открытым небом. Но до вечера было далеко, воздух пах яблоками, и скоро неприятное чувство ушло. Только затылок еще покалывало – будто следил кто-то.

Город вокруг галдел – громко и глупо. Близкая музыка, лишние тени – о них говорили как о диковинке, трехногом циркаче или рыбе с чешуей из колец. Нелепые, вздорные толки: если прислушаться, настоящее чудо всегда звучало как последний аккорд. Правильно. Просто.

Так звучал новый свет. И о нем нужно было рассказать.

На углу возле маленькой лавки – дверь распахнута, на вывеске мак – стояла хорошенькая цветочница. Нетерпеливый носок туфли, красные ленты, подрагивающие уголки губ – вся точно скрипка: только и ждет сольной партии. С такой, даже если ее разбирает любопытство, надо заговаривать первым.

– Солнечно сегодня.

– Как и вчера. – Она недоуменно повела бровью и отвернулась, вскинув подбородок.

Шут зашел с другой стороны.

– Товар хорош?

Она рассмеялась:

– А тебе на что? Старуха глянет – все сгниет. Крысам нашим на корм.

– Старуха?

– После нее только в ящик. Но, смотри, не повторяй, тебе в ее доме жить.

Вот как, с клюкой он почти угадал. А слухи тут разлетаются быстро.

– Меня там никто не держит.

Она вдруг поскучнела, посерела и сказала тускло:

– Вряд ли тебя кто другой пустит. Вот если б ты не один пришел…

– Ты о Бароне?

– А правда, у него целый оркестр? – Ее голос оживился. – Хоть бы одним глазком увидать.

– Любишь музыку?

– Не знаю. Но это же, верно, так весело! Можно плясать до упаду.

– А хочешь, я тебе сыграю?

– А ты умеешь, что ли? – Она поджала губы и прищурилась.

Флейта сама легла в руку.

…У цветочницы были майские глаза, и вокруг, меж домами и облаками, пеной шипя на осенней желтизне, вскипала юная, смолисто-клейкая зелень. Тягучими, низкими нотами стекали по лиственному шороху капли апельсинов, а на тон выше дрожали трелями, реяли на ветру белые цветы. Мелодия сплеталась, как венок: василек, земляника, роза, лютик, ромашка – и пронзительный, прорастающий из нутра, готовый слететь с губ барвинок…

– Хватит!

Видение исчезло.

Цветочница вжалась в стену, смотрела испуганно. В волосах запутались разноцветные лепестки. Невозможно.

– Что ты сделал?!

Правильно.

Она закашлялась, засмеялась, всхлипнула.

Просто.

– Нет, не бойся! – Шут, придя в себя, заглянул ей в глаза, дотронулся до запястья. – Все хорошо. Это просто… музыка.

– Откуда это взялось?! – Трясущимися пальцами она сняла с плеча длинный стебель, потерла шею. – Почему я… это… будто водой окатили!

Он улыбнулся:

– Холодно и мокро?

– Не-ет… – Ее губы тоже дрогнули. – Но аж дыхание перехватывает.

Чуть помолчав, она вывернулась, отстранилась и сказала с расстановкой:

– Я поняла. Это все штуки, которыми ты Барона занимал. Верно?

Шут не ответил. Барабанное, оглушающее удивление сменила струнная радость: музыка, его музыка, должна была сбыться – и когда, если не сейчас. Теперь казалось, он давно это знал.

– Сыграть еще?

Цветочница кивнула и задержала вдох.

…Зазор был едва заметен, сквозняк, просвет, но, стоило потянуться к нему – не рукой, не взглядом, одним вниманием, – как заколыхались, пошли складками небо, и земля, и море, и все, что в них. Не вода, не воздух, не камень – только тканое покрывало, а под ним – вода, и воздух, и камень, но яснее и ярче, живей. Все – музыка. Все – хвала.

Так хотелось немедля отдернуть завесу, что пальцы сбились и прокралась фальшивая нота – тревога и резь в глазах. Пауза – пришлось отступить. Тогда, больше не пытаясь проникнуть за край, он осторожным звуком коснулся поверхности – и та откликнулась и смялась, как салфетка. Легко сложились новые фигуры: облако, мотылек, огнехвостая птица – все, что бы он ни представил, виданное и невиданное…

Шут играл, цветочница смеялась и ловила слетевшихся бражников. Вокруг собрался народ, и все слушали флейту и глазели на чудеса: сперва насупившись, потом – подзадоривая.

Шут играл, здесь, и где-то еще, и еще где-то, и город становился мягким, как тесто, и музыка месила его на новый лад.

Шут играл, пока сверху не хлестнуло холодными и частыми струями. Под дождем он вернулся в дом Клюки, доел остатки сыра из котомки, устроился на узкой скамье. Когда его уже почти сморило, в сон вдруг ворвался рокот и под полом, кажется, встрепенулась земля.

На следующий день опять прояснело. Непогода окупилась с лихвой: за ночь второе солнце приблизилось, разгорелось, и свет лился густой, ровно мед. Звуки в нем медлили и красовались, нет, раскрывались, как бутоны, – хочешь, трогай, хочешь, пробуй на вкус. Кислый, пахнущий яблоками скрип телеги. Золотистый, щекотный смех.

Иногда мелькали тени – или, может быть, эхо. Зазевайся – и скользнет рядом, накроет, крылом ли, хвостом, и сердце вдруг защемит, и вспомнится, как сквозь дыры в повозку забирались лучи, щупали мешковину, а на ухабах били по пяткам повешенной на раме марионетки – давным-давно, на первой беглой дороге, с горластыми и не знающими прошлого комедиантами. Шут не хотел к этому возвращаться, не мог подхватить мотив – но тем сильнее ждал его разрешения. Остальные же в городе шарахались от таких теней, как от огня.

После полудня стало жарко, словно у большого костра. Шут, разомлев, лежал в траве на чьих-то задворках и жевал сухие стебли мятлика. За забором, щелистым и низким, уже третью соломинку шепелявили и переругивались, но он делал вид, будто не замечает. Игра кошки с мышкой: прикрой глаза, притворись задремавшим – и сквозь ресницы и неплотно пригнанные доски покажется любопытное веснушчатое лицо.

Дождавшись, когда невидимая возня перерастет в спор, Шут одним движением поднялся и перемахнул на другую сторону. Стайка детей лет восьми-девяти замерла, застигнутая врасплох: двое мальчишек растянулись на животе у забора, двое поодаль сидели на корточках, а единственная девчонка, явная заводила, чуть привстала с колен и раскрыла рот, не докончив фразы. Она заметно сердилась, и оборванное слово – «…у́сите» – свисало у нее изо рта, точно струйка слюны.

Еще миг – и все пятеро вскочили и порскнули за угол, ни дать ни взять кролики или куропатки. Шут расхохотался: в голове будто хмель шумел. В ответ взвизгнули, и это тоже было смешно и хорошо. Почти так же хорошо, как видеть себя сейчас со стороны: героем из легенды, волшебником – большим, добрым и все-таки капельку страшным – в большом, добром и сказочно опасном мире. Хотелось приосаниться, вдохнуть полной грудью, и даже немного щипало в носу.

Из-за угла, нахохлившись и надув губы, осторожно высунулась девчонка. Зыркнула нахально, просеменила вперед, обернулась и поманила остальных. Тут же из ниоткуда вынырнули двое рыжих – на вид погодки, – выступил, отфыркиваясь и оправляясь, маленький чистюля, а за его спиной, не отставая, вертелся хлюпик с косящим взглядом и щербатой улыбкой.

На удивление, первым затараторил один из братьев – тот, что постарше:

– А вы можете, как вчера, ну, птицы, огни и все такое?

Пять пар глаз уставились на Шута с надеждой. Он ухмыльнулся:

– Вам, стало быть, понравилось?

Дети закивали.

– И чего бы вам хотелось теперь?

Мальчишки тут же выпалили наперебой:

– Огненный фонтан!

– Разноцветный!

– Жолотую жужелицу!

– Пузырей, как от мыльного корня, только чтоб не лопались!

Девчонка помолчала, насупилась, шмыгнула носом и деловито спросила:

– А все сразу можете?

Такая прямота умиляла, и Шута снова разобрал смех.

– И зачем бы мне это делать?

Лица пятерки вытянулись, но чистюля быстро нашелся:

– А у меня монета есть.

– А у меня… – Младший брат подхватил было, но запнулся, сморщился, сглотнул. Наконец решился и отодвинул ворот рубахи: – Вот.

На тонкой замызганной веревке у него на шее висел куриный бог: розово-серый, гладкий, с дырочкой аккурат посередине – наверняка предмет гордости и зависти. А рядом, пониже ключицы, темнела россыпь синяков.

Шут нахмурился. Мальчишка понял это по-своему, снял оберег и протянул на раскрытой ладони.

– Не нужно. – Шут остановил его и показал на синяки: – Откуда это?

Пока тот с облегчением надевал веревку обратно, девчонка ответила за него:

– Да это их папаша, как выпьет, руки распускает почем зря.

Братья дружно вскинулись:

– Оставь, он хороший! Это все Старуха виновата. Он после второй ссуды таким стал.

– И с часами, скажете, она подстроила?

– А кто ее знает, может, и так! Но уж мы-то ей не спустим. – Тут они переглянулись и смущенно замолчали.

Шут вспомнил гнет, который чувствовал рядом с Клюкой, и проговорил вкрадчиво и серьезно:

– И на вашу Старуху управа найдется.

– Я шлышал, – влез вдруг хлюпик, – што она подменыш. Как в детштве в лешу жаплутала, так и вще, другая вернулащь. И ш тех пор…

– Да, точно! – перебил чистюля. – И отродье, что с ней живет, тоже из этих.

Девчонка пожала плечами и хмыкнула:

– Ерунда какая. Все знают, что Выкормыш – сын старого ростовщика и крысиной королевы.

Пока они спорили, погодки подскочили к Шуту и теперь дергали его за рукава:

– Но вы нам сыграете, да? И фокусы, как в тот раз, покажете?

– Сыграю.

Он достал флейту, но, помедлив, так и не поднес ее к губам. Повернулся к девчонке:

– Так значит, с Клю… со Старухой пасынок живет? Мелкий такой, грязный, диковатый?

– Ну да. – Девчонке явно польстило, что обратились к ней. – Старухин выкормыш. Мне как-то щеку поцарапал, так с месяц заживало. Тот еще крысеныш, одним словом, чтоб всем этим тварям пусто было.

По ее глазам, нарочито невинным, стало ясно, что царапался он неспроста, и Шута кольнула брезгливая жалость. Звереныш – и то правда. Он как будто мелькал вчера в толпе, крался по пятам от самого дома – на краю зрения, по краю мыслей, – но близко не подходил и в памяти не задерживался. Вот и хорошо: играть перед таким было бы то же самое, что перед свиньей или Бароном, – все равно как пытаться петь во весь голос, уткнувшись в мягкий, трепыхающийся живот. С глухими – и теми проще.

Вдобавок эти крысы… Их вроде поминала цветочница, да и сам Шут приметил хвост-другой. Но додумать не получилось: дети ждали. Переминались с ноги на ногу, подпрыгивали от нетерпения – обычные, озорные, отзывчивые дети. И рядом с ними мелодия возникала сама собой.

…И в каждом дремала искра – колокольчик ли, бубенец. И грудь распахивалась навстречу зову, как ветхий плащ, и ветер раздувал пламя, разводил трезвон. Хором вспыхивали жгучие языки, сливались в огненный фонтан, струи скручивались, взлетали к небу – третьим, четвертым, несчетным солнцем, и пели на разные голоса, и танцевали, и выстраивались вокруг самого большого – того, что было первым и явилось вторым.

А внизу дрожала глина, необожженная, податливая. Тени от всполохов плясали на ней, рождали смутные образы: сад с перекрестьем веток, жужелица, скрестившая лапки, темный холм и равнины окрест. Глина охала, сминалась, повинуясь флейте; тоном выше – вылепишь тонкое: пузыри, перья, порей; тоном ниже – просыплешь шорохи, как зерно, и за ним – с перебором, крысьим топотом пальцев, – потянутся морды, усы и хвосты. Лови их, гони, со свистом и писком, по склону, до всплеска, до чавка – вниз. Глина в глину.