Читать книгу "Иностранная литература №01/2011"

В Париже об отключении воды предупреждают заранее. Но здесь, в Нормандии, считается, что ты и сам как-нибудь узнаешь. И не просто узнаешь, но и запасешься. А с запасами у меня всякий раз выходит осечка. Но ничего, я выкручиваюсь. Для бритья сгодится и вчерашний куриный бульон, а бачок в туалете, если приспичит, я уж придумаю чем наполнить: молоком, или апельсиновым соком, или шампанским – конечно, если оно не лучшего качества. На худой конец попробую сходить пешком на речку – она у нас за лесом – и там помыться, но до таких крайностей пока не доходило.

Обычно воду перекрывают из-за ремонтных работ в нашей или соседней деревне. Раскапывают землю, меняют трубы, и через несколько часов жизнь возвращается в привычное русло. Беда в том, что отключение воды педантично подгоняют под мой распорядок. В смысле, кран пересыхает, едва я выползаю из-под одеяла – обычно в десять, пол-одиннадцатого. Для меня это ни свет ни заря, а для Хью и большинства наших соседей – позднее утро. Как знать, что за дела у них в шесть утра. Мне лишь известно, что наши жаворонки невероятно собой гордятся, а о рассвете высказываются в таком тоне, словно солнце восходит в награду им лично за беспримерные добродетели.

Последний раз воду перекрывали в начале лета. Я поднялся в привычное для себя время и обнаружил, что Хью куда-то упорхнул по своим неведомым делам. Пришлось в одиночку биться над проблемой кофе – этакой “уловкой-22”: чтобы пошевелить мозгами, мне требовался кофеин, а чтобы взбодрить себя кофеином, требовалось пошевелить мозгами. Как-то раз, еле продрав глаза, я сварил кофе на газировке “Перье”: теоретически это возможно, но не на практике. В другой раз я вскипятил вчерашнюю заварку и залил ею кофе. Ладно бы черный чай – тогда, возможно, кофе все-таки получился бы, но чай был зеленый, и получилась гадость. Вновь пережить эти ощущения не хотелось. Я шарахнулся от чайника и поспешил к вазе с полевыми цветами, стоявшей у телефона на одном из столиков в гостиной.

Цветы собрал Хью, вчера, и у меня защемило в груди, когда я вообразил, как он идет с букетом в руке по грязному полю. Хью – человек хозяйственный, точно сноровистая фермерша с Дикого Запада: сам варит варенье, шьет из мешков шторы для нашей спальни… Как-то я застал его у речки: он колотил грязным бельем по камню. Верно, тогда у нас еще не было стиральной машины, но почему бы в ванне не постирать? “Ау, вы кто такой?” – окликнул его я, и мне показалось, что, когда он обернется, я увижу у него на груди младенца – и не сидящего в удобном рюкзаке, а висящего безо всякой опоры, багрового от натуги, сжимающего беззубыми деснами сосок.

Когда Хью бьет подштанниками по валунам на речном берегу или решает обзавестись собственной мукомолкой, я вспоминаю одну супружескую пару – случайных знакомых. Дело было давно, в начале девяностых. Тогда я жил в Нью-Йорке, а на Рождество приехал домой в Северную Каролину, и больше всего на свете мне хотелось удолбаться всерьез и надолго. Мой брат Пол сказал, что знает одного парня, который приторговывает травкой. Мы позвонили, и, как в таких случаях водится, вскоре уже стучались в дверь трейлера в двадцати с гаком милях от Рэли.

Торговца звали Майк-Малёк, а к Полу он обращался – Бром. С виду он походил на старшеклассника, а точнее, на одного из тех ребят, что бросают учебу и целыми днями околачиваются у автостоянки: спортивный костюм, волосы собраны в хвост, в ухе – свежая дырка с продетой ниткой. Обменявшись с моим братом парой фраз насчет его машины, Майк-Малёк провел нас в трейлер и познакомил с женой. Та сидела на диване и смотрела по телевизору рождественское шоу. Ноги в чулках она закинула на журнальный столик, а между коленями у нее сидела плоскомордая персидская кошка. У обеих были широко расставленные глаза и имбирно-рыжие лохмы, разве что у девушки лохмы торчали из-под вязаной шапки. Когда мы с братом вошли в комнату, жена Малька даже не шелохнулась. Вряд ли стоит обвинять ее в негостеприимстве. Сами посудите: только ты присела чуть-чуть посмотреть телевизор за компанию с кошкой, вваливаются какие-то двое, которых ты знать не знаешь.

– Вы на Бет не обижайтесь, – сказал Малёк и шлепнул ее по ступне.

– А-ааай, больно, сволочь.

Он атаковал и вторую ступню, а я прикинулся, будто любуюсь елкой, маленькой, искусственной, на высокой табуретке у двери.

– Очень мило, – объявил я, а Бет испепелила меня взглядом. “Врешь, – говорили ее глаза. – Ты это сказал просто потому, что мой дурак травкой торгует”.

Ей совершенно не хотелось видеть нас в своем доме, но Малёк, похоже, рад был гостям.

– Присаживайся, – сказал он мне. – Вздрогнем?

Они с Полом пошли на кухню за пивом, а девушка крикнула им вслед:

– Ром с колой принесите. – Потом отвернулась к телевизору и злобно глянула на экран:

– Вот тягомотина. Подай-ка мне черномазого.

Я улыбнулся кошке, точно это могло разрядить напряжение, и, только когда Бет указала на дальний угол столика, сообразил, что подразумевается пульт. В другой ситуации я, возможно, указал бы на ряд различий между людьми с черной кожей, которых принуждали трудиться за просто так, и бытовыми приборами черного цвета: приборы не мыслят, не страдают и ничего не имеют против неоплачиваемой работы. Но о сделке пока разговор не заходил, а наркотик требовался мне позарез. Итак, пульт перешел из рук в руки, и я смотрел, как жена наркоторговца тасует каналы, выискивая что-нибудь по своему вкусу.

Едва она остановилась на каком-то ситкоме, Пол с Мальком принесли выпивку. Бет сочла, что кубиков льда ей недодали. Хозяин, однако, буркнул: “Иди ты в задницу”, а сам оттянул резинку своих треников и вытащил пакет с травкой. Пакет вполне мог сойти за небольшую подушку: восемь унций, не меньше; пока я им любовался, Малёк спихнул ноги жены с журнального столика и сказал:

– Эй, сука, поди принеси мои весы.

– Сам принеси – я телик смотрю.

– У, прошмандовка, – сказал он.

– У, сволочь.

– Видите, как тут меня гнобят? – вздохнул Малёк, ушел в задний отсек трейлера – наверно, в спальню – и тут же вернулся с весами и бумагой для самокруток. Запах марихуаны напомнил о рождественской елке – но не о той, что стояла на табурете. Отвесив мне унцию и пересчитав мои деньги, Малёк забил косяк, щелкнул зажигалкой, затянулся и передал косяк Полу. Тот переправил косяк мне, я – хозяину, но тут хозяйка вскинулась:

– Эй, а я, что, не в счет?

– Раздался голос из помойки, – сказал муж. – Ох, бабы. Косяк сосут – не вырвешь, а когда Дяде Медведю охота, чтобы ему в тромбон подудели, у них всегда горло болит.

Бет попыталась огрызнуться, но боялась упустить дым, и получилось:

– Зытнссь, сволчь.

– Вы, ребята, женаты? – спросил Майк-Малёк.

Пол покачал головой:

– Я один раз чуть не обручился, а Дэвид вообще не по этой части – он у нас гомик.

Малёк захихикал. Потом посмотрел на меня с интересом:

– Что, серьезно? Или Бром брешет?

– Да он у нас в этих делах крупный спец, зашибись, – продолжал Пол. – У него и вафлёр свой есть – в смысле парень свой, все дела.

Я бы и сам мог о себе рассказать, но слушать брата было довольно приятно: он мной чуть ли не похвалялся, точно ученой собачкой.

– Ни фига себе! – сказал Малёк.

Тут его жена оживилась и стала почти коммуникабельной:

– А вот насчет парня этого. Можно спросить, кто из вас женщина?

– Собственно, никто, – сказал я. – Поэтому мы гомосексуальная пара. Мы оба мужчины.

– Да нет, – не унималась она. – Ну это… типа как в тюрьме. Один сидит за убийство, другой – за совращение малолетних, так? В смысле, один из вас больше похож на нормального мужчину.

Меня подмывало выяснить у нее, кто нормальнее – убийца или растлитель, но я просто взял косяк и сказал: “Ну, мыто в Нью-Йорке живем”, – точно это все объясняло.

Мы пробыли в трейлере еще полчаса. На обратной дороге в Рэли я размышлял о словах жены наркоторговца. Примеры она приводила странноватые, но я понимал, что она подразумевала. Люди из моего окружения – те, кто живет в нормальных домах и ни за что не назовет пульт “черномазым”, – часто задают подобные вопросы, правда, в основном о лесбиянках, и только за глаза или на почтительном расстоянии: “Кто в их паре мужчина?”

Поразительно, сколько времени некоторые гетеросексуалы уделяют сексу геев: гадают, что куда вставляется и как часто. Они не могут вообразить никаких систем, кроме своих собственных, и им не дает покоя вопрос, как распределены роли в постели и вообще в жизни. Кто кого называет “сукой”? Кто будет больше убиваться по умершей кошке? Кто дольше копается в ванной? Наверно, они думают, что роли расписаны раз и навсегда. На деле же – ничего подобного, конечно. Да, Хью у нас кухарничает (и даже фартук надевает), но он же колет дрова, ремонтирует титан и может, даже не поднатужившись, оторвать мне руку – ему это как одуванчик выдернуть. Но значит ли это, что в нашей паре он – убийца? Или самодельные шторы низводят его до уровня растлителя?

Обо всем этом я размышлял, глядя на полевые цветы, которые Хью собрал за день до того, как нам перекрыли воду. Расцветка одних напоминала знак “Уступи дорогу”, а другие были бледно-лиловые, на тонких, как проволочка, стеблях. Я представил себе, как Хью наклоняется или даже встает на колени, чтобы их сорвать. А потом вытащил из вазы весь букет и швырнул в окно. Вазу отнес на кухню, вылил желтоватую воду в кастрюлю, сварил кофе. Когда вернется мой мужчина, мне влетит по первое число. Но к тому моменту мой мозг проснется, и я смогу красноречиво доказывать (и, авось, даже докажу), что скрашиваю его жизнь получше всяких цветочков.

В золотой век американских железных дорог на перронах обычно клубился туман: густой, взрослому по колено. Это можно увидеть в любом черно-белом фильме – словно бы серебряные облака стелются по земле. Я всегда думал, что это паровозный дым, но теперь подозреваю: нет, все-таки табачный. Тогда курить разрешалось повсюду, хоть в вагоне-ресторане, хоть прямо в купе: лежи себе на полке и попыхивай. Не жизнь, а просто рай! Или ад кромешный, это уж кому как.

В составе, который в 1984 году вез меня из Рэли в Чикаго, был вагон для курящих, но через семь лет его упразднили. Хочешь курить – иди в вагон-ресторан. На первый взгляд, обстановка там вполне пристойная и даже романтичная – “вагон-ресторан экспресса ‘Озерный берег”’[20]20
  Экспресс “Озерный берег” – первый пассажирский поезд класса люкс Нью-Йоркской центральной железной дороги. Курсировал между Нью-Йорком и Чикаго с 1897-го по 1956 г.


[Закрыть], – но стоит немножко задержаться, с души воротит. Слишком шумно, слишком светло, а вокруг – одни алкаши: угнездились за столиками, едва поезд тронулся, да так и маринуются, точно дешевый кебаб, до своего пункта назначения. Поначалу могло показаться, что переговариваются они весело: интонации были теплые, как у людей, которые сдружились, едва успев познакомиться. Но затем пьяницы впадали в сантименты, начинали повторяться и, наконец, раскисали до слащавости, которая в нетрезвой компании сходит за простосердечие.

В поезде, на котором я ехал из Нью-Йорка в Чикаго в начале января 1991-го, один пьяный приспустил брюки и покрутил голым задом перед барменшей. Мне было тридцать четыре – не самый несмышленый возраст, – но я заржал вместе с остальными. Ехал я целую вечность, – почти девятнадцать часов, не считая задержек в пути, – но душа пела: настроение мне могло испортить разве что крушение поезда. Я ехал к любимому, с которым расстался, переехав в Нью-Йорк. Мы были знакомы шесть лет, разрывали отношения столько раз, что сами счет потеряли, но я лелеял надежду: вот теперь-то мы воссоединимся. Он поселится у меня на Манхэттене, перевернем страницу, и все наши проблемы рассосутся.

Надежда не оправдалась – к счастью для нас обоих, хотя, конечно, тогда я этого не понимал. Оказалось, что приезжал я напрасно: мы окончательно рассорились. Назад в Нью-Йорк я отбывал уже в совсем другом настроении. Поезд отправился с Юнион-стейшен ранним вечером. Январское небо было оловянного цвета, а земля, плоская, как раскатанное тесто, блестела от слякоти. Я смотрел в окно, пока город не скрылся за горизонтом. Потом пошел в вагон-ресторан покурить. Среди дюжины пьяниц, которые в Чикаго еле вползли в вагон, особенно выделялся один. У меня всегда была слабость к мужчинам, у которых словно бы на лбу оттиснуто “пропащий”. Именно это привлекло меня в нем (назову его Джонни Райан): судьба с ним особо не нянчилась. К тридцати годам у него возле рта, вероятно, обозначатся злобные складки, а взгляд ожесточится, но в том возрасте – в двадцать девять – Джонни все еще балансировал на грани, был точно бутылка дешевого вина за день до полного скисания.

Наверно, он заговорил со мной первый – я бы ни за что не решился. В иных обстоятельствах я буркнул бы: “Вечер добрый” и сбежал в свое купе, но разрыв с любимым человеком поселил во мне предчувствие, что моя жизнь вскоре кардинально изменится. Вот-вот подвернется небывалый, уникальный шанс, и, чтобы не упустить его, надо смотреть на вещи свободнее, не быть “упертым”. Так обозвал меня мой бывший друг. Под горячую руку он прибавил “ханжа”: короче, дал понять, что со мной чертовски скучно. Тот факт, что его слова меня уязвили, укрепил мое давнишнее подозрение: да, я вправду такой. Зануда, ханжа, сухарь, закосневший в своих привычках.

По моим ощущениям, Джонни не был гомосексуалистом, но с алкоголиками так сразу не поймешь. Многие из них вроде пастухов и заключенных: им без разницы, с кем сношаться, поскольку, по их разумению, темнота все спишет. А вот на следующее утро – берегись: какими только словами тебя ни обзовут, хлопнут дверью, обвинят, что ты каким-то колдовством заманил бедолагу в койку. Вероятно, я совсем отчаялся, если решил, что человек типа Джонни поведет меня в новую жизнь. Собственно, Джонни вполне мне подходил, но уж больно печально было то, что нас объединяло. Например, безработица. Мое последнее место работы – гномом в универмаге “Мейсиз”.

Я предпочел формулировку “личный помощник”, надеясь, что Джонни не спросит: “А у кого?”

– Ну-у… как бы это сказать… у Санта-Клауса…

Джонни на последнем месте работы имел дело с вредными химикатами. В День благодарения произошла авария, и на спине у него высыпали чирьи. А еще раньше протекла цистерна с бензолом, и Джонни обожгло руки. Меня это не оттолкнуло, а лишь больше пленило. Я вообразил, как его огромные лапы с гладкой розовой кожей распахивают дверь, за которой – наша совместная жизнь, до гроба.

– Ты что, всю ночь будешь тут стоять и только курить? – спросил он.

Обычно я не брал в рот спиртного до девяти вечера – терпел, но тут сказал:

– А, ладно, выпью пива. Почему, собственно, не выпить?

Мы с Джонни дождались, пока один из столиков освободился, уселись. По другую сторону узкого прохода пышноусый негр постукивал по пластиковой столешнице.

– Приезжает монахиня в город, – рассказывал он, – видит вывеску “Минет – двадцать пять долларов”. Монахиня в непонятках. Вернулась в монастырь, отводит в сторонку мать-настоятельницу: “Извините, вы не подскажете, минет…” А старуха ей: “По двадцать пять. Как в городе”.

В вагоне захохотали, а Джонни закурил очередную сигарету.

– Тот еще комик, – говорит.

Не знаю уж, как разговор зашел об азартных играх, – возможно, я спросил, есть ли у него хобби.

– Я ставлю на футбол, на лошадей, на собак… Посади на стол двух блох, я и на них поставлю – поспорю, какая выше прыгнет. А ты?

В азартных играх я разбираюсь примерно как сурок в телеграфных столбах. Сурок видит столбы, но, хоть тресни, не понимает, для чего они нужны. Друзья толковали мне об азарте, но их объяснения пропали втуне. Ну зачем, скажите на милость, рисковать своими деньгами?

Джонни пошел было к “Анонимным игрокам”, но больше трех собраний не выдержал: столько ноют, никаких нервов не хватит. Он признался, что держит путь в Атлантик-Сити и надеется сорвать там банк на всех столах.

– Ну ладно, – зычно объявил чернокожий по ту сторону прохода. – Слушайте еще один. Молодой сперматозоид просит старого: “Научи, как яйцеклетку различить, а?” – Рассказчик помедлил, закурил. Задул спичку. – “Как только залетишь внутрь – ищи черную точку. Увидишь – сразу к ней и говори: здрасьте, я сперматозоид. Ну а дальше сам поймешь, что делать”. – Красноносая женщина в вышитой толстовке хотела было что-то сказать, но негр цыкнул на нее: – Я еще не закончил. И вот молодой залетел внутрь, смотрит – громадная такая черная точка, подскакивает, говорит: “Здрасьте, я сперматозоид”. А точка ему: “А я – кариес!”

– А это неплохо, – сказал Джонни. – Надо запомнить.

– Я тебе напомню, – сказал я, слегка дрожа от собственной наглости. – В смысле… у меня на анекдоты память хорошая.

Негр угомонился, а я стал расспрашивать Джонни про его семью. Как я и думал, его родители давно разошлись. Обоим было по пятьдесят четыре года, и оба нашли себе кого помоложе.

– Папашина девушка – наверно, положено говорить “невеста” – мне ровесница, – сказал Джонни. – Когда у меня была работа, я себе жилье снимал, а теперь вот у них… Ну, понимаешь, пока на ноги не встану.

Я кивнул.

– А вот маманя – тушите свет, – сказал он. – Скурилась вся, ругачая, как собака, живет с тридцатилетним мудаком: они друг дружки стоят.

Все, что он рассказывал о своей жизни, казалось мне несусветным. Например, еда: он помнил, как мать забивала косяки на кухонном столе, но чтобы хоть раз в жизни сама приготовила еду, даже в праздники? Ужинали они пиццей или гамбургерами, купленными на вынос, а иногда бутербродами, наскоро смонтированными над мойкой. Джонни и сам не умел готовить. И его отец не умел, и будущая мачеха. Я спросил, что они держат в холодильнике.

– Кетчуп, пиво, тоники всякие – а что еще надо-то? – Он не стеснялся называть себя алкоголиком. – Я алкоголик, и это факт, – сказал он. – А еще у меня голубые глаза и черные волосы. Подумаешь, большое дело!

– А вот вам без пошлостей, – сказал чернокожий. – Что такое: четыре ноги, большое, зеленое, с дерева на тебя упадет – задавит?.. Бильярдный стол.

– Ну, этот анекдот с бородой, – сказал один из его собутыльников. – И вообще его про диван рассказывают.

– Это вообще рассказывают про мебель, – парировал негр. – А про какую мебель, я сам буду решать, у тебя не спрошу!

– Аминь, – сказал Джонни, и чернокожий показал ему большой палец.

Следующий анекдот встретили намного лучше.

– Жена уходит в ночную смену на работу, знает, что муж придет пьяный, говорит детям: “Отца разденьте и уложите спать, только трусы не снимайте, там ящерица живет – укусит!” На следующий день дети рапортуют: “Раздели, уложили, опасности больше нет – ящерицу убили, гнездо разорено, яйца раздавлены!”

Я вообразил себе что-то вроде рагу, политого кетчупом. И, прикрыв ладонью рот, расхохотался: аж пиво из носа брызнуло. Пока я подтирал лужу, объявили: “Последний заказ!” – и все ринулись к стойке запасаться. Некоторые алкаши так и просидят до утра, пока бар не откроется снова. Другие разбредутся, немного подремлют на своих местах, а к часу открытия вернутся в вагон-ресторан.

Что касается Джонни, то у него в сумке имелась бутылка “Смирновской”, ноль семь литра, а у меня в кармане – две таблетки валиума, и поскольку я никогда особенно не любил снотворные, то легко уговорил себя этим валиумом поделиться. Еще через час мы сообща решили, что неплохо бы покурить травы. Мы оба ехали не пустые, загвоздка была лишь в том, где курить и как выбраться из вагона-ресторана. После таблетки валиума и шести кружек пива, запитых неразбавленной водкой ноги меня не слушались. А вот у Джонни ни в одном глазу: не знаю уж, сколько требовалось, чтобы его свалить. Чем хороши многолетние отложения вредных веществ в организме – давно следовало бы отключиться, но ты скачешь козлом и идей у тебя невпроворот.

– Все, я придумал, куда пойдем, – сказал Джонни.

Не знаю уж, почему он выбрал женский туалет, а не мужской. То ли было ближе идти, то ли мужской в вагоне отсутствовал. В любом случае, даже теперь, почти двадцать лет спустя, мне стыдно об этом вспоминать. Оккупировать туалет, внаглую, чтобы побыть с человеком, который никогда, ни за что не ответит тебе взаимностью… какая мерзость. Особенно если учесть, что туалет – на нем значилось “Дамская комната” – был единственной претензией железнодорожной компании “Амтрак” на былую роскошь. Каморка чуть просторнее стенного шкафа, с одним окном, со стулом, чтобы присесть перед зеркалом и причесаться, или поправить макияж. Вторая, внутренняя дверь вела в помещение с раковиной и унитазом, но мы ее не открывали. Расселись на полу, прямо на ковролине.

Джонни прихватил из бара наши пластиковые стаканы и, когда мы уселись, налил нам обоим водки. Я уж и костей своих не чувствовал – размяк до состояния филе, но как-то умудрился набить трубку и поднести к ней зажигалку. Подняв глаза, увидел сквозь одурь луну в окне и подивился, какая она плоская и странно-яркая: вылитый чипе “Принглз”, только почему-то светится.

– Как ты думаешь, лампочку на потолке можно погасить? – спросил я.

– Легко, командор!

О сексе заговорил он. Не успел я спросить, по какой цене мать продавала ему наркотики – со скидкой или как всем, – а он вдруг начал рассказывать о женщине, с которой недавно переспал.

– Жирная такая, – сказал он. – Всю кровь выпила. – А еще Джонни признался, что с возрастом у него все труднее встает: – Вроде бы все путем, и вдруг – бац… Понимаешь, да?

– Ясное дело, понимаю.

Он подлил себе водки и встряхнул стаканчик – так встряхивают рюмку с изысканным коньяком, чтобы напиток дышал.

– Ты часто цапаешься? – спросил он.

– В смысле… спорю?

– Да нет… Ты как насчет подраться?

Я заново набил трубку и вспомнил, как накануне моего отъезда мы с бывшим любимым схватились. Впервые с пятого класса я ударил человека, который не был мне кровным родственником. Ударил и почувствовал себя распоследним кретином. В основном потому, что и стукнуть толком не сумел – скорее шлепнул. А вдобавок немедленно поскользнулся на обледеневшем тротуаре и рухнул в мягкий серый сугроб.

Вопрос Джонни о драках не предполагал ответа. Джонни просто искал предлог посокрушаться о своих былых бицепсах. В старые времена, когда он занимался боксом, правый бицепс у него был семнадцать с половиной дюймов в обхвате.

– А теперь и четырнадцати не наберется, – сказал он. – Сохну, блин, прямо на глазах.

– А разве нельзя их как-то обратно нарастить? – спросил я. – Ты же не старик. Разве трудно набрать вес?

– Набрать – пара пустяков, но чтобы в правильном месте… – начал втолковывать мне Джонни. – Двенадцать банок пива в день – пузо, может, и раздуется, но плечам ни жарко, ни холодно.

– А ты попробуй поднимать банки и опускать, неоткупоренные, – посоветовал я. – Все-таки хоть что-то, а?

Джонни процедил:

– Да ты у нас настоящий комик, как я посмотрю. Валяй дальше в том же духе, может, возьмут разогревать того мудозвона в ресторане. – Повисла пауза. Джонни заново набил трубку, затянулся, передал мне. – Тьфу на нас, – пробурчал он и тяжело вздохнул. – Два первоклассных неудачника, блин.

Я хотел было сказать что-то в свое оправдание или хотя бы заметить, что едем мы вторым классом, не первым, но тут в дверь постучали.

– Кыш, – сказал Джонни. – Туалет закрыт до завтра.

Через минуту в дверь постучали снова, настойчивее, и не успели мы отозваться, как в замке повернулся ключ и вошел проводник. Отпираться было бы глупо: в каморке воняло табаком и марихуаной. Стояла недопитая бутылка водки, валялись опрокинутые стаканчики. Не хватало только, чтобы на головах у нас были абажуры вместо шапок.

Наверно, проводник мог бы испортить нам жизнь всерьез: конфисковать наркотики, сдать нас на следующей остановке в полицию, – но он просто велел нам: “Катитесь”. По вагонам не очень-то покатишься. Мы с Джонни расстались, даже не пожелав друг другу спокойной ночи. Я побрел в свое купе, а он, вероятно, в свое. На следующее утро я увидел его снова, на том же месте – в вагоне-ресторане. Вчерашний шарм улетучился: теперь передо мной был лишь заурядный алкоголик, начинающий день водкой с прицепом. Пока я заказывал кофе, негр рассказывал анекдот о ведьме с одной грудью.

– Может, хватит, а? – сказала женщина в вышитой толстовке.

Я выкурил несколько сигарет и вернулся в купе, морщась от головной боли: похмелье обещало затянуться на двое суток. Привалившись к окну, тщетно силясь заснуть, я вспомнил август 82-го и Грецию. В то лето мне было двадцать четыре. Из Рэли в Афины я прилетел один. Через несколько дней ко мне присоединились отец, брат и старшая сестра Лайза. Вчетвером мы поездили по стране. Потом я проводил их на самолет в Северную Каролину, а сам доехал автобусом до порта Патрас и оттуда отплыл в Италию, в Бриндизи, всю дорогу гадая, отчего не пожелал возвращаться вместе с родней. Замысел был просто блеск: устроить себе настоящее европейское приключение. Но я был слишком застенчив, чтобы наслаждаться путешествием, слишком робок. И незнание языка тоже сильно сковывало.

Купить железнодорожный билет до Рима мне помог какой-то незнакомый человек, свободно владевший английским и итальянским, но на обратном пути пришлось выкручиваться самому. Кассир предложил мне три варианта, и, видимо, я согласился на тот, который означал: “Спасибо, обойдусь без сидячего места. Пожалуйста, устройте меня в вагон, где в давке даже не повернуться и нет ни мыла, ни крана с водой”.

То была обычная просьба, по крайней мере, для молодого иностранца. Вокруг меня звучали французский, испанский, немецкий и масса других языков, которых я не мог опознать. Что за язык звучит, точно английский наизнанку? Голландский? Шведский? Толпа нагоняла на меня страх, но скорее из-за моей собственной робости – никто мне не хамил. Просто окружающие выглядели как-то достойнее, чем я: выцветшие банданы, раздутые бурдюки из козьих шкур, до краев наполненные вином. Казалось, тут всем дарован талант жить всласть, и только я жду не дождусь возвращения домой.

В молодости волосы у меня были темно-каштановые и намного гуще, чем теперь. И бровей было не две, а одна – сплошная. Почему-то казалось, будто я езжу верхом на ослике. Странно говорить о себе такие вещи – ну прямо самолюбование, – но в том августе, в двадцать четыре года, я был очень хорош собой. Тогда бы я так не сказал, но теперь, пересматривая отцовские афинские снимки, думаю: “Неужели это я? Правда-правда?” Для моей внешности тот август был пиком расцвета, пиком, с которого я вскоре был беспощадно низвергнут.

От Рима до Бриндизи всего триста пятьдесят миль, но поезд ехал целую вечность – останавливался у каждого столба. Отправился он, кажется, в полдевятого вечера, и первые несколько часов все стояли. Потом уселись, вытянув перед собой ноги, а когда кто-нибудь решал прилечь, сдвигались. Все старались устроиться поудобнее, и меня невольно затолкали в угол и вплотную прижали к юноше по имени Башир.

Башир сказал, что родом он из Ливана, а едет в маленький итальянский университет, учиться в магистратуре на инженера. Он прекрасно владел английским, и через несколько минут между нами – как это бывает между путешественниками в чужом краю – сама собой завязалась дружба. А если честно, даже не дружба – роман. Поезд, мерно громыхавший посреди непроглядного мрака итальянских полей, создавал самое подходящее настроение. Башир… как мне его описать? Словно кто-то выпросил у олененка Бэмби глаза и, еще полусонные, вставил в человеческие глазницы. Никакой ожесточенности, никакого клейма испорченности – наоборот, у Башира просто не лицо было, а светлый ангельский лик.

О чем мы с ним так увлеченно беседовали? Возможно, оба расчувствовались уже оттого, что можем общаться и наши языки, одеревеневшие от вынужденного безделья, теперь шевелятся, издают привычные звуки. На четвертом часу разговора Башир предложил мне сойти в городе, где находился его университет, и пожить, сколько мне захочется, в квартире, которую он снял себе загодя. Это было не приглашение, какие делают друг другу собратья-туристы, а скорее предложение руки и сердца. “Будь со мной” – так я его понял.

В нашем вагоне около тамбура была каморка с зарешеченным окном. Примерно в четыре утра оттуда вышли двое растрепанных немцев, и мы юркнули внутрь. Мы с Баширом (совсем как Джонни Райан и я спустя много лет) сели на пол, состояние которого явно удручало Башира. Впрочем, были и различия: мы оба были трезвы, сидели рядышком, соприкасаясь плечами, но главное – влечение было взаимным. Наступил момент, когда нам следовало бы поцеловаться – чуть ли ни зазвучали нежные трели скрипок, – но я был слишком робок, чтобы сделать первый шаг, и Башир, подозреваю, тоже. И все равно я чувствовал, что между нами что-то возникло: не просто вожделение, а любовь с первого взгляда, любовь, которая, точно каша-минутка, достигает готовности мгновенно, но питательна, как настоящая. Вот сейчас, еще немного, и поцелуемся, думал я. Ну ладно, еще немножечко и… вот-вот… с минуты на минуту… Так все и тянулось, с каждой секундой – томительнее.

Когда мы прибыли в город, где Баширу надо было сходить, уже светало; силуэты домов и шпилей чужого города – города, который мог бы стать моим, – отчетливо виднелись на бледном утреннем небе.

– Ну и? – спросил Башир.

Не помню уж, под каким предлогом я отказался – по сути, я просто струсил. Что, собственно, ожидало меня дома? Тачка, которую я толкал на работе, – на стройплощадках в Рэли? Две комнаты в трущобе около “Макдоналдса”?

Башир сошел с поезда со своими тремя огромными чемоданами и превратился в вечный комок, подступающий к моему горлу, едва я слышу слово “Ливан” или вижу смазанные пейзажи этой страны в вечерних новостях. “Вернулся ли ты туда? – спрашиваю я мысленно. – Вспоминаешь ли меня хоть изредка? Или тебя и в живых уже нет?”

Мы так мало времени провели вместе, что просто смешно, как часто и с какой нежностью я думаю о Башире. Всю дорогу до Пеннстейшн, мучаясь похмельем после ночи с Джонни Райаном, я гадал, как бы все обернулось, если бы я принял предложение Башира. Вообразил нашу квартиру окнами на площадь: журчащий фонтан, аккуратно разложенные на письменном столе чертежи дамб и мостов.

Когда ты молод, легко поверить, что такой шанс представится снова – такой же, если не получше. Вместо ливанца в Италии – нигериец в Бельгии или поляк в Турции. Говоришь себе: раз я путешествовал в одиночку по Европе этим летом, наверняка смогу туда поехать и в будущем году, и еще через год. Но, естественно, никуда ты не поедешь и не успеваешь опомниться – а ты уже стареющий безработный гном, так изголодавшийся по любви, что целый вечер вздыхаешь по пьянице-гетеросексуалу.

Чем ближе мы подъезжали к Нью-Йорку, тем сильнее скребли кошки у меня на душе. А потом я вспомнил о мужчине, у которого мы с моей приятельницей Лили несколько месяцев назад одолжили стремянку. Его звали Хью. Я никогда не доверял людям, которые, завершив один роман, тут же заводят новый, поэтому, когда мой поезд прибудет на Пенн-стейшн и я доберусь домой на метро, я выжду несколько часов или даже до завтра, прежде чем набрать номер Хью и спросить: