Читать книгу "Иностранная литература №01/2013"

Прентис сел за стол на возвышении. Она постучалась.

– Войдите,  – сказал Прентис.

Она вошла и подождала, пока Прентис встанет.

– Моя фамилия Бэкхаус. Я пришла навестить мужа. Он сегодня утром упал, и его привезли сюда – на всякий случай.

Прентис шагнул от стола, уставился на свою планшетку с записями.

– Я уже понял, что мистер Бэкхаус отправился в мир иной,  – сказал Баллантайн.  – Или близок к тому. Как я догадался?

Кто-то поднял руку.

– Когда она вошла, он на нее даже не посмотрел.

– Вот именно,  – сказал Баллантайн.

– Но разве…  – начал другой студент,  – разве обязательно было смотреть? Ведь если он на нее не смотрит, он как бы подготавливает ее к печальному известию.

– Все зависит от того,  – сказал Баллантайн,  – поняла ли миссис Бэкхаус намек.

– Сестра сказала, что его здесь нет.  – Миссис Бэкхаус не сводила с молодого человека глаз.  – Где же он?

– Я сейчас позову сестру,  – сказал Прентис.

– Сестер на месте нет,  – сообщил Баллантайн.  – У них культпоход. Все пошли на “Звуки музыки”.

– Присаживайтесь, пожалуйста,  – сказал Прентис.

– Я уж думал, вы ей никогда стул не предложите,  – сказал Баллантайн.

– Миссис Блэкхаус…  – начал Прентис.

– Бэкхаус,  – поправила его миссис Доналдсон.  – А не Блэкхаус.

– Миссис Бэкхаус! Когда ваш муж упал…

– Смотрите на нее,  – велел Баллантайн.  – Вы же знаете, что произошло. Не прячьтесь за бумажками.

– Когда ваш муж упал… Вы что-нибудь знаете о мозге?

– Миссис Бэкхаус ничего не знает о мозге,  – сказал Баллантайн.  – Но хочет узнать – узнать о муже.

– О мозге я какое-то представление имею,  – ответила миссис Бэкхаус.  – Я работала в бригаде Скорой помощи в Сент-Джонсе.

– Признаю свою ошибку,  – подал голос Баллантайн.

– У него был удар?

– Не совсем,  – промямлил Прентис.  – Впрочем, кровотечение имело место.

– Я знаю. Я видела кровь. Потому и вызвала “скорую”.

– Мы положили его в отделение интенсивной терапии, но он впал в кому…

– Он умер?

Прентис взглянул на Баллантайна.

– Вот здесь сестра и пригодилась бы.

– Сестры еще не вернулись,  – сказал Баллантайн.  – Пошли поесть рыбы с картошкой. Или попить чаю с хлебом-маслом. Вы здесь один.

– Позвольте предложить вам чаю?

– Не надо чая! Вы еще не сказали, что ее муженек помер.

– К сожалению, он скончался. Не хотите ли чаю?

– Чая нет!  – взревел Баллантайн.  – Вырубили электричество, буфет закрыт. Не бегите от нее. Чай, сестра, бумажки… Почему вы от нее прячетесь? Вы за нее в ответе.

– Может быть, вы хотите кому-нибудь позвонить?  – предложил Прентис.  – Можно с моего мобильного.

– У нее и свой есть,  – сказал Баллантайн.

– Вы давно замужем?  – спросил Прентис.

– Интересный ход,  – сказал Баллантайн,  – но поскольку он мертв, надо спросить: “Вы много лет были женаты?”

Группа захихикала.

Прентис взял миссис Бэкхаус за руку, кто-то, не сдержавшись, фыркнул.

– Не понимаю, чего вы смеетесь,  – сказал Баллантайн.  – И вообще, что вы, болваны такие, над своими же глумитесь.

Студент из последнего ряда покачал головой и напустил на себя серьезности.

– Продолжайте, Прентис.

– Наверное, я лучше просто посижу рядом, подержу ее за руку. Пусть она выговорится,  – сказал Прентис.  – Только вот…

– Что?

– А если это был бы мужчина?  – сказал Прентис.  – Тогда его за руку держать неуместно.

– Положить руку на плечо, что ли? Боже ты мой, ваше поколение помешано на прикосновениях. Только умоляю, без объятий. Просто постарайтесь почувствовать ситуацию. Вы же люди – ну, большинство из вас. Состраданию научить нельзя.

Прентис немного подержал миссис Бэкхаус за руку.

– Сволочь он был,  – сказала миссис Бэкхаус.

– Простите?  – удивился юноша.

– Муж мой, мистер Бэкхаус. Свинья.

Аудитория тихо ахнула.

– Вы просто очень расстроены,  – сказал Прентис.

– Вовсе нет,  – ответила миссис Бэкхаус.  – Я понесла утрату, но я не расстроена.

– Нужно время, чтобы это принять.

– Он мертв,  – сказала миссис Бэкхаус.  – Все принято. Двадцати пяти лет брака как не бывало. Он мертв.

Поскольку утешений не требовалось, Прентис отпустил руку миссис Бэкхаус.

– Ничем не могу помочь, Прентис,  – сказал Баллантайн.  – Вы тут один на один.

– У вас есть дети?  – спросил Прентис.

– Дочь. Наверное, ей надо сообщить.

– Она расстроится?

– О да! Больше никаких подачек. Никаких обедов с папочкой. О, она будет безутешна.

– Ну,  – сказал Прентис,  – я думаю, вы справитесь.

И встал, чтобы завершить наконец эту довольно отвратительную сцену. Прентис пожал ей руку – вроде бы выражал соболезнование, однако в соболезновании нужды не было.

– Если вы подождете, вам принесут бумаги, которые необходимо заполнить.

Прентис уже собрался уйти, но обернулся.

– Я хотел спросить… это пустая формальность… Чем занимался мистер Бэкхаус, когда упал?

Миссис Бэкхаус посмотрела на него.

– Ничем не занимался.

– Он оступился?

– Понятия не имею. Я была наверху, услышала грохот, спустилась, а он на полу.

– Врач из Скорой сказал, что он, по-видимому, упал с табуретки.

– Он что-то доставал с верхней полки… Он там прятал бутылку.

– Что ж…  – Прентис вдруг взял дело в свои руки.  – Придется провести вскрытие. Коронеру нужно будет во всем разобраться.

– Коронеру?  – воскликнула миссис Бэкхаус.  – Будет дознание? Зачем? Я читала, что дома происходит девяносто процентов всех несчастных случаев.

– Так оно и есть.

Она снова села.

– Я была наверху. Я тут ни при чем.  – Прентис молчал.  – Можно мне чаю?

По окончании выступления были даже робкие аплодисменты, и сам Баллантайн хлопнул несколько раз в ладоши.

– Очень хорошо, Прентис, а вы, миссис Доналдсон, нас просто заинтриговали. Может, мы и немного узнали о том, как сообщать печальные новости, а о том, как утешать скорбящих, и того меньше, но хотя бы вспомнили, что смерть – это не всегда горе, утешение предлагать следует, но оно не всегда приветствуется. Понесший утрату знает умершего, а врач нет, а раз не знает, то как выразить соболезнования? Да, конечно, это просто формула вежливости, но скорбящий может полагать, что вежливости здесь не место, и все, кроме искреннего горя,  – лицемерие. Люди – существа непредсказуемые. И я думаю,  – он взглянул на часы,  – именно этому мы можем научиться.

Студенты расходятся, некоторые на прощанье улыбаются миссис Доналдсон.

– Вы ребятам нравитесь,  – сказал Баллантайн.  – Они считают, вы классная.

“И я тоже”, – хотел добавить он, но смолчал.

– Вы так часто делаете неожиданные ходы, что все уже почти привыкли ждать их от вас. Я вот пытаюсь научить их изображать сострадание, а вы их учите чему-то другому.

– Чему?

– Честности – звучит слишком пафосно. Наверное, быть чистосердечными. А не просто внимательными.

И он ушел, печально качая головой.

На самом деле миссис Доналдсон мало думала о сценке, которую они разыгрывали. Она была не в настроении изображать убитую горем вдову или хоть как-то опираться на свой опыт. Ее дочь оплакивала отца слишком бурно, а сама она делала это по обязанности и довольно формально, так что в некотором смысле бесчувственность миссис Бэкхаус была ею прочувствована. Но она никогда не питала ненависти к мужу, он просто ей наскучил; бутылка на верхней полке, возможно, прибавила бы живости их отношениям.

К тому же Делия отметила, что миссис Доналдсон выглядит усталой – что, ввиду ее еженощных бдений у стены спальни, был о неудивительно. Так что она решила позабавиться над Прентисом и его жалкими попытками проявить заботу, чтобы показать Делии, что та ошибается. Поворот сюжета был неожиданный, и она решила, что студенты смеялись именно поэтому. Саму ее удивило, что Баллантайн сумел извлечь мораль из того, что с ее стороны было просто дурачеством, и она опять убедилась, что Баллантайн может быть хорошим учителем, но этого она ему не сказала – опасаясь осложнений (“Может, пообедаем вместе?”), которые неизбежно последовали бы.

Пришел день платы за комнату, и Энди рассчитался с ней так поспешно, будто хотел исключить даже намек на возможное повторение. Миссис Доналдсон хоть и расстроилась, но деньги пришлись кстати, к тому же она надеялась, что определенность ее успокоит. Да, она по-прежнему занимала вечерами свой пост, но понимала – все, что происходит за стеной, происходит без ее участия.

На следующей неделе у Энди начинались экзамены, и в тот вечер он сидел внизу и копался в своих записях, а Лора гладила. Миссис Доналдсон, воспользовавшись тем, что они заняты столь невинными делами, читала задание на завтра – ведь как только они пойдут наверх, ей надо будет заступать на вахту. Да, она была разочарована сложившимися обстоятельствами, но утешалась тем, что имелось.

Проснулась она, оттого что сползла со стула. Было далеко за полночь, она замерзла. И только забравшись в кровать, она поняла, что разбудил ее шум. С лестницы доносились крики, вдруг дверь распахнулась, в спальню влетела девушка и тут же стала запирать дверь. Но услышав, как топочет по лестнице юноша, она кинулась к миссис Доналдсон. Девушка, кутавшаяся в одну из его рубашек, присела на корточки – словно хотела спрятаться.

Миссис Доналдсон была потрясена.

– Не беспокойтесь!  – Миссис Доналдсон встала помочь Лоре.  – Что вы такого натворили?

– Ничего,  – всхлипнула девушка.  – Надела его рубашку.

Тут в спальню ворвался Энди в одних джинсах.

– А ну, вылезай, тупая корова!

– Это моя комната,  – подала голос миссис Доналдсон.  – Не можем мы просто поговорить?

– Нет, бля, не можем. Вы оставайтесь на месте. Я хочу, чтобы вы это видели. А ты сюда – давай!

Он залез на кровать, стукнув миссис Доналдсон по больному колену, девушка, всхлипывая, тоже заползла на кровать.

– В этом нет необходимости,  – сказала миссис Доналдсон.

– Есть, бля, и еще какая,  – сказал Энди и со всей силы шлепнул Лору по заднице. Та громко вскрикнула.

– А ну, кончай орать!

Девушка вскрикнула еще громче, и он зажал ей рот рукой.

Миссис Доналдсон очень хотела помочь, и первым ее поползновением было побежать на улицу, позвать соседей или позвонить в полицию. Найти хоть кого-нибудь, сказать: “Скорее сюда, тут девушку насилуют”.

Она двинулась к двери.

– Это вы куда? Смотрите!

Девушка завыла, а миссис Доналдсон закрыла лицо руками, а когда осмелилась посмотреть, юноша уже насиловал Лору прямо на ее кровати. В самый разгар событий зазвонил телефон, и миссис Доналдсон решила, что вот оно, спасение, однако Энди, не прервавшись, протянул руку и вырвал телефонный провод из розетки, отчего Лора завопила в два раза громче, а миссис Доналдсон подумала, что это, возможно, только начало.

К счастью, все длилось недолго, и в конце он кричал, а она громко стонала от боли.

Он улегся на спину, а девушка лежала рядом и тихонько подвывала.

Миссис Доналдсон, так и не решив, что сказать после такого, молчала. Ее била дрожь.

– Что ж,  – сказал Энди и закинул руки за голову,  – полагаю, мы и аванс внесли.

– Ты сделал мне больно,  – сказала Лора.

– Это ты сделала мне больно. Это была моя любимая рубашка. Я вас случайно не задел ногой?

– Нет,  – солгала миссис Доналдсон, которая мечтала о чашке чаю и готова была предложить его и присутствующим, но боялась, что, пока она будет внизу, они помирятся и начнут все заново, как в прошлый раз.

– Вы могли бы меня и предупредить,  – сказала миссис Доналдсон.

– О чем?

– Что вы притворяетесь.

– Я не притворялся,  – сказал Энди.  – А ты?

– Нет,  – ответила Лора.  – Я испугалась. Ты сделал мне больно.

– Я, конечно, выпил, но совсем чуть-чуть. Она это заслужила. Испоганила мою лучшую рубашку.

– Я могу ее постирать,  – предложила миссис Доналдсон.

– Как мило с вашей стороны,  – сказал Энди.  – Правда, мило?  – Он обнял Лору, уткнулся носом ей в шею.

Миссис Доналдсон замерла на месте.

На следующий день соседка сказала, что ночью они слышали крики, и спросила, все ли в порядке.

– Мы чуть было не пошли к вам, но был час ночи.

– Это все мои студенты,  – сказала миссис Доналдсон.  – Ничего особенного. Но хотя бы они музыку громко не заводят. У них теперь эти штучки в ушах.

– А вы-то как?

– Все хорошо.

– Вам, наверное, очень не хватает мистера Доналдсона.

Миссис Доналдсон только грустно улыбнулась.

До Гвен тоже дошли слухи – она встретила соседку (уже другую) в “Уайтроуз”, и миссис Доналдсон испугалась, что они перебудили всю улицу.

– Миссис Трумэн сказала, что она звонила, но трубку никто не взял.

– Телефон не работал.

– Что они такое устроили посреди ночи?

– Что люди устраивают посреди ночи?

– Сексом занимались?

– Полагаю, этим все и закончилось. Я постучала им в дверь, и они тут же угомонились. Они же молодые.

– Ты всегда так говоришь. А этот юноша, у него нет садистских наклонностей?

– Не говори глупостей. И вообще, они скоро съезжают,  – закрыла тему миссис Доналдсон.

Что было правдой. Они сказали об этом утром. Энди пообещали место в архитектурной школе в Эдинбурге, а Лора решила отправиться на год в Малави[1]1
  Малави (Ньяса)  – государство в Южной Африке. (Прим. перев.)


[Закрыть].

– Вы больше этого делать не будете?

– Чего?

– Комнату сдавать.

– Не знаю,  – сказала миссис Доналдсон.  – Я еще не решила.

– Мне будет их не хватать,  – сказала она Делии, но объяснить, почему именно, вряд ли могла бы.  – Из-за них я старалась быть в форме.

– Тогда возьми других,  – посоветовала Делия.  – Заранее же не знаешь.

Они ждали начала занятия. Две сестры, чья мать лежит в коме.

– Чего заранее не знаешь?

– Может, это будут симпатичные ребята.

– Я еще не решила. Неплохо будет и немного одной пожить.

Неплохо (об этом она не сказала) и спать ночью нормально, и иметь беспрепятственный доступ к ванной. Плохо то, что больше нечего будет ждать, и она снова уйдет в свою скорлупу.

– Ну, пора,  – сказала Делия, когда вошел Патридж.  – Начинаем горевать.

Патридж позвонил им и сказал, что аппараты, поддерживающие жизнь их матери, хотят отключить, но нужно их согласие. Их мать сбила машина, и она находилась в коме.

– Я бы их кастрировала,  – сказала Делия, по сценарию Джеки.

– Кого?

– Тех, кто сматывается с места аварии.

– Лучше от этого не станет,  – ответила миссис Доналдсон, она же Кора.

– Мне станет.

– Она вечно сходила с тротуара на проезжую часть.

– Кора, этого никто не отрицает. Дело-то в другом: он даже не остановился. Я бы его кастрировала.

– Сейчас речь не о кастрации,  – вмешался в разговор Патридж.  – А о том, отключать ли мать от аппарата.

– Это кого вы матерью называете?  – вскинулась Джеки.  – Она вам не мать. Она вам миссис Хендерсон. Откуда вы знаете, что она не очнется? Вам всего-то лет четырнадцать, вы даже галстук еще не носите. Собираетесь приговорить человека к смерти, так хоть оденьтесь соответственно.

Патридж стушевался.

– И вообще,  – продолжала Джеки,  – вспомните, сколько написано о людях, которые годами лежали в коме, а потом вдруг приходили в себя.

– Иногда необходимо принимать трудные решения,  – сказал Патридж.

– А почему нельзя оставить все как есть?  – спросила Джеки.  – Подождем, посмотрим.

– Смотреть нечего,  – ответил Патридж.  – Ее мозг умер.

– Но она жива,  – сказала Джеки.  – А пока есть жизнь…

– Я бы ее отпустила,  – сказала Кора.

– Ты бы – да,  – буркнула Джеки.

– Вот видите,  – обратился Патридж к классу,  – здесь очень пригодилась бы медсестра.

– Всё вы требуете медсестер,  – сказал Баллантайн.  – Почему?

– Женщины лучше это умеют,  – сказал Гулли.

– А если бы это был медбрат?

– Все равно – он бы подставил плечо.

– А вы давно бывали в больнице?  – спросил Баллантайн.  – Этого вам, конечно, никто не расскажет, но дело в том, что большинство нынешних медсестер вообще не способны сочувствовать, утешать и вообще вести себя по-человечески. Они умеют делать процедуры – потому что этому их учили, но, когда нужно просто подержать за руку, утешить умирающего или несчастного родственника – то есть сделать то, чему могла бы научить их жизнь, от медсестер проку никакого.

– Разве их не учат ухаживать за больными?  – спросил Партридж.

– Разумеется, учат. Их этому учат на курсах, а должна бы научить жизнь. Личный опыт. Вы слишком молоды для врачей, так и они – слишком молоды для медсестер. Лучшие сестры – женщины среднего возраста, только они уже не сестры, а администраторы. Так что, если вам нужен тот, кто посочувствует вместо вас, не ищите медсестру. Если нужно кого-то успокоить или утешить, вы должны делать это сами – вы же врачи.

– Я работаю бухгалтером,  – сказала Кора.  – Я правильно понимаю, что это вопрос финансов?

– Ну…  – Патридж обрадовался, что наконец слышит голос разума.

– Патридж, предупреждаю вас,  – вмешался Баллантайн,  – если вы скажете “да”, вторая сестра вас самого подключит к аппарату.

– А ей есть ради чего жить?  – проблеял Патридж.

– Ради нас,  – сказала Джеки.  – Во всяком случае, ради меня.

Патридж вздохнул. Ему было плевать, кто отключит аппарат. Он мечтал стать патологоанатомом. И иметь дело с уже мертвыми телами.

– Давай попробуем найти в этом что-то хорошее,  – сказала Кора.  – Если мы ее отключим, углеродный след, который оставит она, будет меньше.

Джеки застонала.

Патридж вздохнул.

– Давайте посмотрим по обстоятельствам,  – сказал он. И пожал руки обеим сестрам.  – Подождем недельку-другую.

– Отметку не ставлю,  – сказал Баллантайн.  – И вот что, Патридж, с медсестрами или нет, но вам надо поупражняться в человечности. Пока она у вас на нуле. А вы, дамы, губите здесь, в больнице, свои таланты. Вам надо на телевидение.

Оставшись без квартирантов и без денег, которые они хоть изредка, но платили, миссис Доналдсон была вынуждена искать еще одну подработку. Как-то за ланчем она обратилась к Баллантайну.

– На вас так действует мое обаяние?  – спросил Баллантайн.  – Или нужна новая морозильная камера? Есть кое-какие свободные места, но ничего особенно привлекательного. Впрочем, я буду рад видеть вас чаще. Так, что у нас на завтра? Аноректальное кровотечение вас ведь не интересует? Есть камни в желчном, но это такой пустяк для нашей Мерил Стрип с Бикертон-роуд.

Он протянул ей папку.

– Еще разве что судороги.

– Судороги уже недавно были,  – сказала миссис Доналдсон.

– Были… и весьма запоминающиеся. Конечно, можно и со рвотой, но лучше не стоит. Давайте что-нибудь простое. Камни в желчном.

– А что, если она будет глухая?  – предложила миссис Доналдсон.

– Или латышка?  – сказал Баллантайн.

– С диабетом,  – сказала миссис Доналдсон.  – Это я знаю прекрасно.

– Умница!

Миссис Доналдсон все обдумала и решила, пусть не будет лишних денег, но комнату она сдавать не станет. Не будет больше по ночам прижимать ухо к стене, не будет взволнованно ждать каждую четвертую пятницу – день квартплаты. Она позволила себе немного отдохнуть от респектабельности, но всего однажды, и шансы найти новых жильцов столь же свободных взглядов (и столь же малообеспеченных), как Энди и Лора, были ничтожны. Нет, эта страница перевернута. Да, она об этом сожалела, но слишком уж велико было нервное напряжение.

Однако любопытство, даже желание, оставалось, желание, которое ассоциировалось у нее со свободой, легкостью и новой жизнью и которое она теперь так стремилась подавить. Она когда-то слыхала, что все это можно найти в интернете. В интернете она ничего не понимала, но наверняка есть какие-нибудь курсы. Теперь полно всяких курсов, впрочем, она сомневалась, что обучают и тому, что ее интересует. Но именно так, не нарушая никаких приличий, она и решила поступить. И рассказать Делии.

После скучноватого дня (щитовидка, грыжа пищевода и внутренний геморрой) она сидела с коктейлем у себя на кухне, и тут в дверь позвонили.

Решив, что это Гвен, она спрятала стакан в буфет, повесила на дверь цепочку и только после этого открыла ее.

– Миссис Доналдсон?

– Да.

На пороге стояли юноша и девушка.

– Извините,  – сказала она,  – я думала, это моя дочь.

– Нет. Мы насчет комнаты.

Он был в тоненьком пальто, джинсах, рубашке и, как ни удивительно, узеньком, но галстуке. Она видела что-то такое по телевизору, шляпу уж точно – маленькую, черную, с узкими полями, к тому же на размер меньше, чем нужно. Такая шляпа скорее ассоциировалась с поп-певцом, которого часто сажают за наркотики, и, хотя лицо у юноши было приятное, шляпа его нисколько не украшала, разве что он выглядел моложе (для этого он, по-видимому, ее и надел) и совсем не походил на светского франта.

Девушка была обычная, в кардигане, с длинным шарфом, единственной данью моде казалась розовая блестящая сумка.

– Насчет комнаты?  – переспросила миссис Доналдсон.  – Какой комнаты? Никакой комнаты нет.

Решение больше не брать жильцов далось ей нелегко, но, увидев эту совсем не подходящую парочку, она почувствовала облегчение и даже взбодрилась. Нет-нет! Эти уж никак не годились.

– Вы в списке,  – сказал юноша.  – Кстати, меня зовут Олли. А это Джералдина. Я учусь в художественном колледже, Джералдина работает в кафе.

– В органическом,  – уточнила девушка и протянула юноше список тех, кто сдает комнаты.

– Вы тут есть.  – Олли показал на ее фамилию. (Она заметила, что ногти у него чистые.)

– Я просила меня оттуда убрать,  – сказала миссис Доналдсон.

– А они не убрали,  – пожал плечами Олли.  – Обидно – мы так долго добирались. Вам не повезло с прошлыми жильцами?

– Простите…  – удивилась миссис Доналдсон.

– Вы поэтому попросили убрать ваше имя из списка?

– Нет-нет… Я просто решила немного передохнуть.

– Может, возьмете нас на испытательный срок?  – сказал юноша. Девушка робко улыбнулась.  – Вдруг мы вам подойдем? Мы можем принести рекомендации. И мы знаем Энди,  – добавил он,  – правда?

Девушка кивнула и уткнулась в шарф.

– Энди?  – спросила миссис Доналдсон.

– Который раньше здесь жил. Мы однажды к нему приходили, только вас дома не было.

Разговаривали они через дверь, но, поняв, что это люди не совсем посторонние, миссис Доналдсон сняла с двери цепочку.

– Вы их видите?  – спросила миссис Доналдсон.  – Как они?

– Энди в Эдинбурге,  – сказал юноша.  – А Лора где-то в Африке.

– В Малави,  – уточнила миссис Доналдсон.  – Она мне прислала открытку. Вы проходите.

Они уселись за стол на кухне. Олли по-прежнему был в шляпе.

– Мы квартплату задерживать не будем,  – сказал Олли.  – Джералдина работает в кафе.

– Дело не в этом,  – сказала миссис Доналдсон.

– Они ведь были не такие,  – сказал Олли.

– Какие – не такие?  – спросила Доналдсон, забыв о пропасти, в которую может рухнуть.

– Не такие уж аккуратные в смысле квартплаты.

– Они были неплохие ребята,  – сказала миссис Доналдсон.  – Нет, дело не в этом.

– В нас?  – Юноша улыбнулся ей. Выглядел он лет на четырнадцать.

– В вас? Нет, нет… Не в вас.

– Они сказали, что с вами можно договориться.  – Юноша улыбнулся.  – Насчет квартплаты.

Джералдина замотала руки шарфом.

– У нас с этим проблем не будет, скажи, подруга?

– Нет.  – Рот девушки был прикрыт шарфом.  – Никаких проблем. Вообще.

– Прошу меня извинить,  – сказала миссис Доналдсон.  – Мне надо сходить наверх.

Она поспешила в ванную, закрыла за собой дверь, и ее не пойми с чего вырвало.

Она села на кровать, на их кровать, уткнулась лицом в подушку.

Такого она себе даже вообразить не могла – хотя теперь, когда это произошло, все казалось столь очевидным. Если они знают, значит, все знают. Она представила возможные последствия, и у нее голова пошла кругом. Значит, поползли слухи и на медицинском факультете. Самое место: это же диагноз. Ни о каком сочувствии или уважении и речи быть не может. Ходячий анекдот. “Наша квартирная хозяйка”.

Она вытерла слезы и пошла вниз.

Они молча сидели за столом.

– Мне надо все обдумать,  – сказала миссис Доналдсон.  – Я пока что не могу решить.

Они встали, юноша взял ее под руку.

– Мы никакого беспокойства вам не доставим. Музыку слушать не будем, и вообще.  – Он протянул ей листок.  – Я тут записал свой мобильный.

Она мило улыбнулась – будто дело не было решенным.

Они стоят на крыльце, и юноша впервые снимает свою дурацкую шляпу и так по-старомодному прижимает ее к груди, и она с трудом сдерживает смех: он похож на жалкого бродягу, которого в поисках пристанища занесло к ее дому.

– Симпатичная у вас шляпа,  – говорит она.

Он снова ее надевает, над ее головой самолет чертит в небе белую полоску, где-то поет женщина.

Она возвращается в дом и видит на столе листок бумаги с номером его мобильного, а рядом он пририсовал глупую улыбающуюся головку в шляпе. Наверху она ложится на кровать, которая раньше была ее кроватью, ложится как обычно – слева.

Здесь, казалось бы, в конце этой истории, истории-предупреждения, можно было бы и оставить миссис Доналдсон, а читатели, которым нужна мораль, могли бы тут и остановиться, сосредоточиться, так сказать на этой кровати, где женщина тоскует по себе прежней – основательной и здравомыслящей, какой ее считали и все остальные, но в голову ей лезет только слово “шлюха”… Похотливая старуха с обвисшей грудью, подсматривающая за чужим наслаждением.

Она представляет, как над ней смеются, как ее презирают, никто не желает ее простить или понять, а ее домик в пригороде считается, может, и не борделем, но уж точно местом, где можно получить кое-что в обмен на эротические услуги.

Нет, остается одно – печалиться о том, что она так бездумно отринула.

Заглянув в расписание, миссис Доналдсон вспомнила, что сегодня она работает с мисс Бекинсейл, чьей вотчиной давно уже были все старческие хвори. Началось все с деменции, столь впечатлившей доктора Баллантайна: мисс Бекинсейл очень натурально бормотала нечто бессвязное. За долгие годы мисс Бекинсейл захватила и прилегающие территории: афазию и амнезию, инсульты и прочие мозговые расстройства. “Печальные последствия,  – любила говорить она,  – утраты рассудка”.

Однако мисс Бекинсейл была уже не столь молода и порой настолько упивалась своим представлением, что ее героиням медицина уже была бессильна помочь, поэтому Баллантайн изредка перепоручал нелады с головой миссис Доналдсон – ранние признаки Альцгеймера, пару аневризм и (настоящее наслаждение) синдром Туррета. Туррета предлагали и мисс Бекинсейл, но она его отвергла, поскольку ей пришлось бы извергать из себя ругательства, о которых, по ее утверждению, она прежде и не слыхивала. Не слышала она и про само заболевание, а когда ей объяснили, в чем суть, до конца не поверила – решила, что все дело тут в недостаточном самоконтроле.

Мисс Бекинсейл предчувствовала скорый распад ее империи.

– Истерику не троньте,  – предупредила Делия.  – Это мое.

Впрочем, поначалу старейшая актриса труппы держалась вполне дружелюбно, даже взяла миссис Доналдсон под ручку и шепнула ей:

– Добро пожаловать в царство рассудка.

Баллантайн также предвидел возможные пикировки, но, поскольку их не последовало, в этот день решил задействовать обеих дам одновременно, в сценке, где дочь хотела сдать слегка помешанную мать в клинику.

Дело было после ланча.

– Вы сиделка?  – спросила мисс Бекинсейл.

Миссис Доналдсон вздохнула.

– Нет, Вайолет. Я Джейн.

Студенты еще не вернулись после перерыва, и миссис Доналдсон совершенно не желала подыгрывать мисс Бекинсейл.

– Вайолет, мы еще не начали.

Мисс Бекинсейл зажмурилась.

– Я ничего не начинаю. Какая я есть, такая и есть. Вы сиделка.

– Я не сиделка,  – сказала миссис Доналдсон.  – Я твоя дочь, Лойе.

– Ты? Какая ты мне дочь? Начнем с того, что ты слишком стара. И еще: моя дочь ни за что не надела бы кардиган такого цвета.

Это была обычная для мисс Бекинсейл тактика. Отлично понимая, что обвинить ее будет трудно, она, хоронясь в зарослях своего гипотетического слабоумия, кидала в коллег напоенные ядом дротики, и одним из симптомов ее “сумасшествия” было то, что она ничего не держала в себе.

Стали подтягиваться студенты, и мисс Бекинсейл прикрыла глаза и пустила свой рассудок по волнам.

Вести прием должен был Меткалф, флегматичный молодой человек, который весьма положительно относился к геронтологии. Он поднялся на подиум, где его уже ждали дамы, пожал руку изображавшей дочь и готов был так же поздороваться и с предполагаемой матерью, однако мисс Бекинсейл, уже вошедшая в роль, не заметила ни Меткалфа, ни его протянутой руки.

Он усаживается за стол, делает какие-то пометки.

– Итак, мисс Мергатройд…

– Миссис,  – поправила его миссис Доналдсон.

– Прошу прощения. Значит, имеется и мистер Мергатройд?

– Имелся. Он умер.

– Она его убила,  – сообщила ее мать.  – Выкинула в окно.

– Простата…  – пояснила дочь.

– Я даже как звать ее не знаю,  – заявила старая дама.

– Кстати, как вас зовут?  – спросил Меткалф.

– Лойе.

– Вовсе нет,  – сказала ее мать.  – Ее зовут…  – И мисс Бекинсейл стала подбирать имя попротивнее.  – …мою дочь зовут Трейси.

– Лойе,  – повторила миссис Доналдсон.

Меткалф еще что-то записал.

– Я задам вам пару вопросов, чтобы понять, какой именно уход требуется вашей матери. Она страдает недержанием?

– Только когда сама этого хочет.

– А может обделаться?

– Когда ей это удобно.

– Что она такое говорит?  – подала голос старая дама.  – Спрашивайте меня, а не ее.

– Мне приходится все делать,  – сказала Лойе.

– Интересно,  – донесся голос Баллантайна из дальнего угла.  – Когда говорят “Мне приходится с ней возиться”, обычно имеется в виду только одно.

– У нее столько мужиков,  – сказала старая дама.  – Стаи.

Баллантайн пропускает это мимо ушей.

– Вот что еще интересно,  – продолжил он,  – дочь говорит о престарелой матери “Мне приходится с ней возиться”, а вот на другом отрезке жизненного пути мать никогда не скажет про младенца “Мне приходится с ним возиться”. Почему мы принимаем безропотно беспомощность младенцев, но совсем иначе беспомощность стариков? Кулли, есть идеи?

Кулли задумался.

– Начнем с того, что у стариков дерьмо сильнее воняет.

Студенты разразились хохотом, но Баллантайн к ним не присоединился.

– Это серьезный аргумент. Действительно, сильнее. Продолжайте.

Меткалф задавал все положенные вопросы – про память, способность передвигаться, про ночные вставания, но ничего особенного не выяснил. Понятно, что между матерью и дочерью согласия нет. Мать хочет остаться дома, дочь не справляется и хочет отправить ее в совсем иное место. Если бы они хоть немного друг друга любили, это было бы трогательно, но чего нет – того нет.

– А раньше вы с матерью ладили?  – спрашивает он.

– Да мы ладим,  – говорит мать.  – С чего вы взяли, что мы не ладим?

– Вы только что назвали ее коровой.

– Она же моя дочь. Как хочу, так и называю.

Меткалф ни с того ни с сего спросил:

– Кто у нас сейчас премьер-министр?

– Ну, этот…  – ответила она.  – Я знаю, но вам не скажу.

– Вы можете вычесть из семи пять?

– Это еще зачем?

Меткалф оборачивается к дочери.

– Видите ли, миссис Мергатройд, отлично известно, что пожилые пациенты лучше себя чувствуют в знакомой обстановке, к тому же это ведь дом вашей матери.

– Вовсе нет!  – встревает мать.  – Он хоть и выглядит как мой дом, и улица выглядит как моя, но сейчас каких только декораций не делают. Честно говоря, я считаю, я давно уже в доме престарелых, только мне боятся сказать.