Читать книгу "Хуже, чем развод"

ГЛАВА 4. Морг

Дорога в морг – это пятнадцать минут напряжённого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателя служебного мерседеса отеля. Артём сидит, уставившись в окно, его челюсть сжата так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. Он не плачет. Он в ступоре. Во второй раз за свою жизнь он едет опознавать жену. Это сломало бы кого угодно.

Я молчу, давая ему время собраться. Мой собственный ум работает с холодной, почти пугающей ясностью. Смерть Линды – это не трагедия. Это событие. Переменная в уравнении, которое только что стало на порядок сложнее. Самоубийство? В ночь после триумфа, когда она, казалось бы, добилась своего – заполучила Мирона, спровоцировала кризис? Невероятно. Значит, не самоубийство.

Машина останавливается у неприметного административного серого здания с выложенной на стене красным кирпичом надписью над входом «Миру мир!». Не центральный морг, а какой-то патологоанатомический корпус при больнице. «Для ускорения процедуры», – как сказал дежурный по телефону, со слов Артёма. Ускорение. Странно.

Нас встречает уставший следователь в мятом пиджаке, с шарфом на шее. Шарф похож на замусоленную верёвку.

– Следователь Ушаков, – он выражает формальные соболезнования, говорит, что тело нашли в два часа ночи во дворе сталинской высотки на Котельнической набережной. Наверху было открыто окно её собственной квартиры, которую Артём купил ей полгода назад для «творческого уединения» и работы фонда.

Удивляюсь, как некоторые бабы могут манипулировать своими мужьями. О каком творческом уединении шла речь? Уже не важно.

– Падение с двадцать второго этажа, – монотонно бубнит следователь, ведя нас по длинному, пахнущему формалином и безнадёжностью коридору. – Свидетелей нет. Одна камера в коридоре перед лифтами работала очень плохо, с помехами. Вторая исправна. Изучаем. На балконе снег, она туда не выходила, она прыгнула из окна, не с балкона. Всё указывает на суицид. Она вам не оставила записки? – спрашивает он Артёма.

– Нет, – хрипит Артём.

– Женатый любовник, скандал, угрызения совести… бывает, – следователь пожимает плечами, открывая тяжелую серую дверь.

Как будто в наше время этого достаточно. Интересно, он сам-то в это верит?

Холод бьёт в лицо. Воздух густой, спёртый. В центре помещения на металлическом столе под простыней – силуэт. Медработник в зелёном халате ждёт у изголовья.

Следователь кивает. Медработник приподнимает простыню.

Я делаю шаг назад, давая Артёму подойти первому.

Лицо Линды. Его закрывают. Оно не подлежит показу, говорят нам. Черепно-мозговая травма. Артём кивает, не в силах вымолвить слово. Его взгляд скользит ниже, по телу. Оно удивительно цело, если не считать страшных, но локализованных повреждений от удара. Она в чём-то лёгком, шелковом, в пеньюаре. В том, в чём была дома. Или в том, в чем её оставили.

Артём смотрит, и вдруг его дыхание срывается. Не от ужаса, а от узнавания? Недопонимания? Он наклоняется ближе, будто не веря своим глазам. Его рука непроизвольно тянется, но останавливается в сантиметре от её кожи.

– Что это? – его голос – шёпот, полный какого-то леденящего недоумения.

Я подхожу, следую за его взглядом. На внутренней стороне её левого запястья, там, где обычно носят часы или тонкий браслет, – небольшой, аккуратный рисунок. Не татуировка. Он свежий, красноватый, чуть припухший, как будто выжженный.

Я присматриваюсь. Это не случайная царапина. Это символ. Чёткий, геометричный.

Спираль, переходящая в квадрат с маленькой круглой точкой в центре квадрата.

– Я этого никогда не видела у неё, – тихо говорю я. – Это новое.

Артём качает головой.

– И я… никогда. Она не делала тату. Ненавидела их. Говорила, что это клеймо для быдла.

Медработник в халате пожимает плечами.

– Посттравматическое. Могло появиться при падении, от трения о что-то острое на балконе.

Он сумасшедший?

– Это не потертость, – безжалостно констатирую я. – Это намеренный знак. Клеймо. Его поставили недавно. За несколько часов до смерти, не больше. Смотри – воспаление кожи вокруг.

Артём отшатывается, будто от прикосновения раскалённого железа. В его глазах вспыхивает не просто боль, а ярость. Глухая, бессильная ярость. Кто-то пометил его жену. Как скот. Или как сообщника. Или как жертву.

– Господин Никольский, формальности… – начинает следователь.

– Я всё подпишу потом, – обрывает его Артём. Его взгляд прикован к странному знаку. – Можно сфотографировать? Для… для памяти.

Следователь колеблется, но кивает. Артём дрожащей рукой делает несколько снимков на телефон. Каждый щелчок затвора звучит как выстрел в гробовой тишине.

Мы выходим на холодный воздух. Он не приносит облегчения. Артём прислоняется к стене, закрывает лицо руками. Его плечи судорожно вздрагивают. Но когда он отнимает руки, на его лице не слезы, а та же каменная, сосредоточенная ярость.

– Её убили, – говорит он ровно, без интонации. Констатация факта.

– Да, – соглашаюсь я. – И поставили метку. Чтобы кто-то понял. Чтобы тыпонял.

Он смотрит на меня.

– Что я должен понять?

– Что игра идёт не по твоим правилам. И что твой противник не Мирон. По крайней мере, не только он. У Мирона нет ни фантазии, ни необходимости в таких театральных жестокостях. Это не его методы. Его методы – деньги, давление, манипуляции. А это… это сообщение. Ритуальное.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. Все детали встают на свои места с пугающей чёткостью.

– Артём, Мирон сегодня утром улетел в Екатеринбург.

Он медленно поворачивает ко мне голову.

– Откуда ты знаешь?

– Он прислал СМС. Я не говорила тебе. Просто не успела. Странно, не правда ли? Его жена, то есть я, застаёт его с любовницей, а он спокойно, как ни в чём не бывало, улетает в командировку. Не пытается звонить, объяснять. Как будто знал, что объяснять будет нечего. Как будто есть более насущные дела, а это так, мелочь.

В глазах Артёма вспыхивает понимание, ещё более страшное, чем ярость.

– Он убрал её. Потому что она стала угрозой. Или потому что выполнила свою роль. И сбежал, чтобы было алиби.

Он не в себе и собирает околесицу. В здравом уме человек не будет раскидываться непроверенными обвинениями.

– Возможно, – говорю я осторожно. – Но зачем тогда этот знак? Мирон всегда был далёк от ритуалов. Это пахнет чем-то другим. Чем-т из её прошлого. Из того мира, откуда она пришла, но у которого есть связи с настоящим.

В этот момент в тишину двора морга врывается вибрация телефона Артёма. Он вздрагивает, смотрит на экран. И снова тот же самый шок, что и от звонка ночью в баре. Его лицо белеет.

– Извини, – бормочет он, отходя на несколько шагов. – Это по работе.

Как же. Хотелось бы верить.

Я прислушиваюсь, и ветер доносит до меня обрывки. Не слова, а интонацию. Высокий, истеричный женский голос. И имя, которое я ловлю совершенно отчётливо, когда Артём, запинаясь, говорит в трубку: «Алиса, не сейчас… Я не могу…»

Алиса.

Знакомая, которая звонит в два часа ночи и которая звонит сейчас, когда мы только что вышли из морга.

Артём резко обрывает разговор, почти швыряя телефон в карман. Он возвращается ко мне, пытаясь взять себя в руки, но самообладание нарушено, ему не удаётся взять себя в руки.

– Кто такая Алиса, Артём? – спрашиваю я прямо, без предисловий. Моё время церемоний закончилось. – Знакомая, которая звонит среди ночи и в момент, когда ты опознаёшь труп жены? Это как-то связано со всем этим? С этим знаком? С её смертью?

Он замирает. Борьба читается на его лице: сказать или солгать. Но ложь теперь бессмысленна. Мы в одной лодке, и эта лодка тонет.

– Алиса… – он сглатывает. – Это младшая сестра Светланы. Моей первой жены.

Информация ударяет с тихой, но сокрушительной силой. Пазл сдвигается, открывая новую, тёмную картину.

– Сестра твоей покойной жены звонит тебе с истерикой в день смерти твоей второй жены, Артём. Что здесь происходит? Что ты скрываешь?

Он молчит, и его молчание громче любого признания. В нём вина и страх. То есть мне так кажется.

– Ладно, – говорю я, принимая решение. – Не здесь. Мы не можем говорить здесь. И мы не можем делать вид, что это просто трагическое совпадение. Тебя только что отметили, как скот. На твоей жене. Мирон в Екатеринбурге. А какая-то Алиса, сестра твоей первой мёртвой жены, рвёт тебе нервы. Мы поедем ко мне в «Сирены». И ты расскажешь мне всё. Всё, что имеет отношение к Светлане, к Алисе, к Линде. Потому что иначе следующей меткой могут пометить тебя. Или меня. А я не собираюсь быть разменной монетой в чьей-то больной игре. Нет, не больной, а опасной и кровавой.

Мерседес отеля ждёт. Я заранее попросила водителя не уезжать. Тащу Артёма волоком. Он перестаёт сопротивляться и садится в машину.

Сильно его пришибло.

В его глазах пустота, в которую начинает просачиваться отчаяние. И, возможно, крошечная искра надежды на то, что он не останется с этим один. Я его понимаю. Откуда только это понимание?

В машине он выдавливает из себя:

– Линда приходила к Алисе вчера. Днём. Что-то показывала. Угрожала. Алиса мне позвонила ночью в панике, но я не стал слушать… Я…

Он замолкает, снова уставившись в окно.

Я не настаиваю. Пусть собирается с мыслями. У меня их и так уже слишком много. Две смерти жён Артёма. Сестра первой жены, впутанная в это. Странный знак. И Мирон, который слишком вовремя улетел.

Это не месть за измену.

Это раскопки старой могилы. И мы с Артёмом только что начали копать.

ГЛАВА 5. Грехи

Звоню горничной домой, чтобы она собрала мне чемодан с одеждой, а водитель подогнал мою машину. Пока останусь в отеле, оплатила ещё два дня. Ничего, Мирон не обеднеет. Корпоративная карточка у меня в порядке. У нас есть квартира в Сити, но я не помню, где от неё ключи. Звонить Мирону не хочется. В любом случае, он должен сделать первый шаг, хотя бы позвонить. Какие там шаги! Ловлю себя на мысли. Все шаги, вероятно, уже закончились.

Номер в «Сиренах» кажется теперь не убежищем, а оперативным штабом. Я заказываю кофе и печенье. Артём сидит в кресле, сгорбившись, его пальцы бесцельно перебирают край моего палантина из норки, валявшегося на спинке.

– Рассказывай, – говорю я, не давая ему уйти в себя. – Сначала про Алису. Всё. Кто она для тебя, кроме как сестра твоей покойной жены.

Он вздыхает, долго и тяжело. Ему не хочется рассказывать, он поворачивает голову и замирает, уставившись в одну точку. Проходит несколько минут.

Я хлопаю в ладоши.

– Артём!

– После смерти Светы, – медленно начинает он, – Алиса была в таком состоянии… Я был в таком состоянии… Мы были единственными людьми, кто понимал глубину потери. Она цеплялась за меня, как за последнюю связь со Светой. А я… я видел в ней её черты, глаза, улыбку. Это было не очень хорошо, греховно как-то. Я это знал.

– Вы стали любовниками, – констатирую я, не задавая вопроса.

По его лицу всё ясно – стыд, облегчение от того, что не надо произносить это вслух.

Он кивает, уставившись в пол.

А у парня есть совесть, думаю я. Похоже, что он раскаивается.

– Это продолжалось около года, пока я не встретил Линду. С Алисой я всё оборвал. Чисто, резко. Сказал, что это была ошибка, что мы губим память о Свете. Она не приняла этого. Были сцены, угрозы. Потом, вроде, успокоилась. Затихла. Я помогал ей деньгами, купил ей студию, правда далековато, почти на окраине, но она осталась довольна. Лично не виделся. Неизвестно, чем бы эти встречи могли закончиться. Только изредка она звонила, обычно в состоянии паники, говорила, что её преследуют, что она что-то вспомнила про ту ночь. Я считал это проявлением её нестабильности. Последствиями травмы. Отмахивался.

– И в браке с Линдой связь не возобновлялась? – спрашиваю я, глядя на него пристально, ловя малейшую дрожь век.

– Нет! – вырывается у него с такой силой, что становится ясно – мысль об этом приходила. – Клянусь. После Линды я пытался строить нормальную жизнь. Алиса была чёрной дырой, напоминанием обо всём плохом, горьком. Я боялся её. Боялся этой связи. Боялся себя рядом с ней.

Приносят кофе и вазочку фруктов – комплимент от отеля.

– А что Линда привезла Алисе вчера? Ты сказал – угрожала. Чем?

Артём жмурится, как будто пытаясь стереть картинку.

– Алиса вчера ночью, в панике, выкрикивала в трубку обрывки. «Она пришла! У неё какие-то доказательства! Она говорит, что ты знал!». А сегодня, когда я ей перезвонил утром, – он делает паузу, его голос падает до беззвучного шёпота, – она сказала, что Линда показала ей фотографию брелока.

Я настораживаюсь.

– Какого брелока?

– Брелока от ключей в форме крошечного серебряного соловья.Такого дурацкого, изысканного, купленного в антикварном магазине на Арбате. Я его подарил Алисе на день рождения за месяц до смерти Светы. Света его видела. Я купил его себе, это был мой брелок, и она его видела. Чёрт меня дёрнул подарить его Алисе. Я сказал, что потерял его.

В комнате висит ледяная тишина.

– И где этот брелок должен был быть? – медленно спрашиваю я.

– Алиса сказала, что… что потеряла его в моей машине. За неделю до гибели Светы. Мы встречались как-то в машине. Я потом обыскал весь салон и не нашёл. Решил, что он выпал на парковке.

Мозг, привыкший к анализу данных, начинает выстраивать цепочку с пугающей скоростью.

– Линда нашла этот брелок. Или ей его кто-то передал. И привезла Алисе. Сказала, что это доказательство твоей связи с Алисой на момент гибели жены. Что ты лгал. И, возможно, намекнула, что если уж ты лгал о таком пустяке, то мог солгать и о чём-то большем. Например, о том, что произошло в ту ночь. Это был намёк. Намёк на то, что ты, Артём, мог быть причастен к смерти жены. Или, как минимум, имел мотив – разбитый брак, новая любовь.

Лицо Артёма стало землистым.

– Но это же бред! Я любил Свету! Я не пошёл бы на убийство. О чём ты говоришь, Вика?! Перестань! Что за чушь! Не скатывайся до каких-то примитивных сюжетов.

– Ты изменял ей с её сестрой, – безжалостно обрываю я. – Для следователя, для любого постороннего – это готовый мотив. Преступлений на любовной почве огромное количество, особенно убийств. А если добавить сюда бизнес, страховку, контроль над активами. Линда не просто угрожала Алисе. Она готовила почву. Собирала компромат. На тебя.

Я встаю, подхожу к моему любимому панорамному окну. Город живёт своей жизнью, не подозревая, какие адские конструкции возводятся в его недрах.

– Вопрос в том, зачем? Чтобы шантажировать тебя? Но тогда зачем ей было умирать? Или… – я оборачиваюсь к нему, – или она собирала этот компромат для кого-то другого. И этот «кто-то» решил, что она зашла слишком далеко. Узнала слишком много. Или решила сыграть в свою игру.

– Мирон, – шипит Артём. – Это он. Он использовал её, чтобы собрать на меня всю грязь, а потом убрал, когда она стала рисковать или требовать слишком много. А знак… этот чёртов знак! Это его послание мне. «Смотри, что я могу».

Я качаю головой.

– Слишком вычурно для Мирона. Слишком символично. Нет. Этот знак из её мира. Возможно, это их метка. Метка предателя, который вышел из-под контроля. Или метка выполненного приговора.

Я подхожу к нему, заставляя встретиться взглядом.

– Артём, есть ещё одна возможность. Неудобная. Но её нельзя сбрасывать со счетов.

Он смотрит на меня с немым вопросом.

– Возможно, Линда привезла Алисе не просто брелок. Возможно, она привезла доказательства того, что смерть Светланы не была случайностью. И что эти доказательства указывают не только на тебя. Или не на тебя вообще. А Алиса, увидев это, испугалась не за тебя, а за себя. Потому что если убийство было, то следующей на очереди могла быть она, как сестра, которая слишком много знала или могла что-то вспомнить. А её панические звонки тебе – это не обвинения, а крик о помощи. «Она знает правду, и теперь её убьют».

Артём вскакивает, его стул с грохотом падает назад. Хорошо, что на полу ковёр.

– Ты думаешь, Линду убили из-за того, что она узнала правду о смерти Светы?

– Я думаю, что всё связано в один тугой узел, – говорю я холодно. – Измена Мирона, твоя связь с Алисой, смерть Светланы, смерть Линды, этот знак, её фонд. Всё это нити одной паутины. И мы с тобой оказались в самом её центре. Теперь выбор за нами: либо нас тоже съедят, либо мы найдём паука.

В кармане моего халата вибрирует телефон. Незнакомый номер. Я показываю экран Артёму. Он хмурится и вглядывается.

– Алло?

– Виктория Валерьевна? – мужской голос, нейтральный, профессиональный. – Говорит Марк Ковров. Мы не знакомы. Мне нужно встретиться с вами. Касательно дела, которое я вёл два года назад. И касательно новой ситуации. Думаю, вы понимаете, о чём я.

Я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Подождите минуту, не отключайтесь, – прошу я и шепчу его имя Артёму.

Он таращит глаза. Ему это не нравится.

– Это следователь, который вёл дело Светланы, шепчет он мне на ухо.

Я киваю.

– Алло! Где и когда? – коротко спрашиваю я.

– Сегодня. Через два часа. Я пришлю адрес. И, Виктория Валерьевна… – в его голосе звучат какие-то другие, неофициальные нотки, – приходите без «друзей». И будьте осторожны. Некоторые могилы лучше не тревожить. Но, похоже, кто-то уже начал копать.

Могилы? Он, что, говорит моими словами? Что за ерунда? Я просто повторила это за каким-то героем в каком-то фильме, не более того.

Связи нет. Он отключился. Я опускаю телефон.

– Ковров. Он хочет встречи.

– Зачем? – в голосе Артёма снова звучит страх.

– Чтобы рассказать, какую именно могилу вскрыла Линда, – отвечаю я, уже набирая номер водителя. – И, возможно, чтобы показать нам, кто держит лопату.

ГЛАВА 6. Консультация

– Только вас одну, – отвечает мне Ковров. Я пытаюсь настоять на том, чтобы взять Артёма, но голос в трубке становится резким и жёстким. – Либо вы одна, либо мы не встречаемся. Это не для его ушей. Пока, во всяком случае.

Артём, выслушивает и только мрачно кивает.

– Иди. И будь осторожна, – он выглядит разбитым, но в его глазах горит тлеющий уголёк ярости. Он остаётся в номере, чтобы, как он сказал, «попробовать дозвониться до Алисы и понять, что за ад она нам всем приготовила».

Я бы лучше поехала с ним, но раз Ковров так категоричен, спорить не стану.

Адрес приходит по СМС: кафе на Нижней Сыромятнической, в глубине дизайн-квартала. Место, где днём кипит творческая жизнь, а поздно вечером пустынно и безлюдно. Идеально для разговоров, которые не должны быть услышаны.

Марк Ковров – мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором усталость борется с острым, проницательным взглядом. Он сидит в углу, перед ним стоит пустой стакан выпитого кофе, и лежит бензиновая зажигалка. От него пахнет кофе, сигаретами и какой-то безнадёжностью или пессимизмом.

– Садитесь, Виктория Валерьевна. Благодарю, что приехали, – он не протягивает руку для приветствия, а лишь кивает на стул за его столиком. – Мне позвонил утром следователь Ушаков. Он вёл вчерашний вызов на Котельнической. Увидел в базе, что я два года назад вёл дело о смерти Светланы Никольской, и решил по-соседски проконсультироваться. Мол, нет ли пересечений. Формальность.

Он усмехается, и усмешка эта горькая и неприятная.

– Только вот беда – совпадения. Причём, такие, которые формальностями не назовёшь. Две жены одного человека. Обе умерли неестественной смертью с интервалом в два года. Обе красивые, молодые, с доступом к большим деньгам. И обе… – он делает паузу, пристально глядя на меня, – обе в последнее время интересовались одним и тем же.

– Фондом? Ремёслами? – спрашиваю я.

– Глубже, – он делает знак официанту. – Конкретными людьми. А если ещё точнее, конкретной сетью людей. Ваша покойная коллега, – он как-то не сразу произносит это слово, – Линда Никольская…

– С чего вы взяли, что она мне коллега? Она жена партнёра. В компании у неё нет официальной должности. Просто ей было позволено совать нос не в свои дела.

– Простите, жена партнёра, это часто очень близко до секретов, тем не менее. Ну, так вот, через свой фонд Линда вышла на нескольких мастеров. Не абы каких, а тех, кто десятилетиями был на карандаше у определённого круга ценителей. Круга закрытого. Я два года назад, расследуя ДТП Светланы Никольской, наткнулся на следы этого круга. И меня очень вежливо попросили свернуть активность.

– Кто? – спрашиваю я прямо.

– Не знаю, – честно отвечает Ковров. – Звонок был с самого верха. Не в смысле прокуратуры – выше. Мне сказали, что если я ценю свою карьеру и, главное, здоровье дочери-студентки, то данное дело – это просто несчастный случай, протокол написан идеально, и копать дальше нечего. Я попытался возразить. На следующее утро у меня в машине сожгли все рабочие копии материалов, а в личном деле появилась характеристика о «профессиональной некомпетентности». Я ушёл сам, чтобы не выгнали с волчьим билетом.

Он берёт в руки зажигалку и крутит её между пальцев.

– Воды с газом, – заказывает он подошедшему наконец официанту.

– Мне тоже, – вспоминаю я, что очень сильно хочу пить.

– Ваш муж, Мирон Сергеевич, – продолжает он, – был последним, кто видел Линду Никольскую живой. Согласно данным с камер в её доме, он заходил к ней в квартиру поздно вечером, точнее, уже ночью. Пробыл сорок минут. Ушёл. Камеры в подъезде зафиксировали, что он сел в свой автомобиль и уехал. А в четыре утра вылетел в Екатеринбург. Ушаков с ним уже связывался. Мирон Сергеевич подтвердил визит. Сказал, что они обсуждали дела фонда и ваш возможный развод. Он якобы пытался уговорить её сохранить семью, не рушить ваш брак. Очень благородно.

– Вы в это верите? – спрашиваю я, чувствуя, как начинает гореть лицо.

– Верю ли я, что успешный СЕО очень большой компании, застуканный женой с любовницей, лично едет к этой любовнице уговаривать её спасти его брак? – Ковров хмыкает. – Нет, не верю. Это плохая пьеса. Но для протокола сойдёт. У него алиби – он был в аэропорту и потом в самолёте в момент, определённый как время смерти. Технически он чист.

– А что не технически?

– Не технически… есть фонд или «Гнездо Феникса». То самое, в которое, как я подозреваю, Линда входила. И у них свои законы. И своё правосудие. Если она нарушила правила: предала, решила использовать общие знания вличных целях, попыталась шантажировать не тех людей, кто знает, что там, её могли устранить свои же. Акт выглядел бы как самоубийство. И ваш муж, и даже Артём Никольский были бы просто пешками на их доске. Удобными подозреваемыми, чтобы отвести глаза.

– Но зачем тогда этот знак? Метка на запястье. Это же, наоборот, привлекает внимание.

– Внимание – да, – соглашается Ковров. – Но чьё? Ваше. Артёма. Моё теперь. Это знак для посвящённых. Или для тех, кто полезет в это дело. Мол, смотрите, с кем имели дело. Это предупреждение: «Отойди, тут играют не по твоим правилам». Или… – он медлит, – или клеймо позора. Метка Иуды.

От этой мысли становится физически дурно.

– И при чём тут смерть Светланы? – спрашиваю я, возвращаясь к главному. – Почему Линда вдруг полезла в это дело?

– Вот это самый интересный вопрос, на который у меня нет ответа, – вздыхает Ковров. – Но у меня есть догадка. Светлана Никольская за месяц до смерти обращалась в один очень специфический архив – за материалами по истории северных монастырских ремёсел. Архив этот курируется людьми, близкими к «Гнезду». Она что-то искала. И, возможно, нашла. Что-то, что могло скомпрометировать кого-то из очень влиятельных людей. Линда, работая в той же тематике, могла наткнуться на следы поисков Светланы. И решила пойти по ним. Не из благородных побуждений, а чтобы получить рычаг влияния. Но, видимо, переоценила свои силы или недооценила опасность.

Он откидывается на спинку стула, его взгляд становится отстранённым.

– Я не могу сказать вам, кто убийца. Я могу сказать, что вокруг вас выстроен лабиринт, где стены – это деньги, власть и старые секреты. Ваш муж мог быть последним, кто видел её, но не последним, кто о ней думал. Артём Никольский мог иметь мотив для мести, но у него нет ни ресурсов, ни хладнокровия для такой театральной постановки. А фонд… фонд – это просто красивая вывеска. За ней – тёмная комната. И дверь в неё теперь приоткрыта. Вопрос – готовы ли вы в неё войти.

Образно. Такое чувство, что он себе на уме.

– Марк, вы не могли бы в двух словах описать суть этого фонда, а то я немного запуталась, то есть у меня есть соображения, но я в них не уверена.

– Ой, Виктория Валерьевна, спросили бы что-нибудь полегче, право.

– И всё же.

– Это общество «технократов от культуры», как я его вижу, – вздыхает Ковров. – Они считают, что истинная власть в XXI веке лежит не в политике или чистом капитале, а в контроле над нарративами, культурными кодами и уникальными технологиями. Особо и не поспоришь.

– Как-то по-глобалистски звучит, не находите?

– Судя по тому, откуда мне был звонок закрыть дело, всё может быть. Их цель – находить, присваивать и монетизировать или выводить из оборота редкие знания, особенно те, что лежат на стыке ремесла, химии, материаловедения, психологии восприятия. Я же ими интересовался в своё время. Они не просто сохраняют ремёсла – они ищут в них уникальные структуры, забытые формулы, способы воздействия на сознание.

– А зачем, можно поинтересоваться? – иронизирую я.

– Чтобы использовать это для влияния на мир моды, дизайна, на предпочтения, вкус и, как следствие, на элиты. Иногда попадаются выгодные технологии для экономики.

– Так-так-так… Это я позже обдумаю. Раз уж мы с вами встречаемся лично, я хочу вас попросить рассказать мне всё, что вы знаете сначала о Линде, а потом о Светлане. Я очень хочу разобраться, Марк. Дело касается не только моего мужа, но и нашей компании, как мне кажется. Возможно, разобравшись, и я на что-нибудь сгожусь. Во всяком случае, постараюсь ответить на все ваши вопросы.

Ковров хитро щурится. Специально.