Читать книгу "Пенрик и Дездемона. Книга 2"

II

Полуночные тени в суде-тюрьме городского магистрата вызывали у Никис желание поглубже заползти в собственную кожу. Плотнее завернувшись в темно-зеленый плащ, она на цыпочках двинулась за тюремщиком, которого подкупила, чтобы повидать своего брата. Этот тюремщик сделает еще больше – точнее, увидит еще меньше, – если ей удастся претворить в жизнь свой план.

Он провел ее по каменной лестнице на галерею третьего этажа, выходившую во двор. В ночной тишине скрип досок под ногами казался воплями, а не мышиным писком. На этом уровне не было промозглых темниц с железными прутьями, только ряд маленьких комнат, которые вполне могли быть административными кабинетами, если бы не тяжелые запертые двери с узкими, окованными железом прорезями.

Никис попыталась увидеть в этом выборе места заключения политический смысл: более суровое, чем домашний арест, но не столь жестокое, как, скажем, те каменные мешки в старой портовой крепости. Быть может, причина заключалась в обычной осмотрительности. Если бы они попытались арестовать молодого генерала и посадить под арест в армейские бараки или прибрежную крепость, ему бы уже помогли бежать. Он командовал в Патосе всего полгода, но его популярность среди солдат заметно выросла, пусть и подкрепленная лишь тем, что он следил за своевременностью выплат.

Хотя на недавно оспариваемых юго-западных границах люди шли за ним не ради денег. «Победа – лучшее вознаграждение, которое офицер может дать своим людям, – однажды заметил Аделис. – И наоборот».

Это называли блистательной кампанией по маневрированию и атаке, в ходе которой половина армии заставила русиллийское вторжение отступить благодаря уму и дождю со снегом. (Аделис называл это Поносом Самого Бастарда.) В любом справедливом мире – в любом другом государстве – за его труды ему бы отплатили повышением и наградой. А не изгнанием на мелкий провинциальный пост и не возросшей политической подозрительностью. Которую, без сомнения, усилило кровное родство его матери с Имперским домом, хотя нескольких предыдущих слишком успешных армейских генералов принесли к седонийской имперской власти на своих плечах солдаты, без всяких родственных связей. Но если у Аделиса и были подобные амбиции, он ни намеком не выдал их Никис, а ведь она знала его с самого дня их рождения.

Тюремщик заглянул в дверную прорезь. Он не стал нарушать ночную тишину стуком, а тихо позвал:

– Генерал Арисайдья? К вам посетитель.

Вручив Никис затененный потайной фонарь, он отпер дверь и дал ей проскользнуть внутрь, а сам остался нервно сторожить снаружи.

Аделис, одетый в свободную рубашку и штаны с завязками, сел на кушетке, моргая от внезапного света. Когда Никис поставила фонарь на маленький столик и сняла капюшон, он перекинул босые ноги через край кровати и бросился к ней, чтобы обнять. Сила его объятий выдавала, насколько он встревожен. В ответ Никис так же крепко обняла его, потом отстранилась, чтобы изучить лицо, ладони и предплечья в поисках следов пыток. Синяки, да… но такие же он мог получить во время тренировочных боев.

Когда его разум наконец прояснился, Аделис оттолкнул Никис, не ослабив, однако, панической хватки на ее плечах.

– Что ты здесь делаешь в такой час? – сквозь зубы спросил он. – И вообще, что ты здесь делаешь? Пятеро богов, Никис! Я молился, чтобы тебе хватило ума держаться подальше от всего этого!

– Все это само ко мне пришло. В тот день, когда тебя арестовали, губернатор прислал людей, чтобы обыскать мой дом. Они забрали все письма от тебя, а также старые письма от Кимиса, понятия не имею, зачем они им потребовались, я была в такой ярости, что…

Его челюсть напряглась.

– Они сделали тебе больно?

Никис покачала головой.

– Просто оттолкнули, когда я начала протестовать.

Несмотря ни на что, уголки его губ дрогнули.

– Ты сделала им больно?

– Боги свидетели, я пыталась, – вздохнула она. – Они сбили с ног моих слуг, перерыли весь дом. Оторвали половые доски, разломали обшивку и мебель, особенно в твоей комнате. Выпотрошили все сундуки с одеждой и оставили содержимое валяться на полу. Хотя они определенно искали… ох, сама не знаю, что они искали, но не ограбили нас и никого не изнасиловали. После их ухода пропало множество маленьких ценных вещей, но это ожидаемо. – Она сделала вдох. – Аделис, в чем причина всего этого? Единственное, что мне удалось узнать, это то, что тебя обвиняют в сговоре с Адрией, в чем нет никакого смысла.

Он покачал головой.

– Клянусь, я сам не знаю. Мне сказали, что перехватили мою переписку с герцогом Адрии и поймали его агента, но я никогда не налаживал никаких контактов с Адрией. Доказательств мне не предъявили – сказали, что они в курьерской сумке несколько дней назад отправились в Тасалон, и результатом стал ордер на мой арест. Хотя для этого не требуются настоящие письма.

– Думаешь, это подделка, чтобы поймать тебя в ловушку?

– Может быть.

Она махнула рукой.

– Позже. Мы можем поговорить позже. Одевайся и собирай вещи. Я должна вытащить тебя отсюда, и немедленно.

– Что? – Вместо того чтобы подчиниться, он шагнул назад и уставился на нее. – Никис, это что, какой-то идиотский план спасения?

– Да, – огрызнулась она, не желая тратить время на споры о подразумевавшемся оскорблении. – Торопись!

Он лишь покачал головой.

– Плохая идея.

– Остаться здесь – еще более плохая.

– Согласен, идея скверная, но ничто не станет лучшим доказательством моей вины в глазах обвинителей – в глазах императора, – чем мой побег, словно я пойманный с поличным вор.

– Думаешь, они еще тебя не обвинили?

– Не было ни суда, ни слушания.

– Когда это ты стал таким наивным?

Аделис печально улыбнулся.

– Если я не сбежал от четырех тысяч вопящих русиллийских дикарей, то не сбегу и от этого.

– Дикари нападали открыто. Это нападение со спины, в темноте.

– О, русиллийцы тоже так делали.

Она оскалила зубы, яростная в своем недовольстве.

– И каков же твой план?

– Стоять на своем. Защищать себя. Продолжать говорить правду.

– А если тебе уже не на чем стоять?

– Я не совершал измены – и не совершу. При дворе у меня есть не только враги, но и друзья.

– Стой на своем в менее опасном месте!

– Такого места не существует, по крайней мере в границах империи. А покинуть ее будет равносильно признанию ложного обвинения истинным.

Она прижалась лбом к его плечу, от злости едва не впившись зубами ему в рубашку.

– Аделис. Это нужно сделать сегодня. Я не смогу повторить это. Я потратила все, что у меня было, на взятки, чтобы добраться до тебя, и на лошадей. Подкупленные люди не возвращают средства.

Он опустился на кушетку и неплохо изобразил булыжник, невозмутимый и неподвижный. Упрямый. Это было семейное. Если бы она привела четверых мужчин, которые ударили бы его по голове и унесли в мешке, быть может, ее план бы удался. Но когда у него на лице появлялось такое выражение, ничто не могло поколебать Аделиса. Иногда Никис восхищалась этим качеством – но не тогда, когда он поступал так с ней.

– Тебе придется уйти, – в ответ заявил Аделис, – и держаться от меня подальше. За тобой будут следить, но сама по себе ты не представляешь достаточной угрозы, чтобы взяться за тебя без повода. Ради любви всех богов и богинь, ради моей любви, не давай им его.

– Хочешь сказать, я должна ничего не делать, а просто застыть на месте, как заяц перед ястребом?

– Для начала – да. – Он провел руками по взъершенным темным волосам, потом стиснул ладони на коленях. – Пожалуйста, не пытайся ввязаться в то, что тебе настолько не по зубам. Последнее, что мне нужно, – чтобы мои враги осознали, каким эффективным рычагом ты можешь стать.

По ее щекам катились слезы, и она ненавидела их мокрую беспомощность.

– Пусть будут прокляты все мужчины, и их гордость, и их жадность, и их идиотизм.

И их страх.

Аделис ухмыльнулся, прищурив ярко-карие глаза.

– Узнаю мою Никис.

Она не могла закричать. Не могла даже завизжать. Еще десять минут яростных споров шепотом ни к чему не привели. Его надо было поставить руководить осадой, подумала Никис.

Конец этому положил испуганный тюремщик. Он приоткрыл дверь и прошипел:

– Достаточно. Мадам Катай, вы должны сейчас же уйти. Я не могу ждать здесь дольше.

Аделис подтолкнул, тюремщик потянул – и она вновь оказалась на галерее, ошеломленная, в темноте.

Тюремщик отвел ее вниз по лестнице. Через боковую арку к задней двери.

Где их поджидал отряд из шести стражников и старшего капитана.

Тюремщик не выдавал ее; он заскулил, когда их грубо схватили. Открытый и поднятый фонарь разогнал тени.

– Где он? – в замешательстве спросил один из стражников.

Капитан шагнул вперед. Загнанная в угол, Никис откинула капюшон и вздернула подбородок. Протесты, отговорки и ложь замерли у нее на языке, приглушенные страхом. Подожди. Ничего не выдавай.

– Мадам Катай. – Капитан поморщился. – Не ожидал увидеть вас здесь в такой час.

Как ни странно, его ироничный тон придал Никис уверенности. Этот человек будет говорить, а не бить. По крайней мере, сначала говорить, а потом бить.

– Если бы кто-либо здесь обладал обычной галантностью или святым милосердием и позволил бы мне повидать собственного брата средь бела дня, я бы так и сделала. Но мне пришлось искать иные пути.

Капитан окинул взглядом съежившегося тюремщика.

– Вижу.

– Не надо его винить. Я, знаете ли, расплакалась.

Что было правдой, пусть и не всей. Никис подозревала, что капитан не из тех, кого смягчат женские слезы. Но пусть думает, что это был встревоженный родственный визит, а не попытка к бегству, и, быть может, бедному тюремщику придется не так туго.

– А где ваш брат?

– Там же, куда вы его и посадили. Несправедливо. – Она обнажила зубы в чем-то, едва ли напоминавшем улыбку. – Он утверждает, что Отец зимы подтвердит его невиновность.

Капитан тихо фыркнул, но отступил, чтобы шепнуть несколько слов двум своим людям. Те убежали прочь и несколько минут спустя вернулись с докладом:

– Генерал по-прежнему заперт в камере, сэр.

Капитан раздраженно уставился на Никис. Может, он надеялся поймать ее на месте преступления?

– Кстати, у нас ваши лошади и слуга, – небрежно сообщил он. – И явный избыток багажа для вечерней прогулки по городу. Вы так не думаете?

Никис вовсе не оставляла их у парадного входа в тюрьму. А значит, за ней следили – точнее, следили более ловко, чем она догадывалась. Едва ли те, кто хорошо знали генерала и его овдовевшую сестру, удивились бы такому повороту событий, но кто в Патосе действительно хорошо их знал? Она сама выбрала уединение и редко навещала Аделиса в лагере; он, в свою очередь, уважал ее выбор.

Похоже, их предали еще раньше, чем все это началось.

Очевидно, ее молчание было не той реакцией, на которую рассчитывал капитан, поскольку он перестал пытаться вызвать ее на откровенность и сменил грубую иронию на суровость.

– Ваши хлопоты о брате понятны, мадам, но бессмысленны. Если вы вернетесь сюда завтра днем, вам без всяких препятствий вернут генерала. На самом деле… – Капитан прищурился. – На самом деле, сейчас мы проводим вас домой и будем охранять ваш покой. А завтра снова проводим вас сюда. На всякий случай. – И мгновение спустя добавил: – Но лошадей мы оставим себе.

– Его отпустят?

Окрыляющая надежда вспыхнула в груди Никис – и умерла. У нее не было никаких сомнений в том, что Аделис невиновен – или, если быть честным, в целом невиновен. Но капитан мог иметь в виду лишь то, что ее брата казнят без суда, после чего из благочестивого милосердия отдадут тело семье – то есть Никис, – чтобы его похоронить, а не оставят болтаться на виселице за городскими воротами в качестве урока тем, кто замышляет измену. Каким бы ни был ответ, капитан уже его знал. И жалость на его лице испугала Никис намного сильнее суровости.

Не ответив, он окружил ее своими людьми и повел по извилистым улицам Патоса.

Значит, они оба были правы, и она, и Аделис. Ее жалкий план бегства был обречен на провал. И его решение остаться в тюрьме было ужасной, ужасной ошибкой.

* * *

В полдень солдаты выполнили угрозу: вернулись за ней и привели ее обратно к тому же боковому входу в городскую тюрьму. Капитан выскочил наружу, увидел их и поморщился.

– Слишком рано. Пусть ждет здесь. Вы трое, со мной. – И добавил, обращаясь к Никис: – Ждите.

И потому они ждали, переминаясь с ноги на ногу. Солдаты не говорили с Никис или друг с другом, не болтали о пустяках, не обменивались армейскими шуточками и грубыми жалобами. Они не оскорбляли и не успокаивали Никис. Неестественное молчание все тянулось. Голова у нее пульсировала, словно к ней прилило слишком много крови, словно ее подвесили вверх тормашками.

Один из солдат вернулся, ведя оседланную лошадь – из тех, что Никис наняла и считала потерянными прошлой ночью. Он присоединился к ожиданию, такой же безмолвный, как и лошадь, которая раздувала ноздри и вскидывала круп.

Внезапно тишину разорвал нечеловеческий вопль – Никис никогда такого не слышала. Даже приглушенный стенами, он то поднимался, высокий и пронзительный, то умолкал, то поднимался вновь. Затем крик оборвался, словно испускавшее его надсаженное горло заткнули или перерезали. Лошадь вскинула голову и испуганно подалась вбок.

Это не мог быть голос Аделиса… ведь не мог? Даже в десять лет, когда он упал с пони и сломал руку, ее брат ограничился тихим: «Ой!» Быть может, это просто какой-то вор, осужденный в пятый раз и поплатившийся своей рукой? Иногда здесь приводили в исполнение подобные наказания. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это будет какой-то вор…

Оставшиеся солдаты больше не смотрели на нее, или по сторонам, или друг на друга. Все как один они уставились в землю. Испуганные? А кто не испугается столь кошмарного звука? Никис была в ужасе, ее покрытое испариной тело тряслось, словно на зимнем ветру.

Нет, поняла она. Им стыдно.

Наконец в ярком проходе, ведущем во внутренний двор, появились силуэты: два человека поддерживали третьего, ковылявшего посередине. Аделис? Это был отнюдь не труп на носилках, но Никис не испытала облегчения. Крупная фигура была ей знакома, а вот скованная осанка – нет. Его тело съежилось и подергивалось, словно он страдал от похмелья.

Только когда они приблизились, Никис разглядела бледную повязку на голове брата и поняла, почему генерала-гения решили отпустить под охрану его сестры.

О боги, о боги, о боги, о боги, о боги…

Они лишили его глаз.

III

По представлениям Пенрика, прошло десять дней, когда камень оттащили в сторону, но не спустили вниз на веревке крюк, чтобы забрать пустое ведро. Вместо этого через край дыры перекинули несколько футов кожаного шланга, хотя недостаточно низко, чтобы Пен мог до него дотянуться. Молчаливые тени стражников двигались в дрожащем свете факела, слабое мерцание которого казалось привыкшим к темноте глазам Пена ярким, будто солнце.

– Что теперь? – крикнул он, не ожидая ответа.

– Милосердие, безумец, – проворчал кто-то наверху.

– Я не безумец. – Хотя и весьма зол.

– Ты постоянно бормочешь себе под нос.

– Я разговариваю не сам с собой.

А с голосами в своей голове. Со всеми десятью. По личному опыту Пен знал, что лучше этого не упоминать.

Послышалось фырканье, и пара ног в сандалиях зашаркала прочь.

Несколько минут спустя шланг раздулся, закашлял и начал извергать мощный поток того, что, как надеялся Пен, было водой. Он проверил, сунув в него руку. Да, морская вода, а не дождевая и не сточная. Странно…

– Они хотят ополоснуть и промыть наш маленький домик? Он определенно в этом нуждается.

Горло Пена странным образом сжалось, когда Дез ответила:

– Нет. Дело не в этом.

Вода прибывала быстрее, чем выходила через сток. Они что, заткнули дальний конец? Пен с сомнением пошлепал ногами в растущей луже.

– Они хотят утопить нас в темнице, – продолжила Дез. – Как мышь в ведре. Отличный способ избавиться от узника, не оставив следов на его теле.

Какая им разница? И…

– Они не знают, что мы умеем плавать?

– Сколько ты продержишься?

– Часы? Дни?

– Они не торопятся.

– Если они не торопятся, почему бы просто не перестать нас кормить?

Это наводило на мысль… какую? Что-то изменилось, там, снаружи.

Несколько минут спустя, когда вода дошла до его лодыжек, Пен огорченно сказал:

– Они даже не допросили меня.

Это была его главная надежда на спасение: пусть только его поднимут из этой каменной бутылки – и какие бы путы, или пытки, или грозные стражи ни ждали его снаружи, он пронесется сквозь них и вылетит из этой крепости, как яйцо из курицы. Хотя он собирался выслушать первые вопросы, чтобы получить некоторое представление о том, в какой ситуации оказался.

– Понадобится много воды, чтобы наполнить эту камеру.

– В их распоряжении целое море.

Крепость располагалась выше уровня моря, пусть и ненамного, и камера тоже, иначе его сливную трубу дважды в день промывал бы прилив. Вода из шланга текла ровно, а не рывками, как из корабельной помпы. Вероятно, она поступала из какого-то заранее наполненного резервуара, а не поднималась прямо из моря при помощи мускульной силы людей или животных. Разум Пена мысленно провел касательную, при помощи с таким трудом давшейся ему геометрии вычисляя объем камеры и предположительную скорость потока воды. Спасибо, Просвещенный Луренц. Пен никогда не думал, что будет с благодарностью вспоминать резкий удар указкой по витающей в облаках юной голове.

– Часов шесть? Восемь?

– Им не нужно наполнять ее целиком, только выше твоей головы. Пен, послушай меня! Мне взорвать шланг?

Это определенно замедлит события, хотя одно из этих событий казалось неизбежным. Уже готовый согласиться, Пен помедлил.

Это была всего лишь салонная магия. Год назад, когда он впервые перебрался через горы – вместе с шестью мулами, которые везли книги, и двумя, которые везли одежду, – чтобы занять пост при новом архисвятом, Пен счел гнетущей жару влажных береговых равнин Адрии. Зажигать огонь приглушенной искрой было первой деструктивной магией, которую он освоил, и самой простой. Провести обратный процесс оказалось намного сложнее. Но попрактиковавшись и проредив ряды паразитов во дворце архисвятого в Лоди, он изобрел способ извлекать воду из воздуха и превращать в крупные градины, чтобы класть в теплые напитки. Пен благоразумно не стал хвастаться своим новым умением, не желая, чтобы его сделали магической машиной по производству льда для ублажения многочисленных высокородных гостей архисвятого.

Однако это не помешало кузену архисвятого присвоить Пена, когда ему понадобился тайный посланник, обладавший репутацией умного человека и в совершенстве владевший седонийским языком, чтобы совершить… катастрофу, судя по всему.

Не думай об этом сейчас. У тебя нет времени.

Это была Дез – или он сам? В любом случае, как раз время у него было. Несколько часов.

– Как ты думаешь, когда они вернутся за утонувшими мышами?

– Понятия не имею.

Если они ждали, что он примется панически барахтаться, то могли вернуться достаточно быстро. На это он повлиять не мог. Пен прижался плечами к изгибающейся стене камеры и сосредоточился, обдумывая свой план.

Ты планируешь заморозить нас до смерти, прежде чем мы утонем? – жалобно спросила Дез.

Впервые за много дней его губы растянулись в улыбке.

– Ты когда-нибудь видела горных плотогонов весной, как они вырубают заготовленные зимой бревна из речного льда, чтобы отправить вниз по течению? – Ручия, предпоследний седок его демона, а до нее – Хелвия были уроженками кантонов, совсем как Пенрик. – Это похоже на танец.

– Танец со смертью!.. Ты этим занимался?

– Несколько весен подряд, в юности, я помогал местным мужчинам в долине Гринуэлла. – Пен задумался. – Но матери об этом не говорил.

Ха. И, когда вода заплескалась у его колен, она мрачно добавила:

– Это дорого нам обойдется.

– Да. Но подумай про альтернативу.

Когда вода коснулась его бедер, он вслух спросил:

– Как по-твоему, они знают, что я чародей?

Дез замешкалась.

– Едва ли это доказательство, но я думаю, что если бы они знали, то привязали бы наверху козу или овцу.

Пен изумленно откинул голову, потом догадался. О.

– Чтобы запереть тебя внутри, когда ты перепрыгнешь, пока не решат, как от тебя избавиться?

– Да, это старый фокус, когда казнишь чародея.

– Тебе это не понравится.

– Нет. Так что прошу тебя, выживи, Пенрик.

Когда вода достигла его плеч, он приступил к работе, начав с тонкого листа льда в центре камеры. Упершись ладонью в стену и толкая, Пен медленно обошел камеру кругом, чтобы вода двигалась, а его крошечная плавучая льдина оставалась в центре. Тело нагрелось от магии, что на этот раз было приятно, поскольку седонийская морская вода, пусть и терпимая по меркам Пенрика, все равно была намного холоднее человеческой крови и постепенно вытягивала из него силу. Голод и жажда тоже примутся за дело, если он будет медлить.

А Дездемона становилась… он никогда не знал, как это назвать. Возможно, более возбудимой на этих ранних стадиях. Им было еще далеко до неуправляемой мании, которая охватывала ее, когда они пытались сотворить слишком много восходящей магии слишком быстро, но казалось невежливым излишне давить на нее.

И опасным.

Дез пробормотала проклятие, соглашаясь, что само по себе о чем-то говорило.

– Но зато, – с внезапным весельем сказала она, пока он брел по воде, которая поднялась выше его груди, – с таким умением ты никогда не умрешь от жажды в пустыне.

Пен выкашлял сдобренный морской водой смешок.

– Сейчас это не самая насущная из моих проблем, Дез…

Ледяной диск стал толще, постепенно вырастая вниз в центре; Пен попытался сохранить верхнюю поверхность относительно ровной. Он полагал, что ему потребуется намного больше льда, чем весил он сам. Когда вода достигла его подбородка, он вскарабкался на лед.

И вверх…

Его вытянутые пальцы чуть-чуть не доставали до конца шланга. Босые ноги на льдине мерзли и, хуже того, оставляли проталины. Пен попробовал прыгнуть, промахнулся, поскользнулся и плюхнулся в воду, больно ударившись локтем о стену. Подпрыгнувший кусок льда придавил его к камню. Глаза слезились от соли, нос щипало, во рту стоял горький металлический привкус. Пен поднялся, отплевываясь, и вновь забрался на свою плавучую льдину.

На этот раз он немного подождал, давая льдине и себе успокоиться, насколько это было возможно под непрерывным потоком лившейся сверху воды. Затем более внимательно проверил равновесие. Оценил. Вытянулся. Присел. И ВВЕРХ…

Одна рука сомкнулась на скользкой коже, потом другая. Поток хлеставшей в лицо воды иссяк, когда вес Пена подтащил шланг ближе к краю отверстия. Рука за рукой, не отпускай, не падай обратно… Он перекинул руку через край каменного круга. Затем вылез целиком и рухнул на мощеный пол темницы. Секунду лежал, хватая ртом воздух.

Потом перекатился и в последний раз заглянул в полный воды смертоносный колодец.

– Ты ведь понимаешь, – прохрипел он, – что когда лед растает, – а лед уже таял, и быстро, – они нипочем не догадаются, что мы сделали.

Дездемона одолжила его рот, чтобы испустить мрачный смешок, который отдался от стен весьма демоническим эхом. Пен зажал рот рукой, но ухмыльнулся в ответ.

Он так и лежал, мокрый, босой, пылая от жаркого непролитого хаоса, на полу темницы в охраняемой крепости. Один, на границе чужой страны. Не имея ни малейшего представления, что снаружи – день или ночь. Пожалуй, рановато планировать триумфальное торжество.

В этом тесном коридоре располагался ряд из трех бутылочных камер. К счастью, две другие пустовали, а значит, Пен был особенным узником? Запертая дверь в одном конце коридора, вероятно, вела на пост охраны. С замком он справится легко, а вот со стражниками могут возникнуть проблемы. Пен прошел вдоль кожаного шланга в другой конец коридора, где шланг уходил в маленькое окошко в стене, решетка которого была снята.

– Мы сможем тут пролезть?

– Может быть. Это лучше, чем слив. Похоже, оно проходит через два фута стены и открывается в оконный приямок. Что за ним, я не знаю.

Пен откинулся назад, потянулся, повернул голову вбок и втиснулся в окно. Отчаянно поизвивавшись, он наконец смог сесть прямо в оконном приямке, не сломав себе позвоночник. Длинные ноги Пена едва не поймали его в ловушку, но ценой нескольких синяков ему удалось протащить их, не сломав кости. Он встал.

Пен оказался на своего рода террасе, выходившей к морю. Рядом виднелся каменный бак, возле которого стояла тихая помпа. В этот час людей поблизости не наблюдалось, потому что была ночь, спасибо пяти богам. Пен боялся, что внезапный солнечный свет ослепит его ничуть не хуже подземной темноты.

Что-то пробежало по краю террасы и с хлопком взорвалось.

Он раньше не видел, чтобы крысы так делали. Тише, Дез!

Больно, пожаловалась она. А кроме того, сколько раз я сидела в туалете вместе с тобой, когда тебе было плохо от…

Даже десять лет спустя ей удалось заставить его покраснеть. И тем не менее. Как нам отсюда выбраться?

Это твоя работа.

Самым очевидным способом было перелезть через стену, тихо переплыть гавань в темноте и выбраться на одну из пристаней.

Они с одинаковой неприязнью посмотрели вниз, на темное, неспокойное море.

– Ничего не поделаешь, если только ты не хочешь вернуться в бутылочную камеру, – наконец сказала Дез. – Давай.

Пенрик вздохнул и спустился в пенную воду.

* * *

Час спустя, покрытый соленой коркой и страдая от боли в ступнях, Пенрик сидел в каменном корыте для стирки белья, в которое собиралась вода из скромного мраморного фонтана, располагавшегося на площади перед храмом средних размеров. Пенрик напился благословенно чистой воды, и теперь перед ним стояла следующая задача. Он постарался не думать про нескольких портовых крыс и невезучую сонную чайку, которыми пришлось пожертвовать на берегу; Дез успокоилась и, похоже, вновь причиняла хаос только не вызывавшим теологических вопросов насекомым. Это нельзя было назвать некромантией, но…

Ложись, и я избавлю твои волосы от краски, произнесла Дез практичным голосом Ручии.

Правда?

Они будут искать беглеца с каштановыми волосами. Кроме того, у тебя отрастают светлые корни. Проще вообще снять краску, чем пытаться подкрасить их.

Он решил поверить ей на слово, а кроме того, пресная вода очень напоминала ванну. Пен предпочел бы сжечь провонявшие тюрьмой рубашку и штаны, но пока их нечем заменить, сойдет и такая импровизированная стирка.

И потому, едва не уснув в корыте, он промыл и отжал волосы, распустив их по плечам, – лента, что удерживала его косу, давно потерялась. Скоро наступит рассвет, и появятся люди. Оставляя следы мокрых босых ног, Пенрик направился к темному портику храма. Вскрытие простых замков давно превратилось для него в рутину, и он даже не помедлил, открыв высокую дверь и скользнув внутрь. После этого все напоминало прогулку за покупками на рынок. Только наоборот.

Обстановка внутри храма была такой же, как дома, с алтарными нишами возле стен и пьедесталом для священного огня в центре, где сейчас тлели угли. Деревянные храмы в кантонах украшала изысканная резьба; здесь оштукатуренные каменные стены были расписаны фресками, неразличимыми в темноте, а пол выложен мозаичной плиткой. Пен решил, что это местный храм, предназначавшийся для жителей соседних кварталов, не такой большой и хорошо охраняемый, как главный провинциальный храм на вершине более высокого холма. И, увы, не такой богатый. Он отыскал нишу Бастарда, для порядка осенил себя знамением и изучил алтарный стол на предмет подношений. К сожалению, его опустошили на ночь.

Однако в этом благоразумном храме в каждой нише стояли запертые ларцы для подношений. Пен вскрыл ларец Бастарда и заглянул внутрь. Если его тоже опустошили на ночь…

Внутри лежало несколько монет и других мелких предметов. Длинные пальцы Пена быстро извлекли монеты и оставили менее понятные подношения, такие как прядь волос.

Он изучил скудный улов.

– Похоже, здесь не слишком любят белого бога. Или не слишком боятся.

– Ты бы не согласился на мои предложения выбрать другие места в городе.

– Грабить бедных бесполезно, а богатых – опасно. И это не воровство. Я просто… забираю плату более прямым способом, чем обычно.

Дез фыркнула.

– Не думала, что седонийские и адриакские храмы практикуют подобные взаиморасчеты.

– Но бог тот же.

Пен с самого начала знал, что в первую очередь служит своему богу и лишь во вторую – Храму. До сих пор эти две стороны нечасто конфликтовали друг с другом, и он молился, чтобы так оно и оставалось.

Он медленно обошел помещение. Его ладонь зависла над ларцом на алтаре Матери лета, потом двинулась дальше. Хотя Пен не сомневался, что Она не будет держать зла на святого своего второго Сына, Пен отказался принести Ей клятву в Мартенсбридже; казалось грубым теперь просить Ее о помощи. Службу Сыну осени Пен оставил много лет назад, а Дочь весны никогда не была его богиней. Наконец он остановился перед алтарем Отца.

– Пен, – опасливо сказала Дез, – никто не крадет у бога правосудия.

– Берет в долг, – поправил он. – Полагаю, у меня есть хорошие поручители. Например, ловец Освил. – Пен улыбнулся, вспомнив своего друга в Истхоуме, самого преданного последователя Отца зимы, что он когда-либо встречал. Он вскрыл ларец и вскинул брови. – Ну надо же.

– Очевидно, кто-то очень переживает за свое судебное разбирательство, – предположила Дез.

– Возможно, обе стороны. Хотя если ты пытаешься подкупить бога правосудия, то явно упускаешь главное.

А может, какой-то бедный – очевидно, не слишком бедный, назовем это удрученный – человек молился о своем ребенке или об облегчении для умирающего отца. Как бы там ни было, Пен осенил себя знамением и склонил голову. Я постараюсь потратить их правильно, Господин.

Он вернулся за покровом с алтаря Бастарда, чтобы сложить в него подношения, снова запер оба ларца и выскользнул на улицу, тихо закрыв дверь. Небо и море приобрели необычный прозрачно-серый оттенок. Пен слышал цоканье копыт осла и скрип телеги, а за открытыми окнами, розовыми от света ламп, люди шевелились и гремели горшками.

Найти торговца старой одеждой, найти дешевый постоялый двор, найти завтрак, в котором не будет сушеной рыбы; а потом…

А потом станет сложнее. Эта мысль не была радостной.

* * *

Пенрик бродил по улицам Патоса рядом с армейскими казармами и плацем, пытаясь придумать план. Подойти к главным воротам и постучать – едва ли хорошая идея. Теперь он осознал, как плохо подготовился к своей миссии посланца.

Интересно, заметили ли уже его пропажу из темницы? К счастью, он нашел будку с одеждой и купил еду в уличном киоске, прежде чем встретиться с кроватью на маленьком постоялом дворе, потому что рухнул на покрытый простыней набитый шерстью матрас, как бревно, и уснул беспробудным сном. Проснувшись ближе к вечеру, Пен обнаружил, что потерял не так много времени, как думал. В отличие от дома, где люди использовали вторую половину дня, чтобы сделать как можно больше до темноты и холода, местные жители избегали палящего солнца, прячась в домах, чтобы спастись от жары, и выходили как раз примерно в это время.