Текст книги "Прежде чем я упаду"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prezhde-chem-ya-upadu-121382.jpg)
Автор книги: Лорен Оливер
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Ты права. Не знаю.
Он отворачивается и что-то бормочет.
– Что ты говоришь?
Сердце колотится в груди так сильно, что вот-вот взорвется. Кент снова бросает на меня взгляд.
– Я говорю: «Слава богу».
Жалея, что надела шпильки Элли, я ковыляю прочь. Комната кружится, и мне приходится держаться за стойку перил.
– Твой парень внизу, блюет в раковину на кухне, – кричит вдогонку Кент.
Я показываю ему средний палец через плечо, не оборачиваясь и не проверяя, смотрит ли он, но почему-то мне кажется, что не смотрит.
Еще до того, как спуститься и выяснить, не соврал ли Кент, я понимаю, что сегодня не та самая ночь. Меня окатывает волна облегчения и разочарования, так что приходится держаться за стену, чувствуя, как ступеньки вьются по спирали, словно норовят выскользнуть из-под ног. Сегодня не та самая ночь. Завтра я проснусь прежней, и мир будет прежним, и на ощупь и вкус все останется таким же, как раньше. У меня сжимается горло, глаза горят, и в этот миг я думаю об одном: это Кент во всем виноват; Кент и Джулиет Сиха.
Через полчаса вечеринка сворачивается. Кто-то сдернул рождественские гирлянды со стен, и они извиваются по полу, как змеи, подсвечивая в углах парящие пылинки.
Я уже почти пришла в норму. «Завтра все будет в порядке», – заверила Линдси, когда узнала о Робе. Мысленно я повторяю эту фразу вновь и вновь, точно мантру. «Завтра все будет в порядке. Завтра все будет в порядке».
В ванной я провожу двадцать минут, умываюсь, заново крашусь, хотя руки дрожат, а отражение в зеркале двоится. Всякий раз, когда крашусь, я вспоминаю мать – я любила наблюдать, как она склоняется над туалетным столиком, готовясь к свиданиям с моим отцом, – и это успокаивает меня. «Завтра все будет в порядке».
Это мое любимое время ночи, когда почти все спят и кажется, что мир принадлежит нам с подругами, как будто ничего не существует, кроме нашего маленького кружка: всюду царят тьма и тишина.
Мы с Элоди, Элли и Линдси уходим. Толпа потихоньку редеет, но передвигаться по-прежнему сложно. Линдси громогласно предупреждает: «Осторожно, осторожно, разойдись, едет женская “скорая”!» Много лет назад в Покипси на концерте для подростков мы обнаружили, что лучший способ заставить людей расступиться – упомянуть о женской «скорой». Обычно все думают, что понимают смысл.
По дороге мы проходим мимо парочек, которые обжимаются в углах и на лестнице. За закрытыми дверями раздается приглушенное хихиканье. Элоди стучит по дверям кулаком и кричит: «Берегите любовь!» Линдси оборачивается и что-то шепчет Элоди, та замолкает и виновато смотрит на меня. Но мне наплевать на Роба и упущенный шанс, однако внезапно накатывает усталость, так что даже нет сил говорить.
Мы видим Бриджет Макгуир – она сидит на краю ванны за приоткрытой дверью. Она обхватила голову руками и плачет.
– Что с ней? – интересуюсь я, пытаясь справиться с головокружением.
Мои собственные слова доносятся откуда-то издалека.
– Она бросила Алекса, – сообщает Линдси, хватая меня под локоть; она кажется трезвой, но зрачки у нее огромные, а белки глаз налиты кровью. – Представляешь? Она выяснила, что Никотиновая Фашистка застукала Алекса и Анну. Он наврал, что идет к врачу.
Музыка продолжает играть, так что мы не слышим Бриджет, но ее плечи ходят ходуном вверх и вниз, будто у нее судороги.
– И слава богу. Вот подонок! – добавляет Линдси.
– Все они подонки, – откликается Элоди.
Она поднимает кружку с пивом, немного расплескавшимся по дороге. Не уверена, что она вообще понимает, о чем речь.
Линдси ставит кружку на приставной столик на потрепанный экземпляр «Моби Дика» и сует в карман небольшую керамическую фигурку: пастушка с курчавыми светлыми волосами и нарисованными ресницами. Она всегда крадет что-нибудь с вечеринок. Называет это «сувенирами».
– Надеюсь, ее не стошнит в Танке, – шепчет она, кивая на Элоди.
Роб валяется на диване внизу, но умудряется поймать меня за руку, когда я прохожу мимо, и пытается завалить на себя со словами:
– Куда собралась?
Мутный взгляд, хриплый голос.
– Хватит, Роб. Отпусти!
Я отталкиваю его. Он тоже виноват.
– Мы же собирались… – Он осекается и озадаченно трясет головой, затем щурится на меня. – Ты изменила мне?
– Не глупи.
Вот бы перемотать назад весь вечер, перемотать последние пару недель, вернуться в то мгновение, когда Роб наклонился, положил подбородок мне на плечо и признался, что мечтает спать рядом со мной; вернуться в то тихое мгновение в темной комнате с голубым экраном приглушенного телевизора, с дыханием Роба и моими родителями, спящими наверху; вернуться в то мгновение, когда я открыла рот и ответила: «Я тоже».
– Точно. Ты изменила мне. Я догадался.
Шатаясь, он встает и дико озирается. Крис Хармон, один из лучших друзей Роба, стоит в углу и над чем-то смеется. Спотыкаясь, Роб подходит к нему и ревет:
– Ты увел у меня девушку, Хармон?
Он толкает Криса, и тот налетает на книжный шкаф. Фарфоровая фигурка падает и разбивается; какая-то девчонка охает.
– Рехнулся?
Крис бросается на Роба, они сцепляются, шатаясь по комнате, налетая на мебель и хрипя. Робу удается поставить Криса на колени, и вот уже оба борются на полу. Девчонки визжат и отпрыгивают в стороны. Кто-то кричит: «Спасайте пиво!», и в тот же миг Роб и Крис катятся на кухню, где находится бочонок.
Линдси берет меня за плечи из-за спины.
– Пойдем, Сэм.
– Я не могу его бросить, – возражаю я, хотя отчасти мне хочется.
– Все будет хорошо. Смотри – он уже смеется.
Она права. Парни закончили драться и валяются на полу, хохоча, что есть мочи.
– Роб ужасно разозлится, – упираюсь я.
Разумеется, Линдси понимает: дело не только в том, что я оставила его одного на вечеринке. Она быстро обнимает меня.
– Помни, что я сказала. – И напевает: – Подумай, ведь завтрашний день сметет паутину и боль…
На мгновение у меня сводит живот. Она издевается надо мной? Да нет, простое совпадение. Линдси не дружила со мной в детстве, даже не общалась. Откуда ей знать, что я запиралась в своей комнате, врубала запись «Энни» и вопила эту песню во всю глотку, пока родители не угрожали вышвырнуть меня на улицу.
Мелодия крутится в голове, теперь я буду напевать ее много дней. «Завтра, завтра, я люблю тебя, завтра». Прекрасное слово, если подумать.
– Паршивая вечеринка, правда? – раздается голос Элли, которая подходит с другой стороны.
Вообще она расстроилась только потому, что Мэтт Уайльд не пришел, но все равно приятно слышать.
Дождь оглушительно грохочет, и я вздрагиваю от удивления. Мгновение мы стоим на крыльце под крышей, обхватив себя за плечи, и наблюдаем, как дыхание вырывается изо ртов клубами пара. Холодно. Вода несется с крыши потоком. Кристофер Томлин и Адам Ву бросают пустые бутылки из-под пива в лес. Часть бутылок разбивается с резким звоном, напоминающим выстрел.
Народ смеется, вопит и скачет под дождем, который хлещет так, что все сливается в единую массу. Соседей нет на много миль вокруг, так что полицию никто не вызовет. Трава перепахана; видны большие черные рытвины, полные грязи. Вдали мерцают огни фар – это машины катят по извилистой дорожке к Девятому шоссе.
– Бежим! – командует Линдси.
Элли тянет меня за руку, и мы несемся с криками; дождь ослепляет нас и струится по курткам, грязь затекает в туфли; ливень такой мощный, словно мир вот-вот растает.
Когда мы добираемся до машины Линдси, мне действительно плевать на то, как ужасно закончился вечер. Мы истерически хохочем, промокшие и дрожащие, взбодренные холодом и дождем. Линдси верещит насчет мокрых задниц на кожаных сиденьях и грязи на полу, Элоди умоляет завернуть в «Микс» за омлетом с сыром и жалуется, что я всегда сижу рядом с водителем, а Элли требует включить обогрев и угрожает умереть на месте от пневмонии.
Наверное, так мы об этом и заговариваем, в смысле, о смерти. Я решаю, что Линдси можно пустить за руль, однако ведет она быстрее, чем обычно, по кошмарной, длинной, узкой дорожке. Деревья по обе стороны напоминают голые скелеты, стонущие на ветру. Линдси выезжает на Девятое шоссе; шины визжат на скользкой черной дороге. Часы на приборной панели показывают тридцать восемь минут первого.
– У меня есть теория, – заявляю я. – Теория, что перед смертью видишь свои лучшие мгновения, понимаете? Самое лучшее, что успел сделать в жизни.
– Дьюк, детка, – отзывается Линдси, отрывая руку от руля и потрясая кулаком в воздухе.
– Первая свиданка с Мэттом Уайльдом, – немедленно сообщает Элли.
– Умоляю, музыку, – стонет Элоди, наклоняясь вперед за айподом, – не то мне конец.
– Можно сигаретку? – просит Линдси.
Элоди прикуривает для нее от своей. Линдси приоткрывает окна, и через них задувает ледяной дождь. Элли снова хнычет, что ей холодно.
Тогда Элоди ставит «Splinter» группы «Фэлласи», чтобы позлить Элли, возможно устав от ее нытья. Элли называет ее сукой, отстегивает ремень, подается вперед и пытается выхватить айпод. Линдси жалуется, что кто-то ткнул ее локтем в шею. Сигарета выпадает у нее изо рта и приземляется между ног. Громко ругаясь, Линдси пытается смахнуть пепел с подушки сиденья, Элоди и Элли дерутся, а я пытаюсь помирить их, напоминая, как мы лепили «снежных ангелов» в мае. Последняя цифра на часах мигает: тридцать девять минут первого. Покрышки скользят по мокрой дороге, в машине полно сигаретного дыма, его клубы парят в салоне, подобно привидениям.
А потом вдруг перед машиной вспыхивает белое пламя. Линдси что-то вопит – я не разбираю слово, не то «тихо», не то «лихо», не то «ослиха», – и машина летит с дороги прямо в черную пасть леса. Я слышу жуткий звук – скрежет железа по железу и звон стекла – и ощущаю запах гари. Машина вдребезги. Я еще успеваю озадачиться вопросом, потушила Линдси сигарету или нет…
А потом…
Тогда-то все и происходит. Смерть полна жара, грохота и невыносимой боли; раскаленная воронка разрезает меня надвое; что-то жжет, испепеляет и рвет на куски, и если бы крик был чувством, то это был бы именно он. А после – ничего.
Наверняка кое-кто из вас считает, что я достойна такого финала. Возможно, мне не стоило посылать розу Джулиет или обливать ее пивом на вечеринке. Возможно, мне не стоило списывать контрольную у Лорен Лорнет. Возможно, мне не стоило говорить гадости Кенту. Наверное, кое-кто из вас решит, что я достойна этого, потому что собиралась позволить Робу все – то есть не блюсти свою чистоту.
Но прежде чем вы начнете тыкать пальцем, позвольте спросить: я правда совершила много зла? Такого зла, что заслужила смерти? Такого, что заслужила подобной смерти?
Что, другие ничего похожего не делают?
Что, вы сами ничего похожего не делаете?
Подумайте об этом.
Глава 2
Во сне я знаю, что падаю, хотя нет ни верха, ни низа, ни стен, ни потолка, только ощущение безграничной темноты и холода. Я так испугана, что собираюсь закричать, но когда открываю рот, ничего не происходит, и я гадаю, будет ли падение падением, если падать вечно и никогда не достичь дна?
Мне кажется, я буду падать вечно.
Шум прерывает тишину, тихое блеяние становится все громче и громче, словно железная коса рассекает воздух, врезается в меня…
И я просыпаюсь.
Будильник звенит уже двадцать минут. Без десяти семь.
Рывком сев на кровати, я отпихиваю одеяло. Я вся в поту, хотя в комнате холодно. Горло пересохло, отчаянно хочется пить, как будто я пробежала марафон.
Я оглядываюсь по сторонам; мгновение все кажется размытым и немного искаженным, как будто вокруг не комната, а ее прозрачный оттиск, который криво наложили и углы не совпадают с реальностью. Затем освещение меняется, и все снова выглядит нормально.
Ко мне возвращаются воспоминания о прошлом вечере, и кровь стучит в ушах: вечеринка, Джулиет Сиха, ссора с Кентом…
– Сэмми!
Дверь распахивается, ударяясь о стену; Иззи врывается в комнату и спешит ко мне прямо по тетрадям, валяющимся джинсам и розовой фуфайке «Виктория сикрет». Что-то кажется неправильным, касается края памяти, но скоро исчезает. Сестра забирается на кровать и обхватывает меня горячими руками. Она сжимает в кулачке и осторожно тянет кулон, который я никогда не снимаю, – крошечную птичку на золотой цепочке, подарок бабушки.
– Мама говорит, тебе пора вставать.
От Иззи пахнет арахисовым маслом; только оттолкнув ее, я понимаю, как сильно меня трясет.
– Сегодня суббота, – возражаю я.
Понятия не имею, как добралась до дома вчера ночью. Понятия не имею, что случилось с Линдси, Элоди и Элли; мне даже думать об этом страшно.
Иззи хихикает как полоумная, спрыгивает с кровати и несется обратно к двери. Она исчезает в коридоре, и я слышу ее крик:
– Мама, Сэмми отказывается вставать!
У нее выходит «Фэмми» вместо «Сэмми».
– Сэмми! Сейчас я покажу тебе! – гулко отзывается мама из кухни.
Я опускаю ногу на пол. Прикосновение холодного дерева успокаивает. В детстве я спала на полу все лето; папа отказывался включить кондиционер, и пол оставался единственным прохладным местом. Сейчас я бы с удовольствием сделала то же самое. Судя по всему, у меня жар.
Роб, дождь, звон разбивающихся в лесу бутылок…
Вдруг оживает телефон, и я подскакиваю. Эсэмэска от Линдси: «Я на улице. Где ты?»
Быстро захлопнув телефон, я успеваю увидеть мерцающую дату: пятница, двенадцатое февраля. Вчера.
Еще одна телефонная трель. Еще одна эсэмэска: «Хочешь, чтобы я опоздала в День Купидона, су-у-учка?!!»
Я словно двигаюсь под водой – и мое тело ничего не весит – или наблюдаю за собой издалека. Пытаюсь встать, но желудок тут же сжимается, и приходится на дрожащих ногах ползти в ванную в полной уверенности, что меня вот-вот стошнит. Я запираю дверь и включаю воду в раковине и душе. Встаю над унитазом.
В желудке спазмы снова и снова, однако ничего не происходит.
Машина, скольжение, крики…
Вчера.
В коридоре звучат голоса, но вода льется так громко, что слов не разобрать. В дверь стучат; только тогда я выпрямляюсь и кричу:
– Чего?
– Вылезай из душа. Нет времени.
Это Линдси – мама впустила ее.
Я приоткрываю дверь, за которой стоит недовольная Линдси в объемной куртке, застегнутой до подбородка. Но я все равно рада ее видеть. Она кажется такой нормальной, такой привычной.
– Что случилось прошлой ночью? – сразу спрашиваю я.
Она хмурится.
– Да, извини. Я не могла перезвонить. Патрик не давал повесить трубку до трех часов ночи.
– Перезвонить? – Я мотаю головой. – Нет, я…
– Он ужасно переживал, что родители не берут его в Акапулько. – Линдси закатывает глаза. – Бедняжка. Ей-богу, Сэм, парни – это как собаки. Им нужно, чтобы их гладили, кормили и пускали в кровать.
Подруга наклоняется ко мне.
– Кстати, ты волнуешься?
– Из-за чего?
Понятия не имею, о чем речь. Ее фразы пролетают мимо, сливаясь в единый поток. Я держусь за вешалку для полотенец и надеюсь не упасть. Душ слишком горячий, в воздухе висит густой пар. Зеркало запотело, на плитке осел конденсат.
– Из-за себя, Роба, пары бутылок «Миллер лайт» и фланелевых простыней. – Линдси смеется. – Очень романтично.
– Мне нужно в душ.
Я пытаюсь закрыть дверь, но Линдси в последний момент просовывает локоть и врывается в ванную.
– Ты еще не помылась? – возмущается она. – Нет времени. Обойдешься.
Выключив душ, подруга хватает меня за руку и тащит в коридор.
– Придется накраситься, – заключает она, изучив мое лицо. – Видок у тебя – хуже некуда. Ночные кошмары?
– Вроде того.
– У меня в Танке есть «МАК».
Линдси расстегивает куртку, и из молнии выглядывает клочок меха: наши топики для Дня Купидона. Мне хочется сесть на пол и смеяться, смеяться; я из последних сил сопротивляюсь припадку, пока Линдси заталкивает меня в комнату и командует:
– Одевайся.
Она достает сотовый. Наверное, собирается написать Элоди, что мы опаздываем. Секунду она осматривает меня, вздыхает и отворачивается. Затем с хихиканьем заявляет:
– Надеюсь, Роб переживет, если от тебя будет попахивать.
Тем временем я натягиваю топик, юбку и сапоги.
Снова.
Эта смирительная рубашка меня не полнит?
Когда Элоди садится в машину и наклоняется за кофе, запах ее духов – малинового спрея для тела, который она упорно покупает в «Боди-шопе», хотя это перестало быть круто уже в седьмом классе, – такой реальный, знакомый и едкий, что я ошеломленно закрываю глаза.
Плохая идея. С закрытыми глазами я вижу, как теплые огни прекрасного дома Кента постепенно исчезают в зеркале заднего вида и лоснящиеся черные деревья обступают нас с обеих сторон, точно скелеты. Пахнет гарью. Раздается крик Линдси, и у меня сжимается желудок, когда машина накреняется, визжа шинами…
– Вот дерьмо.
Я распахиваю глаза, когда Линдси сворачивает в сторону, чтобы не наехать на белку. Она выбрасывает сигарету в окно; запах дыма странно двоится: я не уверена, ощущаю его, или помню, или одновременно и то и другое.
– В жизни не встречала водителя хуже, – ухмыляется Элоди.
– Пожалуйста, осторожнее, – бормочу я и невольно хватаюсь за сиденье.
– Не волнуйся. – Линдси хлопает меня по колену. – Я не позволю своей лучшей подруге умереть девственницей.
В этот миг мне отчаянно хочется выложить все Линдси и Элоди, спросить у них, что со мной – с нами – происходит, но я не знаю, с чего начать.
«Мы попали в аварию после вечеринки, которой еще не было».
«Я думала, что умерла вчера. Я думала, что умерла сегодня вечером».
Судя по всему, Элоди делает вывод, что я притихла, поскольку психую из-за Роба. Она кладет руку на спинку моего кресла, подается вперед и говорит:
– Не волнуйся, Сэм. Все будет хорошо. Это как ездить на велике.
Я пытаюсь улыбнуться, но не могу сосредоточиться. Словно прошло сто лет с тех пор, как я легла спать, воображая, будто Роб рядом, воображая прикосновения его прохладных сухих ладоней. Мысль о нем причиняет мне боль, горло вот-вот перехватит. Мне не терпится увидеть его, увидеть его кривую усмешку, кепку «Янкиз» и даже грязную флиску, которая всегда немного пахнет мужским потом, даже после стирки по настоянию матери.
– Это как скакать на лошади, – поправляет Линдси. – Ты очень скоро получишь голубую ленточку, Сэмми.
– Вечно забываю, что ты увлекалась лошадьми, – замечает Элоди, снимая крышку с кофе и сдувая пар.
– В семь лет, – уточняю я, прежде чем Линдси успеет пошутить.
Боюсь заплакать, если она начнет меня высмеивать. Мне не удастся объяснить ей правду: что верховая езда была моим любимым занятием. Я обожала оставаться одна в лесу, особенно поздней осенью, когда природа хрусткая и золотая, деревья цвета пламени и пахнет так, будто все превращается в землю. Мне нравилась тишина – единственными звуками были мерный топот копыт и дыхание лошади.
Никаких телефонов. Никакого смеха. Никаких голосов. Никаких домов.
Никаких машин.
Чтобы солнце не било в глаза, я откидываю козырек и вижу в зеркале улыбку Элоди. «Может, рассказать ей, что со мной происходит», – размышляю я, но уже знаю, что промолчу. Она решит, что я рехнулась. И не только она.
Поэтому я просто смотрю в окно. Свет слабый и водянистый, будто солнце с трудом перевалило через горизонт и ленится умыться. Тени острые и резкие, как иглы. Три черные вороны одновременно снимаются с телефонного провода; я хочу взлететь вместе с ними, выше, и выше, и выше, словно на самолете, наблюдая, как земля уходит из-под ног, складывается и ужимается, подобно фигурке оригами, пока все не становится ярким и плоским, пока весь мир не превращается в набросок самого себя.
– Музыкальную тему, пожалуйста, – просит Линдси.
Тогда я листаю ее айпод, пока не нахожу Мэри Джей Блайдж, затем откидываюсь на спинку сиденья и стараюсь ни о чем не думать, кроме музыки и ритма.
И не закрываю глаза.
Когда мы въезжаем на дорожку, которая вьется мимо верхней парковки и спускается к учительской парковке и Аллее выпускников, я успокаиваюсь, хотя Линдси ругается, а Элоди ноет, что еще одно опоздание – и ее оставят в пятницу после уроков, а ведь с первого звонка прошло уже две минуты.
Все кажется таким обычным. Сегодня пятница, а значит, Эмма Макэлрой ночевала у Эвана Данцига, и вот она ныряет в дыру в заборе. На Питере Курте кроссовки «Найк эйр форс», которые он носит с доисторических времен каждый день, хотя в них столько дыр, что видно, какого цвета у него носки (обычно черные). И вот Питер бежит в главное здание, сверкая кроссовками.
От вида знакомых вещей мне становится в тысячу раз лучше, и я начинаю подозревать, что вчерашний день – все, что случилось, – был лишь длинным странным сном.
Линдси сворачивает на Аллею выпускников, хотя шансы отыскать место для парковки нулевые. Это ритуал для нее. У меня сводит живот, когда мы проезжаем мимо третьего места считая от теннисных кортов – на нем стоит коричневый «шевроле» Сары Грундель. С бампера смотрит наклейка сборной «Томаса Джефферсона» по плаванию и еще одна – «Намокни». «Ей досталось последнее место, потому что мы безнадежно опоздали», – мелькает в моей голове. Приходится впиться ногтями в ладони и мысленно повторить, что мне приснился сон. На самом деле ничего этого не было.
– Поверить не могу, что нам придется топать двадцать две сотых мили. – Элоди надувает губы. – У меня даже куртки нет.
– Не надо было выходить полуголой, – огрызается Линдси. – Февраль на дворе.
– Я же не знала, что придется идти по улице.
Мы разворачиваемся и едем обратно к верхней парковке, оставляя футбольные поля по правую руку. В это время года поля разворочены: сплошная грязь и несколько заплаток побуревшей травы.
– У меня дежавю, – сообщает Элоди. – Словно мы вернулись в девятый класс.
– У меня все утро дежавю, – слетает с моего языка.
Мне немедленно становится лучше: ну конечно, дело именно в этом.
– Дай угадаю. – Линдси подносит руку к виску и хмурится, делая вид, что размышляет. – Тебе кажется, что Элоди уже когда-то всех достала с утра пораньше.
– Заткнись!
Элоди наклоняется, шлепает Линдси по плечу, и обе смеются.
Я тоже улыбаюсь. Какое облегчение – сказать это вслух! Все сходится: однажды во время поездки в Колорадо мы с родителями одолели три мили до крошечного водопада в глубине леса. Деревья были большими и старыми, сплошь сосны. Облака напоминали сахарную вату. Иззи была еще слишком маленькой, не ходила и не говорила. Она ехала в рюкзаке на папе и тянула крошечные пухлые кулачки к небу, будто намеревалась схватить его.
В общем, мы стояли и наблюдали, как вода разбивается о камни, и внезапно меня посетило безумное чувство, что все это уже было, вплоть до запаха апельсина, который чистила мать, и отражений деревьев на водной глади. Я была уверена. В тот день все надо мной потешались, так как я ныла из-за того, что иду пешком три мили, и когда я призналась в своем дежавю, родители засмеялись и заявили, что сочли бы чудом, согласись я пройти так много в прошлой жизни.
Суть в том, что я была уверена тогда точно так же, как уверена сейчас. Всякое бывает.
– О-о-о! – Элоди роется в сумочке, выбрасывает пачку сигарет, два пустых тюбика из-под блеска для губ и сломанные щипчики для ресниц. – Чуть не забыла про твой подарок.
Над передним креслом взлетает презерватив; Линдси хлопает в ладоши и подпрыгивает.
– Берегите любовь? – натянуто улыбаюсь я и ловлю его.
Наклонившись, Элоди целует меня в щеку. На щеке остается пятно розового блеска для губ.
– Все будет замечательно, детка.
– Не называй меня деткой, – бурчу я, бросая презерватив в сумочку.
Мы вылезаем из машины. Так холодно, что слезятся глаза. Я отгоняю дурное предчувствие, которое свербит изнутри, и про себя повторяю: «Сегодня мой день, сегодня мой день, сегодня мой день», чтобы больше ни о чем не думать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?