Текст книги "Прежде чем я упаду"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prezhde-chem-ya-upadu-121382.jpg)
Автор книги: Лорен Оливер
Жанр: Зарубежная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Урок математики: еще немного «химии»
Четвертый урок – «Основы безопасности жизнедеятельности». Так называют физкультуру для старшеклассников, которых оскорбила бы насильственная физическая активность. (Элоди считает, что название «Рабство» подошло бы лучше.) Мы изучаем искусственное дыхание, то есть целуемся взасос с большими куклами на глазах у мистера Шоу. Нет, он точно извращенец.
Пятый урок – математика, и купидоны заявляются рано, сразу после начала урока. На одном блестящее красное трико и дьявольские рожки; другой одет как зайчик из «Плейбоя», а может, пасхальный кролик, только на шпильках; третий изображает ангела. Их костюмы совершенно не подходят для этого праздника, но, как я уже упоминала, весь смысл в том, чтобы покрасоваться перед старшеклассниками. Я не виню их. Мы тоже так поступали. В девятом классе Элли начала встречаться с Майком Хармоном – в то время выпускником – через два месяца после того, как доставила ему валограмму и он отметил, что ее задница шикарно смотрится в трико. Такая вот история любви.
Дьявол протягивает мне три розы – одну от Элоди, другую от Тары Флют, которая считается одной из нас, хотя на самом деле это не так, и одну от Роба. Я устраиваю целое представление: разворачиваю крошечную карточку, обернутую вокруг стебля, и изображаю, что тронута, когда читаю записку, хотя там лишь несколько слов: «Счастливого Дня Купидона. Лю тя». И маленькими буквами в самом низу: «Ну что, довольна?»
Конечно «лю тя» не равно «я люблю тебя» – так мы никогда не говорили, – но уже совсем близко. Он наверняка приберегает признание для сегодняшней ночи. На прошлой неделе поздно вечером мы сидели у него на диване, он разглядывал меня, и я была уверена – уверена, – что он вот-вот признается в любви, однако он сказал лишь, что под определенным углом я смахиваю на Скарлетт Йоханссон.
В конце концов, моя записка лучше, чем та, которую Элли получила от Мэтта Уайльда в прошлом году: «Люби меня, как я тебя, ложись ко мне в кровать, и мы не будем спать». Он так пошутил, но тем не менее. «Кровать» и «спать» – сомнительная рифма.
Мне казалось, что мои валограммы закончились, но ангел подходит к парте и протягивает еще одну. Все розы разного цвета, а эта совсем особенная, со сливочно-розовыми переливами, словно сделана из мороженого.
– Какая красивая, – вздыхает ангел.
Я поднимаю глаза. Ангел стоит рядом и смотрит на розу на моей парте. Надо же, мелюзга набралась смелости обратиться к выпускнице! Я испытываю укол раздражения. Она даже не похожа на обычного купидона. У нее светлые, почти белые, волосы и вены просвечивают сквозь кожу. Кого-то она мне напоминает, только не могу вспомнить кого.
Заметив мой взгляд, она быстро и смущенно улыбается. Приятно видеть, как она краснеет, – по крайней мере, так она кажется живой.
– Мэриан!
Она поворачивается на зов дьявола. Тот нетерпеливо машет рукой с оставшимися розами, и ангел – по всей видимости, Мэриан – поспешно возвращается к остальным купидонам. Все трое уходят.
Я провожу пальцем по лепесткам розы – они невероятно мягкие, как пух или дыхание, – и немедленно чувствую себя глупо. Разворачиваю записку, ожидая увидеть послание от Элли или Линдси (она всегда пишет «Люблю тебя до смерти, сучка»), но обнаруживаю рисунок: толстый Купидон случайно застрелил птицу на ветке. Птица, на которой написано «белоголовый орлан», падает на парочку на скамейке – очевидно, настоящую цель Купидона. В глазах у Купидона нарисованы спиральки, и он глупо ухмыляется.
Под рисунком выведена фраза: «Много пить – добру не быть».
Это наверняка от Кента Макфуллера, он рисует карикатуры для «Напасти», школьной юмористической газеты. Я бросаю взгляд в его сторону. Он всегда сидит в заднем левом углу класса, такая у него странность – и далеко не единственная. Разумеется, наши глаза встречаются. Он быстро улыбается и машет мне рукой, затем изображает, что натягивает лук и стреляет в меня. Я демонстративно хмурюсь, беру его записку, наспех складываю и бросаю на дно сумки. Но ему, кажется, все равно. Я прямо ощущаю, как его улыбка обжигает меня.
Мистер Даймлер собирает домашние задания по проходам и останавливается около моей парты. Если честно, это из-за него я так рада, что получила четыре валограммы именно на математике. Мистеру Даймлеру всего двадцать пять, и он настоящий красавчик. Он помощник тренера по хоккею, и довольно забавно видеть его рядом с Шоу. Внешне они полные противоположности. Мистер Даймлер выше шести футов ростом, всегда загорелый и одевается как мы: в джинсы, флиски и кроссовки «Нью беланс». Он закончил нашу школу. Как-то раз мы отыскали его в старых ежегодниках в библиотеке. Он был королем бала; на одном фото он стоит в смокинге и улыбается, обнимая свою королеву. Из-за ворота его рубашки выглядывает пеньковый амулет. Мне нравится этот снимок. А знаете, что мне нравится еще больше? Он до сих пор носит этот пеньковый амулет.
Парадокс, но самый сексуальный парень в «Томасе Джефферсоне» – учитель.
Как обычно, когда он улыбается, у меня подскакивает сердце. Он проводит рукой по взъерошенным каштановым волосам, и я воображаю, что делаю с его волосами то же самое.
– Уже девять роз? – Он поднимает брови и демонстративно смотрит на часы. – А ведь еще только пятнадцать минут двенадцатого. Так держать!
– Ну что тут поделаешь? – Я стараюсь говорить как можно более вкрадчиво и кокетливо. – Люди меня любят.
Он подмигивает мне и отвечает:
– Это заметно.
Позволив ему пройти чуть дальше по проходу, я громко сообщаю:
– Но я еще не получила вашу розу, мистер Даймлер.
Он не оглядывается, но кончики его ушей краснеют. Класс хихикает и гогочет. Я испытываю прилив адреналина, как всегда, когда знаешь, что поступаешь дурно, но тебе это сойдет с рук, – например, когда крадешь еду в школьной столовой или тихонько напиваешься на семейном празднике.
Линдси считает, что мистер Даймлер однажды подаст на меня в суд за сексуальные домогательства. Мне так не кажется. По-моему, он втайне получает удовольствие.
А вот и доказательство: он оборачивается к классу с улыбкой на лице.
– Судя по результатам последней контрольной, вы так и не разобрались с асимптотами и пределами, – начинает он, опершись о стол и скрестив ноги в лодыжках.
Думаю, ни один другой учитель не способен сделать математику хотя бы отдаленно интересной.
Остаток урока он почти не замечает меня – только если я поднимаю руку. Честное слово, когда наши взгляды пересекаются, все мое тело превращается в огромную мурашку. И я готова поклясться, что он чувствует то же самое.
После урока Кент догоняет меня с вопросом:
– Ну? Как тебе?
– Что? – поддразниваю я, хотя прекрасно понимаю: он имеет в виду рисунок и розу.
Кент только улыбается и меняет тему:
– Мои родители уезжают на выходные.
– Везет.
Его улыбка неколебима.
– У меня сегодня вечеринка. Придешь?
Я смотрю на Кента, которого никогда не понимала. По крайней мере, не понимала много лет. В детстве мы были очень близки – собственно, он был моим лучшим другом, а не просто первым, кто поцеловал меня, – но, едва поступив в промежуточную школу, он становился все более и более странным. С девятого класса он ходит в школу только в блейзерах, причем большинство из них порвано по швам или протерто на локтях. Он носит одни и те же разбитые кроссовки в шахматную клетку, а его длинные волосы падают на глаза каждые пять секунд. И наконец, финальный аккорд: он надевает шляпу-котелок. В школу.
Самое обидное, что он может быть клевым парнем. У него вполне подходящие лицо и тело. Под левым глазом у него крошечная родинка в форме сердца, честное слово. Но он все испортил, став таким чудаком.
– Пока я не знаю своих планов, – заявляю я. – Поживем – увидим…
И осекаюсь, давая понять, что приду, только если не подвернется ничего получше.
– Было бы здорово, – кивает он, продолжая улыбаться.
Что еще бесит в Кенте: он ведет себя так, будто мир – это огромный сверкающий подарок, который он разворачивает каждое утро.
– Посмотрим, – отвечаю я.
Дальше по коридору я вижу, как Роб ныряет в столовую, и ускоряю шаг в надежде, что Кент сообразит и свалит. Весьма оптимистично с моей стороны. Кент много лет без ума от меня. Возможно, даже со времен нашего поцелуя.
Он останавливается – наверное, ждет, что я тоже остановлюсь. Однако я не останавливаюсь. Мгновение мне стыдно, как будто я вела себя слишком грубо, но потом его голос звенит мне вслед, и по звуку становится ясно: он до сих пор улыбается.
– Увидимся вечером! – кричит он.
Его кроссовки скрипят по линолеуму, и мне понятно, что он развернулся и отправился обратно. Он начинает насвистывать. Свист, затихая, летит ко мне. Я не сразу различаю мелодию.
«Завтра солнце взойдет; ставь последний грош, что завтра будет солнце». Из мюзикла «Энни». Моя любимая песня в семилетнем возрасте.
Конечно, никто в коридоре не поймет, но я все равно смущаюсь и краснею. Он всегда так поступает: ведет себя так, словно знает меня лучше всех, только потому, что мы вместе играли в песочнице сто лет назад. Ведет себя так, будто последние десять лет ничего не изменили, хотя они изменили все.
В заднем кармане жужжит телефон, и я раскрываю его перед тем, как войти в столовую. Эсэмэска от Линдси: «Сегодня туса у Кента Макчудика. Идешь?»
На секунду я останавливаюсь, глубоко вздыхаю и набираю: «Ясное дело».
В столовой «Томаса Джефферсона» съедобны только три блюда:
1. Рогалики, простые или со сливочным сыром.
2. Картошка фри.
3. Сэндвичи со стола «Сделай сам». Но только с индейкой, ветчиной или куриной грудкой. Салями и вареная колбаса – ни в коем случае, ростбиф – под вопросом. Отстой, потому что сэндвичи с ростбифом – мои любимые.
Роб стоит у кассы с компанией друзей. В его руках огромный поднос с картошкой фри; он ест ее каждый день. Роб ловит мой взгляд и кивает. (Он не особенно силен в области чувств, своих или моих. Помните «лю тя» в его любовной записке?)
Странно. Пока мы не начали встречаться, он нравился мне так сильно и так долго, что всякий раз, когда он хотя бы косился в мою сторону, у меня щемило в груди и голова шла кругом. Серьезно, иногда я чуть не падала в обморок от одной мысли о нем, так что приходилось садиться.
Однако теперь, когда мы официально вместе, при взгляде на него меня порой посещают странные мысли. Например, я гадаю, не забиты ли у него артерии от бесконечной картошки фри, чистит ли он зубы зубной нитью или как давно в последний раз стирал футболку «Янкиз», которую надевает почти каждый день. Иногда мне кажется, что со мной что-то не в порядке. Кто же не хочет быть с Робом Кокраном?
Разумеется, я совершенно счастлива; просто иногда я вынуждена вновь и вновь мысленно повторять, почему он вообще мне понравился, словно иначе забуду. К счастью, причин масса: у него черные волосы и миллион веснушек, которые его совсем не портят; он горластый, но забавный; все его знают и любят, и, наверное, половина девчонок в школе по нему сохнут; он отлично смотрится в своей футболке для лакросса; когда он очень устает, то кладет голову мне на плечо и засыпает. Это в нем самое прекрасное. Мне нравится лежать рядом с ним, когда уже поздно, темно и так тихо, что я слышу биение своего сердца. В такие мгновения я уверена, что люблю его.
Не обращая внимания на Роба, я встаю в очередь заплатить за рогалик – я тоже умею изображать неприступность, – после чего направляюсь в сектор выпускников. Остальная часть столовой представляет собой прямоугольник. Умственно отсталые сидят в самой глубине, рядом с учебными классами; затем идут столы девятиклассников, десятиклассников и одиннадцатиклассников. Сектор выпускников расположен в самом начале столовой. Это восьмиугольник с окнами со всех сторон. Ну хорошо, из окон видно только парковку. Но это лучше, чем наблюдать, как слюнявые идиоты лопают яблочное пюре. Без обид, ладно?
Элли уже сидит за нашим любимым круглым столиком у самого окна. Я ставлю поднос и кладу розы. Букет Элли лежит на столе, и я быстро пересчитываю цветы, затем здороваюсь:
– Привет. – Я показываю на ее букет и встряхиваю своим. – Девять роз. У меня тоже.
– Одна не считается, – кривится она. – Итан Шлоски прислал. Прикинь? Вот маньяк.
– Ладно тебе. У меня тоже одна не считается – от Кента Макфуллера.
– Он тебя лю-у-у-бит, – произносит Элли. – Получила эсэмэску от Линдси?
Я выковыриваю мягкую начинку из рогалика и закидываю в рот.
– Мы правда собираемся к нему на вечеринку?
– Боишься, что он изнасилует тебя прямо там? – фыркает Элли.
– Очень смешно.
– Обещали бочонок пива. – Элли отгрызает крошечный кусочек сэндвича с индейкой. – У меня дома после школы, ладно?
Могла бы не уточнять. Это наша пятничная традиция. Мы заказываем еду, роемся у Элли в шкафу, врубаем музыку погромче и танцуем, меняясь тенями для век и блеском для губ.
– Ясное дело.
Краешком глаза я слежу, как приближается Роб; внезапно он оказывается рядом, плюхается на соседний стул, наклоняется и касается губами моего левого уха. От него пахнет одеколоном «Тотал», как всегда. По-моему, немного напоминает чай с мелиссой, который пила моя бабушка, но ему незачем об этом знать.
– Привет, Саммантуй.
Он всегда выдумывает мне имена: Саммантуй, Сэмвич, Саммит.
– Получила мою валограмму?
– А ты мою? – спрашиваю я.
Он сбрасывает с плеча рюкзак и расстегивает молнию. На дне лежит полдюжины смятых роз – вероятно, одна из них моя, – а также пустая пачка сигарет, упаковка жевательной резинки «Трайдент», сотовый телефон и пара сменных футболок. Учеба его не слишком занимает.
– От кого остальные розы? – поддразниваю я.
– От твоих конкуренток, – многозначительно отвечает он.
– Супер, – вставляет Элли. – Ты пойдешь на вечеринку к Кенту сегодня вечером, Роб?
– Может быть, – пожимает он плечами и делает скучающий вид.
Хотите секрет? Однажды, когда мы целовались, я распахнула глаза и увидела, что его глаза открыты. Он даже не смотрел на меня. Через мое плечо он разглядывал комнату.
– Обещали бочонок пива, – повторяет Элли.
Все шутят, что «Джефферсон» помогает подготовиться к колледжу: учит учиться и учит пить. Два года назад «Нью-Йорк таймс» включила нас в список десяти самых пьющих муниципальных школ в Коннектикуте.
Собственно, а чем нам еще заниматься? У нас есть торговые центры и вечеринки в подвалах. Вот и все. И так живет почти вся страна. Папа считает, что давно пора снести статую Свободы и построить большой торговый ряд или водрузить золотистые арки «Макдоналдса». Мол, тогда все поймут, к чему мы движемся.
– Гм. Прошу прощения.
Линдси стоит за спиной у Роба и покашливает, скрестив руки на груди и постукивая ногой.
– Ты занял мое место, Кокран, – сообщает она.
Но только притворяется рассерженной. Роб и Линдси всегда дружили. По крайней мере, всегда учились в одной группе и поневоле стали друзьями.
– Приношу свои извинения, Эджкомб.
Он встает и раскланивается, а она плюхается за стол.
– Увидимся вечером, Роб, – говорит Элли. – Захвати своих друзей.
Наклонившись, он зарывается лицом в мои волосы и произносит тихим, глубоким голосом:
– До встречи.
Раньше от этого голоса все нервы в моем теле взрывались фейерверком. А теперь порой он кажется мне слащавым.
– Не забудь. Сегодня будем только ты и я.
– Помню, – отзываюсь я.
Надеюсь, у меня получилось сексуально, а не испуганно. Однако ладони вспотели. Только бы он не попытался взять меня за руку!
К счастью, он не пытается. Вместо этого прижимается губами к моим губам. Мы целуемся взасос, пока Линдси не кидает мне в плечо картошкой и не восклицает:
– Только не во время еды!
– Прощайте, леди.
С этими словами Роб вразвалочку удаляется прочь. Его кепка чуть сдвинута набок.
Когда никто не смотрит, я вытираю рот салфеткой, потому что нижняя половина моего лица обслюнявлена Робом.
Вот еще один секрет о нем: я терпеть не могу, как он целуется.
Элоди считает, что все мои переживания от неуверенности, потому что мы с Робом пока не закрепили сделку. Она уверена, что мне сразу станет лучше, и наверняка права. В конце концов, Элоди в этом деле эксперт.
Она последней присоединяется к нам за обедом, ставит поднос, и мы все тянемся к ее картошке. Она без энтузиазма пытается отшлепать нас по рукам, затем швыряет свой букет на стол. У нее двенадцать роз, и я испытываю мгновенный укол зависти. Наверное, Элли чувствует то же самое, потому что спрашивает:
– Как ты столько набрала?
– У кого ты столько набрала? – поправляет Линдси.
Элоди показывает язык – она явно довольна, что мы заметили.
Тут Элли бросает взгляд через мое плечо и хихикает.
– Псих-убийца, qu’est-ce que c’est{ Строчка из песни «Psycho Killer» (1977) рок-группы «Talking Heads».}.
Мы оборачиваемся. Джулиет Сиха, она же Психа, только что вплыла в сектор выпускников. Она не ходит, а именно плывет, словно ее влекут неподвластные силы. Длинными бледными пальцами она держит коричневый бумажный пакет. Ее лицо скрыто за завесой светлых, почти бесцветных, волос, плечи подтянуты к ушам.
Большинство собравшихся не обращают на нее внимания и вряд ли помнят о ее существовании, но мы с Линдси, Элли и Элоди визжим и втыкаем в воздух воображаемые ножи, как в «Психо» Альфреда Хичкока, который мы смотрели пару лет назад на вечеринке с ночевкой. (В результате нам пришлось спать при свете.)
Вряд ли Джулиет нас слышит. Линдси уверяет, что она вообще ничего не слышит из-за громких голосов в голове. Джулиет медленно плывет по помещению к двери на парковку. Не знаю, где она обедает. Ни разу не видела ее в столовой.
Ей приходится несколько раз толкнуть дверь плечом, чтобы выйти. Неужели она настолько хилая?
Линдси слизывает соль с картошки фри, прежде чем закинуть ее в рот, затем задает вопрос:
– Она получила нашу валограмму?
Элли кивает.
– На биологии. Я сидела сразу за ней.
– Сказала что-нибудь?
– А разве она умеет говорить? – Элли прижимает руку к сердцу, делая вид, что расстроена. – Она выбросила розу сразу после урока. Представляешь? Прямо у меня на глазах.
В девятом классе Линдси случайно стало известно, что Джулиет не прислали ни одной валограммы. Ни единой. Тогда Линдси написала записку и вместе с одной из своих роз прикрепила изолентой к шкафчику Джулиет. Записка гласила: «Может, в следующем году, но вряд ли».
С тех пор каждый год в День Купидона мы посылаем ей розу и такую же записку. Полагаю, единственную записку, которую она когда-либо от кого-либо получила. «Может, в следующем году, но вряд ли».
Некрасиво, конечно, однако Джулиет заслужила свое прозвище. Она настоящая чудачка. Ходят слухи, что однажды родители нашли ее на Восемьдесят четвертом шоссе. Совершенно голая, в три часа дня она брела по разделительной полосе. В прошлом году Лейси Кеннеди поведала, что застукала Джулиет в туалете научного крыла; та без конца расчесывала волосы и таращилась на свое отражение. А еще Джулиет ни с кем не общается. Уже много лет, насколько мне известно.
Линдси ненавидит ее. Вроде бы Линдси и Джулиет работали в паре на уроках в начальной школе, и с тех самых пор Линдси ненавидит ее и скрещивает пальцы всякий раз, когда Джулиет рядом, как будто та может превратиться в вампира и вцепиться Линдси в горло.
Это Линдси в пятом классе во время похода герлскаутов обнаружила, что Джулиет описалась в спальный мешок; это Линдси наградила ее кличкой Мышка-мокрушка. Джулиет дразнили так целую вечность – до конца девятого класса, хотите – верьте, хотите – нет, – и сторонились, потому что от нее якобы пахло мочой.
В окно я вижу, как волосы Джулиет вспыхивают на солнце, будто охваченные пламенем. На горизонте клубится тьма, смазанное пятно, где зреет метель. До меня впервые доходит, что я толком не знаю, почему Линдси возненавидела Джулиет и когда именно это произошло. Я открываю рот, собираясь спросить, но подруги уже сменили тему беседы.
– …бои в грязи, – заканчивает Элоди, и Элли хихикает.
– Ой, как мне страшно, – саркастически произносит Линдси.
Очевидно, я что-то пропустила, а потому спрашиваю:
– О чем это вы?
Элоди поворачивается ко мне.
– Сара Грундель всем рассказывает, что Линдси сломала ей жизнь. – Элоди ловко закидывает картошку в рот, и мне приходится подождать. – Она пролетела мимо четвертьфиналов, а тебе же известно, как для нее важно это дерьмо. Помнишь, как она забыла снять плавательные очки после утренней тренировки и разгуливала в них до второго урока?
– У нее, наверное, вся стена увешана наградными ленточками, – вставляет Элли.
– Как у Сэм когда-то. Правда, Сэм? – усмехается Линдси, пихая меня локтем в бок. – Голубыми ленточками за игры с лошадками.
– Так что за беда-то?
Я всплескиваю руками, поскольку хочу и историю услышать, и отвлечь внимание от себя и того факта, что когда-то я была лохушкой. В пятом классе я проводила больше времени с лошадьми, чем с представителями своего биологического вида.
– Вы можете объяснить, почему Сара злится на Линдси?
Элоди закатывает глаза, будто мне самое место за столом для умственно отсталых.
– Сару оставили после уроков. Вроде она опоздала в пятый раз за две недели.
Но я все равно не понимаю, и подруга тяжело вздыхает и поясняет:
– Она опоздала потому, что ей пришлось поставить машину на верхней парковке и топать…
– Двадцать две сотых мили! – хором выпаливаем мы и хохочем как умалишенные.
– Не переживай, Линдз, – успокаиваю я. – Если вы подеретесь, я обязательно поставлю на тебя.
– Да, мы прикроем тебе спину, – подхватывает Элоди.
– Разве не странно, как одно вытекает из другого? – робко замечает Элли, как всегда, когда пытается рассуждать. – Словно раскручивается по спирали. Если бы Линдси не украла место Сары на парковке…
– Я не крала его. Оно досталось мне по справедливости, – протестует Линдси и для пущей выразительности хлопает ладонью по столу.
Диетическая кола Элоди выплескивается из стакана прямо на картошку. Мы снова смеемся.
– Я серьезно! – Элли пытается перекричать нас. – Это как паутина, понимаете? Все связано.
– Ты снова залезла в папину нычку, Эл? – спрашивает Элоди.
От хохота мы чуть не валимся под стол. Это наша старая шутка. Папа Элли работает в музыкальном бизнесе. Он юрист, а не продюсер, менеджер или музыкант и повсюду ходит в костюме (даже в бассейн летом), но Линдси уверяет, что он тайный хиппи-анашист.
Мы сгибаемся пополам от смеха, и Элли краснеет.
– Вечно вы не слушаете меня, – жалуется она, пытаясь скрыть улыбку, и швыряет картошкой в Элоди. – Однажды я читала, что, если в Таиланде взлетит стайка бабочек, в Нью-Йорке случится гроза.
– Ага, а если ты пукнешь, во всей Португалии отключат электричество, – ухмыляется Элоди, бросая картошку обратно.
– Твое несвежее дыхание запросто вызовет паническое бегство животных в Африке. – Элли наклоняется вперед. – И я не пукаю.
Мы с Линдси хохочем, пока Элоди и Элли кидают друг в друга картошкой. Линдси пытается сказать, что они понапрасну тратят вкуснейший жир, но от смеха не может вымолвить ни слова. Наконец она вдыхает побольше воздуха и выкашливает:
– А знаете, что мне известно? Если хорошенько чихнуть, можно вызвать торнадо в Айове.
Тут даже Элли сдается, и мы начинаем вызывать торнадо, чихая и фыркая одновременно. На нас все таращатся, но нам плевать.
Примерно через миллион чихов Линдси откидывается на спинку стула, обхватив руками живот и задыхаясь.
– Тридцать погибших в торнадо в Айове, – выдавливает она, – и еще пятьдесят пропавших.
И мы снова хохочем.
Мы с Линдси решаем прогулять седьмой урок и сходить в «Ти-си-би-уай»{ TCBY – сеть по продаже замороженного йогурта, название которой расшифровывается как «Лучший деревенский йогурт».}. У Линдси седьмым уроком французский, который она не переваривает, а у меня английский. Мы часто прогуливаем вместе. Мы выпускницы, на дворе второй семестр, а значит, никто и не ждет, что мы появимся в классе. К тому же я ненавижу свою учительницу английского, миссис Харбор. Она вечно уводит в какие-то дебри. Иногда я отвлекаюсь всего на пару минут, и вот она уже вещает о нижнем белье в восемнадцатом веке, или тирании в Африке, или красоте рассвета над Большим каньоном. Наверное, ей и шестидесяти нет, но я совершенно уверена, что она уже начала слетать с катушек. С моей бабушкой было так же: мысли крутились, вертелись и сталкивались друг с другом, следствия опережали причины, точка А менялась местами с точкой Б. Когда бабушка была жива, мы навещали ее, и хотя мне было всего шесть лет, я помню, как надеялась умереть молодой.
Вот вам пример иронии, миссис Харбор. Или предвидения?
Чтобы во время учебного дня покинуть кампус, нужен специальный пропуск, подписанный родителями и администрацией. Так было не всегда. Довольно долго у выпускников имелась привилегия оставлять территорию в любое время, если в расписании стояло «окно». Однако с тех пор минуло двадцать лет, и «Томас Джефферсон» успел завоевать репутацию школы с одним из самых высоких процентов подростковых самоубийств по стране. Как-то раз в Интернете мы наткнулись на статью, в которой «Коннектикут пост» назвал нас «школой самоубийц».
В один прекрасный день компания ребят выехала из кампуса и сбросилась с моста. По-видимому, групповое самоубийство. После этого нам запретили покидать школу во время учебного дня без специального разрешения. Довольно глупо, по-моему. Как если бы обнаружили, что ученики в бутылках из-под воды проносят в школу водку, и запретили пить воду.
К счастью, есть другой способ сбежать: через дыру в заборе за спортивным залом, рядом с теннисным кортом, который мы называем Курительным салоном, потому что там тусуются курильщики. Однако когда мы с Линдси выбираемся из кампуса и направляемся в лес, никого поблизости нет. Вскоре мы выходим на Сто двадцатое шоссе. Вокруг тишина и мороз. Ветки и черные листья хрустят под ногами; дыхание вырывается клубами плотного белого пара.
«Томас Джефферсон» находится в трех милях от центра Риджвью – если это можно назвать центром, – но всего в полумиле от кучки убогих магазинов, которые мы называем Рядом. Здесь есть бензоколонка, «Ти-си-би-уай», китайский ресторан – однажды пообедав там, Элоди болела два дня – и случайно затесавшийся магазинчик «Холлмарк», где продаются розовые в блестках фигурки балерин, стеклянные шары со «снегом» и прочее дерьмо. Туда-то мы и направляемся. И выглядим на редкость по-дурацки, рассекая вдоль шоссе в юбках, колготках и куртках нараспашку, из-под которых торчат топики с мехом.
По дороге в «Ти-си-би-уай» мы проходим мимо «Хунань китчен». Сквозь закопченные стекла видно, как Алекс Лимент и Анна Картулло склонились над миской неизвестно чего.
– О-о-о, скандал!
Линдси поднимает брови, хотя на полноценный скандал это не тянет. Все в курсе, что последние три месяца Алекс изменяет Бриджет Макгуир с Анной. Все, кроме Бриджет, разумеется.
Семья Бриджет суперкатолическая. Бриджет хорошенькая и очень чистенькая, словно только что вымылась скрабом. Она наверняка бережет себя до свадьбы. По крайней мере, так она говорит; хотя Элоди считает, что Бриджет – латентная лесбиянка. Анна Картулло – всего лишь одиннадцатиклассница, но если верить слухам, переспала уже по крайней мере с четырьмя парнями. Она из небогатой семьи, что в Риджвью редкость. Ее мать парикмахер, а об отце я и вовсе не слышала. Она живет в дрянной съемной квартире сразу за Рядом. Эндрю Сингер как-то обмолвился, что у нее в спальне пахнет курицей в кисло-сладком соусе.
– Пойдем поздороваемся, – предлагает Линдси, хватая меня за руку.
– У меня сахарная ломка, – упираюсь я.
– Вот, держи.
Подруга достает из-за пояса упаковку конфет. Линдси всегда носит с собой конфеты, двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, как будто толкает наркотики. В некотором роде так и есть.
– Всего на секундочку, честное слово.
Она затаскивает меня внутрь; звенит дверной колокольчик. Женщина за стойкой, листавшая «Ю-эс уикли», бросает на нас взгляд и возвращается к журналу, когда понимает, что мы не собираемся ничего заказывать.
Линдси садится рядом с кабинкой Алекса и Анны и опирается на стол. Она, типа, дружит с Алексом. Алекс, типа, дружит со многими, потому что приторговывает травкой, которую хранит в обувной коробке в спальне. Мы с ним киваем друг другу при встрече, вот и все наше общение. Мы в одном классе по английскому, но он посещает уроки еще реже, чем я. Наверное, остальное время он проводит с Анной. Иногда он произносит нечто вроде «чтоб ему провалиться, этому эссе!», но не больше.
– Привет, привет, – начинает Линдси. – Идешь сегодня на вечеринку к Кенту?
Лицо Алекса красное и пятнистое. Ему явно не по себе, что его застукали с Анной. А может, у него просто аллергия на здешнюю еду. Я бы не удивилась.
– Гм… Не знаю. Возможно. Посмотрим…
Он затихает.
– Там будет жутко весело, – нахальным голоском сообщает Линдси. – Возьмешь с собой Бриджет? Она такая милая.
На самом деле Бриджет раздражает нас обеих – она слишком бойкая, к тому же носит футболки с дурацкими надписями вроде «Тот, кто идет впереди, не видит чужих задниц» (честно-честно), – Линдси презирает Анну и однажды написала «АК = БШ» на стене самого популярного туалета напротив столовой. «БШ» значит «белая шваль».
Положение, прямо скажем, неловкое; я пытаюсь его спасти и спрашиваю:
– Курица с кунжутом?
Я показываю на мясо, которое стынет в сероватом соусе в миске на столе, рядом с двумя печеньями с предсказаниями и унылого вида апельсином.
– Говядина с апельсинами, – отвечает Алекс.
Судя по всему, он рад смене темы.
Линдси бросает на меня недовольный взгляд, но я не замолкаю.
– Вы бы поосторожнее, ребята. Элоди как-то отравилась местной курицей. Ее рвало два дня подряд, прикиньте? Если это и правда была курица. Она клянется, что нашла в ней комок шерсти.
После этих слов Анна берет палочками огромный кусок, смотрит на меня и улыбается, так что мне видно, как она жует. Это она специально, чтобы меня стошнило? Похоже на то.
– Отвратительно, Кингстон, – со смехом говорит Алекс.
Линдси закатывает глаза, как будто ей жаль тратить время на Алекса и Анну.
– Пойдем, Сэм.
Она прикарманивает печенье с предсказанием и разламывает на улице.
– «Счастье придет, когда его не ждешь».
Прочитав это, Линдси кривится, и я хохочу. Она комкает листок и бросает на землю.
– Чепуха.
Я глубоко вдыхаю.
– От здешнего запаха меня всегда тошнит.
Еще бы, ведь в ресторанчике пахнет несвежим мясом, дешевым маслом и чесноком. Облака на горизонте медленно расползаются, делая пейзаж серым и размытым.
– Можешь не объяснять. – Линдси прижимает ладонь к животу. – Знаешь, что мне нужно?
– Большая порция лучшего деревенского йогурта! – восклицаю я.
Звучит намного приятней, чем «Ти-си-би-уай».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?