Текст книги "Нравственные письма к Луцилию"

Письмо VIII. О недоверии к счастью

«Ты советуешь мне, – пишешь ты, – избегать общества, уединяться и жить согласно внушению своей совести. При чем же ваши наставления, по которым следовало умереть за делом? Но именно ради этого дела я и удалился сюда, и затворился от всех, чтобы возможно больше принести пользы. Ни один день не проходит у меня в бездействии. Я посвящаю занятиям даже часть ночей. Я не отказываюсь от сна совсем, но борюсь с ним и напрягаю для занятий глаза, уже утомленные от бодрствования и слипающиеся от сна. Я скрылся, впрочем, не столько от людей, сколько от мирских дел, и прежде всего от моих собственных. Я занимаюсь делами потомства и пишу нечто, что будет полезно для него. Я вверяю бумаге спасительные увещания как рецепты полезных лекарств, испытав их целительную силу на моих собственных ранах, которые, хотя и не совсем еще зажили, но, по крайней мере, закрылись. Я указываю другим истинный путь, который я сам нашел поздно, уже утомленный блужданием, и кричу: «Бегите того, что нравится черни, что достается по случайности. Относитесь ко всякому дару судьбы подозрительно и с робостью. Ведь и зверь, и рыба попадают в западню, влекомые обманчивою надеждой. За тем, что вы считаете дарами счастья, кроется засада. Кто хочет остаться невредимым, пусть избегает сколько возможно этих даров, служащих приманкой. На них-то мы, несчастные, и ловимся чаще всего. Мы думаем, что захватили их в свои руки, а на деле оказывается, что мы сами попали в западню.

В VIII письме философ повествует о том, что не стоит высоко оценивать все то, что «нравится массам», то, что достается нам слишком просто. Ценно то, для приобретения чего пришлось приложить некоторые усилия: неважно, идет ли речь о знаниях или о каких-либо материальных ценностях, так как чрезмерная простота и доступность развращает. Это – не призыв непременно страдать и ценить лишь то, ради чего пришлось понести значительные жертвы; скорее напоминание об истинных ценностях. Кроме того, велика ли наша заслуга в приобретениях, если они пришли к нам просто так, без всяких усилий с нашей стороны? Более того, «слишком хорошо – тоже нехорошо»: внезапные блага могут быть тем самым бесплатным сыром, который бывает только в мышеловке.

Счастливый путь ведет к стремнинам, и конец блестящей жизни – падение. А между тем трудно противиться, раз счастье увлекло на ложный путь. Потому или будь всегда тверд, или порви с ним сразу. Судьба не направляет, но опрокидывает и топит. Ведите здоровый образ жизни, заботьтесь о теле, лишь насколько это необходимо для здоровья. Надо быть суровым к плоти, чтобы она повиновалась духу. Пусть пища только умеряет голод, питье – жажду, одежда – холод и жилище служит защитою тела от непогоды. Но решительно безразлично, построено ли оно из дерна или из цветного, чужеземного камня: знайте, что человек одинаково может укрыться как под соломой, так и под золотом. Презирайте всякие украшения, достающиеся непосильным трудом. Помните, что нет ничего достойного восхищения, кроме души, а для ее величия ничто недостаточно велико.

В своем рассуждении «презирайте всякие украшения, достающиеся непосильным трудом» Сенека, казалось бы, противоречит сам себе: ведь только что он писал о том, что ценно то, что досталось нам путем определенных усилий. Но в данном случае речь идет о предметах, которые сами по себе не имеют особой ценности. Ценить, по мнению философа, стоит лишь то, что способствует нашей нравственности, то, что, может быть, не имеет материального воплощения, но служит нашему самосовершенствованию и морали.

Бюст из Национального археологического музея Неаполя, который долгое время считался портретом Сенеки. Сейчас исследователи склонны думать, что это изображение греческого поэта Гесиода

Когда я рассуждаю таким образом теперь сам с собою, а после с грядущими поколениями, не находишь ли ты, что я приношу больше пользы, чем если бы я занялся адвокатурой или нотариальным засвидетельствованием завещаний, или продавал бы свой голос и влияние кандидатам, заседая в сенате? Верь мне, что тот, кто, по-видимому, ничего не делает, на деле часто делает слишком много: и божеское, и человеческое.

Но пора кончить и, по обыкновению, надо приложить нечто к концу письма. И это нечто не должно быть моим. Все это время я читаю Эпикура, потому и приведу сегодня изречение из его сочинений: «Чтобы достигнуть истинной свободы, надо служить философии». Кто ей отдался и подчинился, тот не будет зависеть от случайных обстоятельств времени и тотчас выйдет на волю. Ведь самое служение философии есть истинная свобода. Пожалуй, ты меня спросишь, почему я нахожу столько хороших изречений у Эпикура, а не у наших? Но зачем называть эти изречения Эпикуровыми, а не общефилософскими? Сколько поэтов говорят о том, что сказано или что могло быть сказано философами! Я не говорю уже о трагиках и о представителях нашей национальной драмы. В их сочинениях, занимающих середину между комедией и трагедией, все же очень много серьезного. Но сколько остроумнейших стихов попадается в наших мимах! Даже у Публия есть много такого, что достойно быть сказанным не перед чернью, но перед избранными судьями. Я приведу здесь один его стих, принадлежащий к особенно философским и относящийся к тому вопросу, о котором я только что писал. Он отрицает в нем нашу власть над случайными дарами судьбы:

 
Что дала тебе судьба, то не твое.
 

Я помню, что эту же мысль ты выразил несколько лучше и яснее так:

 
Не тебе принадлежит то, что счастье делает твоим.
 

Еще лучше сказано то же самое тобою же в другом месте:

 
Дар, который мог быть подарен, может быть и отнят.
 

Но эти стихи не идут уже в наш счет: я заимствовал их у тебя же.

Сенека упоминает цитаты и фразы, которые он, по его собственному признанию, прочел у самого Луцилия. Как было сказано выше, историчность Луцилия – большой вопрос, поэтому возможно, что в данном случае философ приписывает ему свои собственные мысли, облекая их в форму беседы с другом для большей выразительности. «Дар, который мог быть подарен, может быть и отнят» – краткое и емкое выражение мысли о том, что не стоит слишком доверять подаркам судьбы: гораздо надежнее то, что заработано собственным трудом.

Письмо ХII. О преимуществах старости

Куда я ни обращусь, всюду вижу признаки моей старости. Приехал я в мою загородную виллу и остался недоволен тем, что поддержание ее дорого стоило. На мои жалобы управляющий возразил, что он в этом не виноват, что он, со своей стороны, принимал все меры, но что сама вилла стара. А вилла эта построена на моих глазах. Чем в самом деле стал я, если рассыпаются камни одних лет со мною? Рассердившись на управляющего, я стал искать случая, чтобы придраться к чему-нибудь. «Очевидно, – сказал я, – что за этими платанами не смотрят. Их зелень жидка, ветви искривлены и узловаты, стволы черны и неравны. Ничего бы этого не было, если бы их окапывали и поливали как следует». Тут управляющий стал клясться, что он все это делал, не жалел на это никаких трудов, но что деревья стары. А между тем я сам посадил их и видел их первые листья. Взглянув на двери дома, я воскликнул: «А это что за расслабленный старик? Недаром он стоит в дверях: его пора выгнать из дому. Где ты выискал такого? И что тебе за охота таскать чужих мертвецов?» Но старик этот сказал мне: «Неужели ты не узнал меня? Ведь я Фелицио, тот самый Фелицио, которому ты дарил статуэтки богов. Я сын твоего управляющего Филозита и был твоим любимцем». – «Что он врет? – вскричал я. – Моим любимцем был мальчик, да иначе и быть не могло. А у этого повываливались все зубы».

История о посещении собственной старой виллы, рассказанная в этом письме Сенекой, – яркая иллюстрация к тезису о том, что мы подчас не можем объективно оценить реальность, даже когда она предстает перед нашими глазами: так, философ описывает встречу со стариком, в котором он не узнает сына собственного управляющего. А плохое состояние деревьев в саду он объясняет тем, что за ними не ухаживают должным образом, а не тем, что они просто постарели. Только после того, как ему указывают на его забывчивость, Сенека осознаёт, что и времени прошло много, и сам он, вероятнее всего, уже не выглядит для окружающих юношей. Но даже в старости философ призывает искать свои плюсы: очень характерная для стоицизма позиция, ведь старость, как и смерть, – неизбежна.

Итак, посещением своей загородной виллы я обязан тому, что старость предстала предо мною всюду, куда я ни обращался. Что ж, удовольствуемся ею и полюбим ее! И она полна наслаждений, если только уметь ею пользоваться. Яблоки всего вкуснее в то время, когда они уже проходят. Детство всего прекраснее на исходе. Пьяницам наибольшее наслаждение доставляет последняя чаша, та, которая окончательно опьяняет их. Вообще, всякое наслаждение достигает высшей силы в последний момент. Потому и из возрастов самым приятным должен считаться старческий, а не зрелый. И я утверждаю, что в старости, стоящей на границе бытия, есть свои наслаждения, или, по крайней мере, их вполне может заменить то, что у нее нет потребности в них. О, как приятно, устав от страстей, наконец, освободиться от них! «Но, – возразишь ты, – тяжко иметь смерть перед глазами». Но, во-первых, юноша должен ждать смерти не меньше, чем старик. Ведь мы не знаем, когда придет наш час. Во-вторых, нет такого старика, который бы не имел оснований надеяться, что он проживет еще один день. А между тем каждый день – это шаг жизни.

Нашу жизнь мы можем представить себе как ряд кругов, обнимающих друг друга: один из них заключает в себе все остальные: он простирается от дня рождения до дня кончины. Другой заключает в себе все юношеские годы; третий – все детство и так далее. Наконец, есть круги, содержащие в себе отдельные годы, заключающие, каждый в себе, четыре времени года, через повторение которых слагается вся жизнь. Каждый месяц окружен своим маленьким кругом. Наконец, самые маленькие круги содержат в себе по одному дню, но и здесь каждый имеет начало и конец, исходную точку и конечную. Гераклит, прозванный Темным за туманность своего изложения, говорил, что «все дни одинаковы». Это изречение толкуют различно. Одни говорят, что он хотел сказать этим, что день равен дню по числу часов.

Упоминаемый Сенекой Гераклит Эфесский (ок. 544 г. до н. э. – 483 г. до н. э.) действительно имел прозвище Темный, или Мрачный, из-за крайней сложности и запутанности своих образных писаний; именно ему приписывается известная фраза «Все течет, все изменяется». Гераклит был сторонником идеи о постоянной изменчивости мира. Этот философ не был чужд рассуждений о первоначале мира; в противовес Фалесу, который считал первоначалом воду, и Анаксимену, уверенному, что таковым является воздух, Гераклит был убежден, что начало всего – огонь. Это, по мнению философа, наиболее динамичная и изменчивая из всех стихий, что вполне сообразуется с изменчивостью мира. Земля, по мнению Гераклита, некогда была лишь частицей мирового огня-первоначала, но потом остыла и стала местом нашего проживания.

Гравюра «Гераклит» из издания Т. Стэнли «История философии». XVII в.

И в самом деле, если день есть промежуток времени, равный двадцати четырем часам, то очевидно, что все дни равны между собою, потому что насколько увеличится ночь, настолько уменьшится день. Другие говорят, что Гераклит хотел указать на качественное сходство дней между собою; в самом деле, никакой более длинный промежуток времени не имеет таких свойств, каких не было бы в одном дне: света и тьмы и других изменений в природе. В больший промежуток времени явления эти только повторятся чаще: одних будет больше, других меньше, но нового не может быть ничего. Поэтому каждый день следует проводить таким образом, как будто он представляет из себя нечто цельное и наполняет и исчерпывает целую жизнь. Пакувий, управлявший Сирией, как будто она была его поместьем, готовил себе каждый день роскошный поминальный ужин и, напившись, приказывал относить себя из-за стола в спальню при пении хора мальчиков: «Он прожил, он прожил!» Таким образом он хоронил себя каждый день. Вот это, что он делал из распутства, мы будем делать с полным сознанием и, отходя ко сну, будем повторять радостно и весело:

 
Кончена жизнь! Я путь совершил, мне судьбой дарованный.
 

Если же боги пошлют нам и следующий день, примем его с благодарностью. Тот, кто ожидает завтрашнего дня без волнения, счастливо и мирно владеет сегодняшним. Кто говорит себе: я прожил свое, – для того каждый новый день составляет чистую прибыль.

Но пора закончить письмо. «Как, – скажешь ты, – на этот раз я должен обойтись без изречения?» Не бойся, кое-что ты получишь и сегодня. Впрочем, что же я говорю «кое-что». Очень много. В самом деле, что может быть лучше следующего изречения: «Тяжело жить в крайности, но нет никакой крайности жить в крайности». Почему же нет крайности? Да потому что для того, чтобы выйти из нее, существует множество, и притом весьма легких, способов. Возблагодарим Бога за то, что никто не может заставить нас насильно жить: можно презирать самую крайность. Но ты недоволен. «Это изречение Эпикура. Что тебе за охота цитировать своих противников?» – говоришь ты. Что истина – то мое. Я буду продолжать свои цитаты из Эпикура, чтобы те, кто верит в авторитеты и ценит мысли не по тому, что в них выражено, но по тому, кто их высказывает, поняли, что истина, кем бы ни была она высказана, одна для всех.

Высказывание Сенеки об Эпикуре говорит о его объективности как философа: не разделяя идей эпикурейцев в целом, Сенека все же находил в их рассуждениях определенное рациональное зерно. В развитии эпикуреизма как философской системы выделяют несколько этапов: Ранний сад. Кон. IV – нач. III в. до н. э. Этот период связан с деятельностью самого Эпикура и его ближайших учеников – например, Метродора. Садами этапы развития эпикуреизма принято называть потому, что некоторое время школа располагалась в саду самого Эпикура. Средний сад. Серед. II в. до н. э. – I в. до н. э. Представители этого периода – Феспид, Филонид, Деметрий Лаконский, Федр. Поздний сад – период распространения эпикуреизма в Риме. II в. до н. э. Развивался практически параллельно со Средним садом; представители – Алкей, Филиск, Гай Амафиний, Тит Помпоний Аттик.

Письмо XVII. О презрении к богатству

Отложи все житейское, если ты мудр, если же еще нет, то для того чтобы стать мудрым, и стремись изо всех сил и всеми средствами к совершенствованию. Старайся избавиться от всего, что задерживает тебя на этом пути. «Мне мешает, – говоришь ты, – забота о моем имуществе, и я хочу так устроить его, чтобы доходы с него обеспечивали мне покойную жизнь, без хлопот, и чтобы в то же время мне не пришлось страдать от бедности или быть кому-нибудь обузой». Если ты так говоришь, то ясно, что ты не постиг всей силы и могущества того блага, о котором идет речь, ясно, что в общем ты представляешь себе пользу философии, но недостаточно еще вникнул в частности и еще не знаешь, как поддерживает она нас во всем, как, говоря словами Цицерона, помогает она нам в важных случаях жизни и в то же время применима и к самым ничтожным событиям. Послушай меня и призови ее на помощь: она убедит тебя, что не следует сидеть над счетами. Ведь отсрочивая свои занятия, ты хочешь достигнуть только того, чтобы тебе не угрожала бедность. Но зачем же это, если к бедности-то и следует стремиться? Богатство многим мешало заниматься философией; бедность же для этой цели весьма удобна и покойна. Когда раздается призывный военный сигнал, она знает, что он относится не к ней. Когда на улицах мятеж, бедность заботится только о том, как бы ей уйти самой, а не о том, что ей унести с собою. Если она едет в плавание, гавань не переполняется шумом и на берегах не стоит толпа провожающих. Она не окружена многочисленными рабами, для прокормления которых необходимы урожаи заморских стран.

Марк Туллий Цицерон (106 г. до н. э. – 43 г. до н. э.) – один из самых известных римских государственных деятелей; прославился также как оратор, философ, ученый. Занимал различные руководящие посты; был сенатором, консулом, выступал за обязательное сохранение республиканской власти и против диктатуры Гая Юлия Цезаря. Когда Цезарь был убит, Цицерон предпринимал усилия для возрождения республики; но успеха не добился и по инициативе так называемого второго триумвирата (Марк Антоний, внучатый племянник Цезаря Октавиан, Марк Эмилий Лепид) был убит.

Философские взгляды Цицерона были близки стоицизму; в настоящее время известно почти два десятка его трактатов, в которых Цицерон подробно излагает не только свои взгляды, но и тезисы многих известных мыслителей того времени. Также сохранилось более 800 писем Цицерона, которые являются ценным историческим источником.

Цицерон. Гравюра по античному бюсту. XIX в.

Насытить тощий и здоровый желудок, нуждающийся лишь в утолении голода, нетрудно. Голод довольствуется немногим; разнообразие блюд – результат скуки. Бедность довольствуется удовлетворением насущных потребностей. Так почему же ты не хочешь взять себе в спутницы ту, нравам которой подражает здравомыслящий богач? Если хочешь свободы духа, должен быть бедным или, по крайней мере, похожим на бедного. Никакие занятия не будут плодотворны при неумеренном образе жизни. Умеренность же и есть добровольная бедность. Оставь поэтому пустые отговорки: «У меня еще нет достаточных средств. Когда я приобрету известную сумму денег, то я весь отдамся философии». Нет, надо сначала приготовить себе именно то, что ты хочешь отложить на конец, а потом уже можно заботиться об остальном. Именно с философии-то и нужно начать. «Я хочу, – говоришь ты, – приготовить средства для жизни». Но вместе с тем надо приготовить и самого себя, ведь если что и мешает тебе хорошо жить, то ничто не мешает хорошо умереть. Верь, что не только бедность, но и сама нужда не может служить помехой для философии. Те, кто стремится к ней, должны бы легче терпеть голод, чем осажденные в крепости. Ведь единственной наградой этих последних будет то, что они не попадут в руки победителя. Насколько же больше этого дает философия, ведущая за собою вечную свободу и бесстрашие перед людьми и богами: итак, стремись к ней, хотя бы из-за нее пришлось голодать. Войска терпят бедствия всякого рода; питаются дикими кореньями, а часто испытывают неописуемый голод. И все это лишь для того, чтобы завоевать царство, и что притом всего удивительнее, чужое царство! Можно ли после этого задумываться над бедностью, имея в виду освободить душу от вечного страха? Не заботься же о предварительном приобретении имущества: к философии можно прибыть без всяких путевых издержек.

Сенека, как и многие стоики, считал, что не стоит откладывать изучение философии «на потом». Для него мысль о том, что нужно сначала создать, как сейчас говорят, материальные основы, а уже потом отдаваться философии и науке, – несостоятельна. По мнению философа, саморазвитие должно быть на первом месте и не стоит откладывать его; ведь, достигнув определенного материального положения, многие уже не захотят предпринимать усилия и заниматься самосовершенствованием!

Ты рассуждаешь так: «Когда у меня будет все, что мне надо, тогда приобрету себе и философию». Таким образом выходит, что она у тебя самая последняя вещь в жизни, так сказать, прибавление к прочим удобствам. Нет, занимайся философией, если у тебя есть хоть какие-нибудь средства: почем ты знаешь, быть может, у тебя есть даже лишнее? Но если у тебя даже и ничего нет, то и тогда все-таки прежде всего добивайся мудрости. «Ну а если нет даже самого необходимого?» Этого не может быть; потому-то природа требует весьма немногого. Мудрец же согласует свою жизнь с природою. Но если бы он впал в крайнюю нужду, он тотчас перестал бы быть себе в тягость. А раз у него есть достаток, хотя бы скудный и жалкий, но на который он может жить, мудрец уже и его сочтет за благо и, заботясь только о самом необходимом, сократит свои потребности в еде и одежде и, довольный своей судьбой, будет осмеивать труды богачей и ухищрения ищущих богатства, говоря: «Зачем ты откладываешь свою жизнь? Ждешь ли, чтобы наросли проценты, или ожидаешь торговой прибыли или наследства от богатого родственника, надеясь сразу разбогатеть? К чему? Мудрость заключает в себе истинное богатство, которым награждает всякого». Впрочем, все это относится до других людей; ты же можешь считаться богатым: для прежнего времени у тебя было бы даже слишком много. Того же, что достаточно теперь, будет достаточно и во всякое время.

Слово «мудрость», которое у нас обычно используется при переводе исторических, философских и теологических трактатов, – это практически аналог греческого «софия»: способность к глубокому познанию, непрерывный процесс мыслительного совершенствования, или, если хотите, просветление. Собственно, и «философия» дословно переводится с греческого как «любовь к мудрости»: в ранней античности философией именовалась вся система знаний о мире в целом, почему, собственно, философию и именуют матерью всех наук. В одном из вариантов древних греческих мифов олицетворением мудрости была богиня Метида (Метис), первая супруга Зевса. Царь богов поступил со своей женой более чем странно: проглотил ее. Правда, считается, что это всего лишь метафора постижения вселенской мудрости: съев Метиду, Зевс постиг все сущее, включая категории добра и зла. Позднее, с развитием философии, мудрость понимали и как накопленное знание, и как опыт, причем разные философы высказывали различные точки зрения относительно того, можно ли овладеть мудростью в целом. Стоики полагали, что приблизиться к идеалу можно, но лишь теоретически – вся мудрость мира для одного человека вряд ли достижима. При этом для стоицизма мудрость – одна из главных добродетелей, так как из нее происходят благородство, самоконтроль, склонность к справедливости. Чем больше человек знает и чем больше стремится к знанию – тем легче ему быть нравственным.

Я кончил бы этим свое письмо, если бы не избаловал тебя раньше. Парфянских царей нельзя приветствовать без подарка – с тобой нельзя без подарка прощаться. Что же дать тебе? Возьму опять у Эпикура мысль, похожую на приведенную раньше: «Разбогатеть – не значит положить конец бедствиям, но только променять их на другие». В этом нет ничего странного. Ведь корень зла не в вещах, но в душе. То, что делало для нас тягостною бедность, сделает нам в тягость и богатство. Не все ли равно, на какую постель положить больного, на золотую или на деревянную. На какую бы ты ни положил его, положишь с ним вместе и болезнь его. Поэтому совершенно все равно, богато или бедно живет тот, кто болен духом. Его бедствие во всяком случае будет при нем.