Текст книги "Швейк в Нью-Йорке. Роман"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shveyk-v-nyu-yorke-roman-143877.jpg)
Автор книги: Луиджи Лунари
Жанр: Юмор: прочее, Юмор
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
IX Счастливое разрешение маленькой проблемы
Неприятный инцидент с истеричным функционером Чейз Манхеттен Банка в течение нескольких недель будоражил мозг Швейка и служил темой для обсуждения. Он говорил об этом с миссис Хиллер, с мистером МакНамарой, с отцом Родригисом, с друзьями по радиостанции, рассказывая каждому о том, как всё было, в мельчайших подробностях. По мнению МакНамары и Панятника, результат была очевиден: в банках шестьдесят долларов не занимают!
– Видели бы его кабинет! – горячился Швейк. – Да шестьдесят долларов для них – сущая ерунда! И потом, его нисколько не удивило, что я назвал цифру шестьдесят, больше того, он даже стал шутить: шестьдесят тысяч или шестьдесят миллионов…
– Шестьдесят тысяч – одно дело, а просто шестьдесят – совсем другое, – авторитетно заявил МакНамара.
– Идиоту понятно, – сказал Швейк, – что шестьдесят намного меньше! И что с того?..
– А то, – перебил его Мартину, – что, если ты попросишь в банке миллиард на финансирование гнусных дел – нет проблем, но, если тебе надо десять долларов, чтобы не умереть с голоду, там тебе никто не подаст и цента. – И заключил с выражением недовольства, которое с некоторых пор не сходило с его физиономии. – И в банках тоже все сукины дети!
– Но это уму непостижимо! – горячился Швейк.
И рассказал о другом, столь же абсурдном эпизоде, случившимся с ним
однажды вечером, когда он пригласил миссис Хиллер на ужин в Чикен Инн в Мамаронеке. Он заказал себе ножку жаренного цыпленка, а официант принес ему курицу целиком.
– Но я заказывал только ножку, – объяснял Швейк официанту, – потому что сегодня вечером мне хотелось съесть чего-нибудь полегче. Кстати, принесите мне ещё один пакетик горчицы.
– За ещё один пакетик с вас полдоллара, – сказал официант.
Странно, подумал Швейк, в трактире У Чаши горчица бесплатная, как тарелки и салфетки.
– А что я буду делать с целой курицей? Мне достаточно только четвертой части.
– Съешьте то, что желаете, а остальное оставьте, – пожал плечами официант.
Швейк прикончил одну ножку, как и собирался, и полюбопытствовал у официанта, что будет с оставшимися тремя четвертями курицы. Оказалось, что он может забрать их с собой, чтобы съесть позже или просто выбросить на помойку. Поражённый Швейк попросил прокомментировать этот факт мистера МакНамару, который был, как всегда, лаконичен: здесь так принято! – сказал он. И пояснил, что для официанта, которого Швейк вынудил принести вторую порцию горчицы – это затрата рабочей силы, поскольку он делает одной ходкой больше, что стоит денег. Принести четверть курицы или всю курицу для него – одна и та же ходка. Больше того, отрезать от целой курицы любой кусок – тоже затрата рабочей силы. Иными словами, четверть курицы будет стоить больше целой курицы.
Надо же, что ни шаг, то доллар! А в трактире У чаши всё с точностью наоборот! Как бы то ни было, в чужом монастыре следует жить по его уставу.
На что Мартину отрезал сумрачно:
– В этом твоём монастыре одни сукины дети!
Короче говоря, рана, нанесенная ужином в Трокадеро, затянулась сама собой, без несостоявшегося займа в Чейз Манхеттен Банке. Швейк потуже затянул пояс, отложил на потом кое-какие траты, а главное, воспользовался помощью, решительно предложенной миссис Хиллер, отношения с которой с каждым днём становились всё сердечнее.
Ни пальто, ни свитер он не купил, как задумывал. Оба, и миссис Хиллер, и Швейк, обнаружили, что у него и у почившего в бозе лейтенанта Малкольма Хиллера практически одни и те же размеры, в результате чего Швейк получил доступ к обширному гардеробу лейтенанта. У них даже сложился своего рода ритуал, который повторялся всякий раз во всех деталях: Швейк останавливался на пороге бывшей комнаты Малкольма, а миссис Хиллер молча с замиранием сердца, будто она в церкви, подходила к комоду, выдвигала ящик, доставала оттуда какую-нибудь одну вещь, носки или рубашку, некоторое время держала её на вытянутых руках как предмет культа, и на реснице у неё повисала слеза. Затем, глубоко вздохнув, она поворачивалась, растягивая губы в улыбке, закрывала ящик ударом ляжки и протягивала вещь Швейку, приглашая его пройти в комнату и прикинуть, подойдет ли она ему. И в то время, как Швейк проделывал всё это, она делилась с ним чувствами, какие испытывала в этот момент:
– Это как положить еще один камень на могилу Малкольма… или бросить на его гроб еще одну горсть земли.
– Вы же говорили, что он погиб в Тихом океане, – сказал Швейк, услышав легенду в первый раз.
– Пропал без вести над Тихим океаном, – тихо поправила его миссис Хиллер.
У неё уже вошло в привычку при упоминании покойного мужа никогда не употреблять слова умер, а только пропал без вести.
Швейк, всего минуту назад закончивший примерку кардигана желто-канареечного цвета, возвёл глаза к небу.
– В таком случае, не исключено, что не сегодня-завтра он объявится, – вселял он надежду в сердце бедной вдовы.
И, заметив скептическую улыбку на губах миссис Хиллер, рассказал ей историю своего приятеля Яна Вазарика, фармацевта из Градеца Карлова, который после войны с русскими тоже был объявлен пропавшим без вести. А через восемь лет случайно нашёлся в Украине, правда под другой фамилией и женатый на очень красивой блондинке – полной противоположности его прежней жене, которая была страшной и занудливой, отчего в городке у неё было прозвище: Слабительное.
– Так что никогда не надо терять надежды, – подвёл итог Швейк.
Но миссис Хиллер уже полностью успокоилась. Культ погибшего супруга со временем основательно поблёк и лишь изредка проявлялся в виде формальной демонстрации преданности его памяти. Хотя миссис Хиллер всё ещё хранила верность зароку не выходить больше замуж, тем не менее, она начала оглядываться по сторонам, и нельзя исключить, что, внося свою фамилию в список граждан, готовых принять у себя беженцев, она, пусть подсознательно, надеялась на встречу с родственной душой. Приписка только не японец, добавленная ею в графу Примечания и возражения, была единственной уступкой памяти супруга, пропавшего без вести над Тихим океаном.
Появление Швейка сперва не произвело на неё особого впечатления. Хотя у него и были оттопыренные уши, совсем как у Кларка Гейбла, любимого актёра миссис Хиллер, но были они прилеплены к голове, абсолютно иной формы, с круглой, сияющей простодушием физиономией, возвышавшейся над коренастой, словно вырубленной топором, фигурой, с короткими толстыми руками, увенчанными мощными кулаками. Его вид мог бы напугать любого, не будь этих огромных, внушающих доверие голубых, с лёгкой поволокой, глаз, лучившихся спокойствием и доброжелательностью.
– Это даже неплохо, что он такой страшилище, – пошутила миссис Хиллер в разговоре с подругой. – Будь он был красавцем, как мой Малкольм, не знаю, как долго я могла бы сопротивляться ему!
Однако Швейк обладал собственными достоинствами: он был очень любезен, всегда обращаясь к ней с лёгким поклоном; сопровождая её в супермаркет, открывал ей дверь и уступал дорогу; на обледеневшем тротуаре подавал ей руку; когда она приглашала его на ужин или когда он приглашал её в Чикен Инн или в Макдональдс, отодвигал стул от стола, чтобы ей было удобно сесть, говорил позволите, когда наливал ей вино; по вечерам в пятницу всегда возвращался домой с букетиком; а однажды, когда они ехали в Нью Йорк и оказались в вагоне рядом с парой матерившихся молодчиков, он призвал их к порядку, сказав сурово: следите за речью, здесь, между прочим, дама! Все это давало ей возможность чувствовать себя гранд-дамой, а также понять, в чём состоит отличие истинного джентльмена от американского мужчины, который такими мелочами вообще не заморачивается.
Подобное галантное поведение Швейка явилось пропуском, позволившим ему постепенно проникнуть в безмятежную вселенную миссис Хиллер. Или точнее, его туда впустили, как только миссис Хиллер стало ясно, что его поведение, как всё, что он делал, не таило в себе никакой задней мысли, составляя суть его характера, диктовавшего обходительность со всеми. Не сказать, что миссис Хиллер он не нравился. Она, скорее, даже находила некую приятность в его слегка излишних, расплывшихся формах. Но, прежде всего, ей нравились его волосы, густые и блестящие, как у юноши.
Миссис Хиллер умела быть элегантной, особенно по вечерам, даже если и собиралась провести вечер дома всего лишь наедине с телевизором. Неоднократно, возвращаясь поздно после ужина в компании своих приятелей, Швейк заставал её сидящей перед экраном либо в её любимом чёрном длинном, до пят, халате с кружевами, либо в розовом беби-долле. В последнем случае миссис Хиллер непременно взвизгивала, предупреждая его, кстати, всегда с некоторым запозданием, чтобы он, ради бога, не входил в комнату, и убегала что-нибудь накинуть. Не сделала она этого только однажды, задремав перед телевизором, и Швейк какое-то время любовался картиной, с видом знатока оценивая чуть скрещенные ноги, слегка приоткрытые губы, позволявшие видеть белоснежные зубы, аккуратно подкрашенное веко, (второе было скрыто спадающей прядью волос), и свежим гримом, который казался нанесённым совсем недавно. Налюбовавшись, он выключил телевизор, при этом миссис Хиллер издала едва слышный стон, но не проснулась. Швейк на секунду замер, потом поднялся наверх, взял большое пуховое одеяло, которое нашёл в своём шкафу, заботливо укрыл им миссис Хиллер и со спокойной душой отправился спать.
Следует добавить, что миссис Хиллер очень быстро проснулась, ибо минут через десять Швейк услышал, как она поднимается к себе в спальню.
Последний камень на могилу Малкольма лёг в феврале той же зимы. Была суббота, и троица друзей затащила Швейка на просмотр старого французского фильма, который уже некоторое время бойкотировался в Америке. Назывался он Дьявол в теле и рассказывал об истории женщины, муж которой был на фронте, а она стала спать с мальчишкой. Сцена, когда герои целуются на фоне горящего камина, явилась эффектной кульминацией: в момент поцелуя кинокамера поворачивалась к камину, и кадр заполняло пламя, разгоравшееся со всё большей силой. Зигфрид была потрясена. Панятник процедил, что кинокамере лучше было бы оставаться там, где была. А Мартину прокомментировал: Это намёк, – и добавил что-то по-румынски, отказавшись перевести, что.
Швейк вернулся домой чуть позже обычного и нашёл миссис Хиллер в новом чёрном халате китайского стиля. Гостиная была наполнена терпким ароматом благовоний, а на столе стояла бутылка шампанского. Миссис Хиллер, улыбаясь, объяснила, что сегодня у неё день рождения, и она купила шампанское, чтобы отпраздновать это событие вместе с ним.
– Дьявол меня побери! – вскликнул Швейк. – А я с пустыми руками! Это непростительно!
– Но вы могли не знать, что у меня день рождения! – ещё шире улыбнулась миссис Хиллер.
– У каждого из нас есть день рождения, —запротестовал Швейк. – Я должен был сообразить, что такое могло случиться и с вами!
Он уже собрался выбежать из дома, чтобы во что бы то ни стало, пусть даже на краю света, но найти какой-нибудь подарок, или хотя бы букет цветов. Но миссис Хиллер успела закрыть дверь на ключ, который с озорным видом спрятала в бюстгальтер как в самое надёжное и недоступное место.
Они выпили за её день рождения, потом миссис Хиллер поставила на стол яблочный пирог, они съели его и снова выпили. Опустошили одну бутылку, затем и вторую, которая ждала своего часа в холодильнике. Атмосфера сделалась совершенно задушевной, и в какой-то момент мистер Швейк и миссис Хиллер, не сговариваясь, встали из-за стола и вместе поднялись по лестнице в её полную ароматов спальню.
Ключ упал на пол, но время бежать за цветами было безнадёжно упущено. Вероятно, миссис Хиллер желала бы большего романтизма, тогда как Швейк, оставаясь, как обычно, воспитанным и любезным, был настроен более игриво, расцвечивая то, что происходило между ними, остроумными репликами и весёлыми анекдотами.
Тем не менее это был позитивный опыт для обоих, отвечая долго скрываемым латентным потребностям. И когда в четыре часа утра Швейк с перекинутыми через руку брюками и пиджаком, поклонившись и вежливо поблагодарив миссис Хиллер, расстался с ней и возвращался в свою комнату, чтобы воспользоваться несколькими часами заслуженного отдыха, он с удовлетворением думал, что их маленькая интимная проблема разрешилась самым счастливым образом.
То же самое думала и она.
IX bis Инструкция для читателя
Первый год в Америке прошёл для Швейка спокойно, без особых трудностей, связанных с адаптацией.
Здесь мы сделаем паузу в повествовании о его жизни. Но если кому-то не терпится узнать о сильнейшей деструктивной роли, которую нашему герою довелось сыграть в жизни Соединённых Штатов Америки во второй половине ХХ-го века, то он может сразу же перескочить к главе XV, где как раз и идёт речь о фатальном событии, означившим радикальный поворот в судьбе Швейка. С него и возобновится прерванное здесь повествование. Тот же, кто не очень торопится, может воспользоваться данной паузой, чтобы прочесть о событиях менее значимых, как-то: о президентских выборах 1956 года, к которым наш герой так же имел некоторое отношение, о сделанном ему коммерческом предложении, и о несчастной любви мистера Мартину и мисс Зигфрид, свидетелем которой отчасти стал Швейк.
Рисуя на этих страницах панораму истории Соединённых Штатов тех лет, автор пытается следовать примеру великих прозаиков XIX века (от Мадзони до Виктора Гюго и Льва Толстого), вставлявших порой в свои романы целые главы, содержащие историческую информацию, которые, впрочем, читатели чаще всего лишь пробегали глазами по диагонали или вообще пропускали.
Итак, для тех, у кого нет ни времени, ни желания ознакомиться с предлагаемой исторической информацией, повторное приглашение перепрыгнуть сразу к главе XV.
X Выборы 1956 года
На исторических выборах в декабре 1956 года за пост президента боролись республиканец Дуайт Эйзенхауэр, шедший на второй срок, и кандидат от демократической партии Эдлай Стивенсон. Швейк с интересом следил за процессом и в определённом смысле участвовал в нем, от души развлекаясь и открывая глаза на многое. Ведь до этого он и понятия не имел о том, что такое свободные политические выборы. Посмотрев сразу же после мультика из жизни Тома и Джерри документальный фильм, посвящённый предыдущим выборам, в которых эти два политика уже встречались лицом к лицу, Швейк с изумлением увидел, как проигравший (Стивенсон) поздравляет победителя (Эйзенхауэра), а тот, в свою очередь, благодарит соперника за благородство и от всей души желает ему победить в следующий раз. Совсем наоборот поступали, например, не только Сталин с Троцким, но и другие позднейшие политики в странах за железным занавесом, пусть даже он существовал в виде немногих мотков колючей проволоки. В России, Венгрии, Чехословакии, Польше… в общем, во всех коммунистических странах победители не рассыпались в комплиментах побеждённым – последних ждала незавидная участь, как это случилось с Берия, Масариком, Клементисом, и как это происходило именно в эти дни с Надем в Венгрии. Многие из проигравших были позже реабилитированы, но так и не смогли порадоваться этому, поскольку в своё время были уничтожены. Поэтому нечего было удивляться тому, что мало кто рвался принимать участие в таких выборах, соревнуясь с выдвиженцем власти!
В Америке атмосфера выборов была абсолютно иной, напомив Швейку сельский праздник, народное гуляние, где даже такие жизненно важные вещи, как политика и экономика, мир и война, казались элементами весёлой игры. Шумные пропагандистские мероприятия с мажоретками, джазовыми оркестрами, красотками в коротких юбочках, раздающими бумажные шапочки с фотографиями Стивенсона или значки с надписью Я люблю Айка!, как ласково Америка называла Эйзенхауэра, привлекали толпы народа. В такой жизнерадостной и доброжелательной обстановке забывались даже обычные расовые проблемы: кандидаты напоказ ели пиццу в Литл Итали и ласточкины гнезда в Чайна тауне, танцевали чардаш в Венгерской семье, говорили мерде11
Дерьмо (фр.) – Здесь и дальше примечания переводчика.
[Закрыть], выступая во французских коммюнити и, обращаясь к неграм, уверяли, что без них Соединённые Штаты никогда не стали бы тем, чем стали. Короче говоря, на всю катушку использовали ситуацию, когда все, действительно, чувствовали себя братьями и сёстрами в объятьях большой мамы Америки, какой видел её отец Родригес.
Но больше всего Швейку понравилось то, что каждый мог голосовать, как хочет, реально веря, что именно его голос в силах что-то решить.
– В этом и состоит смысл демократии: делать не то, что хочет тот, кто сильнее, важнее или мудрее, пусть даже он и прав, а то, что решает сделать большинство! А оно может принять самое глупое решение! – объяснил ему отец Родригес.
– А что будет, если при подсчёте голосов республиканцы и демократы получат поровну? – спросил Швейк.
– Такого просто не может быть, – ответил отец Родригес. – Это было бы чудом!
– Никогда нельзя ничего исключать, и чуда тоже, – возразил Швейк. – У моего приятеля Франтишка Чорника, винодела из Нусле, был отец, глубокий старик, который в один прекрасный день взял и умер. Его положили в красивый дубовый гроб и утром уже было собрались приколотить крышку, как вдруг старый Чорник громко вздохнул, открыл глаза и попытался сесть.
– Статистически подобное невозможно, – заметил отец Родригес. – То, о чём вы рассказали, скорее всего, каталепсия в чистом виде.
– Оставим в стороне эти премудрости, – спокойно продолжал Швейк. – И предположим, что за мгновение до того, как старый Чорник очнулся, мимо прошёл кто-то, кто, быть может, в шутку сказал ему: Чорник, встань и иди. И тот попытался сделать это. И что бы тогда закричали все в таком случае? Чудо! Вот я и говорю: случай, когда человек впадает в каталепсию, – редкий случай, как редки случаи, когда кто-то пытается шутить в присутствии пребывающей в трауре семьи. Так что внезапное совпадение этих двух событий вряд ли статистически возможно. И тем не менее, такое случилось же! Я имею в виду Воскрешение Лазаря, которое всеми признанно чудом!
У отца Родригеса голова пошла кругом, как это бывало со многими, кто слушал рассказы Швейка. Тряхнув ею, чтобы привести мысли в порядок, отец Родригес сделал попытку прекратить беседу, подведя итог:
– В истории американских выборов такого никогда не случалось. Всегда у одной из сторон было больше голосов, и даже одного голоса достаточно, чтобы победить.
Пересказ этой беседы мистеру Мартину вызвал у последнего лишь кривую усмешку.
– Превосходно! – саркастически заявил он. – Это значит, что когда разницу составляет всего один голос, он один всё и решает! Как царь, Людовик XIV или Сталин! Какая же это, к чёрту, демократия! Это самая что ни на есть настоящая диктатура одного!
– Ну тут ты перегнул, – возразил Швейк. – Диктатор может быть преступником, как Гитлер или Сталин, тогда как при демократии решающий голос может принадлежать хорошему и честному человеку.
– Пусть так, но мне это не нравится! – фыркнул Мартину. – Мне не нравится, что какой-то один-единственный тип может решить, кому быть президентом, Эйзенхауэру или Стивенсону, и направить Америку в ту или иную сторону.
– Но этим типом можешь оказаться ты!
– Ещё чего! Взять на себя такую ответственность! Ну уж нет!
– Но ты же никогда не узнаешь, что всё решил точно ты, – настаивал на своём Швейк. – Невозможно ведь узнать, твой ли голос был последним или чей-то другой из множества голосовавших!
Мартину пожал плечами и пробормотал что-то по-румынски. Швейк уже начал привыкать к этой его особенности. С некоторых пор Мартину частенько впадал в чёрную меланхолию, говорил гадости обо всём и вся, со всеми ссорился, а однажды вдруг зло обрушился на Америку, заявив, что она вовсе не рай земной. Пусть даже он в чём-то и был прав, но говорить о стране таким образом было явно несправедливо. Мартину слегка приударял за Зигфрид и, казалось, она была вовсе не против его ухаживаний, так что Швейк терялся в догадках, что могло послужить причиной мизантропии у его приятеля.
В целом, повторяю, избирательная компания протекала в обстановке праздничности и беззаботности, чему также способствовала благоприятно складывающаяся международная обстановка. Правда, в самом начале года Америка пережила момент ужасного смятения, когда новый хозяин Кремля Никита Хрущёв публично осудил преступления, совершенные Сталиным, отчего у всех создалось впечатление, что Советский Союз, раскаявшись в своём коммунистическом прошлом, решил вернуться на правильный путь. Это нагнало паники на многих американцев, которые теперь уже и не знали, продолжать считать русских своими врагами или нет. Сильнее всего напугалась тяжёлая промышленность, не устававшая изобретать и производить всё более дорогостоящее и убойное вооружение. Теперь она рисковала остаться со всем этим на бобах, без заказов и с неизбежным увольнением, бог знает, какого количества рабочих. Но, к счастью для неё, произошло восстание в Венгрии, и между октябрём и ноябрём русские ввели танки в Будапешт, арестовали и подвергли пыткам Надя, посадив на его место Кадара, которого арестовали и подвергли пытками годом раньше, и тем самым продемонстрировали всему миру, что коммунистическая угроза как была, так и остаётся коммунистической угрозой, и необходимо сохранять прежнюю бдительность. Охваченная энтузиазмом Америка вздохнула свободно, промышленность расправила плечи, и больше никто не заводил речи ни о мире, ни о безработице.
Мало кто из обитателей Мамаронека толком понимал, что происходит в Европе, и они обращались к Швейку с просьбой прояснить им ситуацию в Венгрии. Швейк прояснял, часто после долгого раздумья, тщательно подбирая слова, чем производил впечатление мыслителя, тонко разбирающегося в европейских реалиях (я из Чехословакии, а Венгрия – это совсем другое дело). Короткое интервью с ним было опубликовано в Мамаронек Тайм:
– Вы в курсе ситуации с Венгерией, мистер Швейк?
– Конечно. Она граничит с Чехословакией и Австрией.
– В этом есть что-то особенное? Если да, то что?
– Не просто особенное, а я бы даже сказал, уникальное. Ни о каком другом государстве нельзя сказать, что оно граничит одновременно с Чехословакией и Австрией. Достаточно посмотреть на географическую карту.
– Если прибегать к метафоре, то в каком месте географической карты современного мира находится Венгрия?
– Это зависит от того, кто рисует географические карты. Однажды я видел русскую карту: там в центре был Советский Союз, а Венгрия – внизу слева. Уверен, что на французских картах Венгрия будет находиться с противоположной стороны.
– А венгры, вероятно, рисуют Венгрию в центре, где восток справа, а запад слева?
– Наверняка. С Польшей на севере и Югославией на юге.
– Позиция довольно уязвимая, вам не кажется?
– Возможно. С другой стороны, так было всегда.
– Значит ли это, что Ялта не внесла значительных изменений в географию?
– Видите ли, география есть география, а географические карты – всего лишь географические карты.
– Очень интересное соображение, мистер Швейк! Благодарю вас за интервью.
Известность и популярность Швейка взлетели до небес после визита в Мамаронек президента Эйзенхауэра, который тот нанёс в один из первых дней своей электоральной кампании. Тогда у действующих президентов ещё не было оравы личных телохранителей и непреодолимой службы охраны, ставших обязательными несколькими годами позже, и граждане Мамаронека могли видеть собственными глазами, как Швейк, сияя широкой улыбкой, подошёл к Эйзенхауэру и протянул ему руку, чтобы поздороваться, как здороваются со старыми знакомыми. Эйзенхауэр, подкупленный уверенностью, с какой Швейк поспешил к нему навстречу, изобразил радостное удивление, какое появляется на лице человека, когда к нему подходит некто, с кем он, видимо, знаком, но совершенно не помнит, кто он такой. Эйзенхауэр быстро порылся в памяти, пытаясь вспомнить, где он мог видеть эту добродушную физиономию. В мозгу всплыло одно лишь лицо Хрущёва, но он тотчас отбросил гипотезу, что это он и есть. Скорее всего, это был один из его солдат, с кем он освобождал Европу. Как бы то ни было, он крепко пожал руку Швейка, ещё и несколько раз энергично встряхнув её.
– Добрый день, – сказал Швейк. – Я знаю, что вы собирались приехать, чтобы встретиться с нами, когда мы приплыли…
– Oh well, yes! – широко улыбаясь, ответил Эйзенхауэр.
– Но капитан сказал нам, что вас задержали в Вашингтоне важные дела…
– Oh well, yes! – ответил Эйзенхауэр.
– Некоторое время назад я даже собирался написать вам по поводу займа, который попросил у банка…
– Oh well, yes! – ответил Эйзенхауэр
– Но потом всё обошлось. Ладно, не буду больше отнимать у вас время, представляю, как сильно вы сейчас заняты…
– Oh well, yes! – ответил Эйзенхауэр, улыбаясь ещё шире.
– Кстати, большое спасибо за книгу, – и Швейк, снова протянув Эйзенхауэру руку, которую тот снова энергично пожал, вернулся в толпу, где его ждала миссис Хиллер.
– Симпатичный мужик этот Эйзенхауэр, – сообщил ей Швейк. – Ничего не забыл! Все вспомнил!
Ещё больший успех ждал Швейка в Спортинг Клаб Мамаронека, куда Лига в защиту свободного мира пригласила его для участия в дебатах на тему От Праги до Мамаронека: выбор свободы. Швейк охотно согласился и даже подготовился, дважды посетив библиотеку и один раз чехословацкое консульство, чтобы собрать побольше информации о политических заключённых и методах работы органов государственной безопасности. Однако в консульстве он встретил одних лишь грубиянов, которые в самой хамской форме отказались общаться с ним, несмотря на то, что он старался быть предельно вежливым.
В субботу вечером огромный зал Спортинг Клаб был набит под завязку. В первом ряду сидели миссис Хиллер, мистер МакНамара и отец Родригес. Ведущий, профессор МакКарти, сразу же предоставил слово Швейку. Швейк достал из кармана тезисы подготовленного выступления и стал рассказывать о жутких ситуациях, тех, в которых побывал сам, и о тех, что пережили его знакомые, о свирепом голоде, о полном отсутствии свободы слова, свободы мысли и собраний, о внезапной гибели людей во сне или под колёсами автомобилей. Подробно описал жуткие допросы третьей степени и пытки, которым подвергаются политические заключённые в застенках тайной полиции в замке в Градчанах либо в секретных лагерях. Слушатели были до глубины души потрясены не только содержанием рассказанного, но и тем, с какой научной беспристрастностью Швейк описывал все эти ужасы. После того, как с одной женщиной случился обморок и расплакался какой-то ребёнок, ведущий попросил Швейка на этом закончить, поскольку и так всем уже было ясно, из какого ада он сбежал. По правде говоря, у Швейка в запасе было ещё немало того, что он собирался озвучить, например, то, как пришли русские и выгнали из страны ненавистных немцев, или… Но он не настаивал, и ведущий перешёл к обсуждению выступления и вопросам из зала.
Дебаты проходили очень живо. Позже профессор МакКарти, и не он один, подчеркнёт восхищение истинно старо-европейской выдержкой и спокойствием, с какими Швейк отвечал на вопросы, предваряя ответ иногда коротким, иногда долгим раздумьем, проявляя порой тонкий юмор или демонстрируя глубокую афористическую мудрость, с образчиком которой мы уже ознакомились в интервью корреспонденту Мамаронек Таймс.
Скажем, зал очень высоко оценил юмор, с каким Швейк ответил на вопрос о коммунистической заразе, распространившейся среди населения его страны.
– От заразы я спасался, – сказал он, – одеваясь соответствующим образом и стараясь реже выходить из дома, особенно, когда погода ощутимо портилась. И я никогда не переступал порога ни одной больницы, потому что ещё неизвестно, выйдешь ли оттуда живым.
Едва стихли аплодисменты, с места вскочил какой-то молодой человек и, выдав длинную тираду по поводу опасности идеологической заразы, задал вопрос, который Швейк толком не понял, и вместо ответа проинформировал, что у себя на родине он был объявлен идиотом. На экран сразу же вывели документ, который Швейк всегда носил с собой и текст которого любезно перевёл.
Затем встал высокий худой господин с козлиной бородкой, в пенсне, и с мефистофельской улыбкой задал Швейку вопрос, явно в осуждение чехословацкого режима:
– Господин Швейк, и что, вы на самом деле ощущаете себя идиотом?
– Должен признаться, что нет, – ответил Швейк, – но думаю, вряд ли кто-то на самом деле чувствует себя тем, кем видят его другие.
И он припомнил случай с мельником Йозефом Базетичем из Протовина, которого все без исключения знали, как первого рогоносца во всей Чехословакии, о чём он сам не имел абсолютно никакого понятия. И когда однажды один его друг сказал это ему прямо в глаза, он так рассвирепел, что бросился на того с палкой, крича: Я тебя убью! К счастью для друга, он промахнулся, а вот друг нет: защищаясь, он так стукнул Базетича, что тот скончался на месте.
Тут профессор МакКарти привлёк внимание собравшихся к высказанной Швейком сентенции: вряд ли кто-то на самом деле чувствует себя тем, кем видят его другие, которую тут же записал на классной доске, вслед за чем привёл несколько коротких цитат из Святого Фомы Аквинского, Шопенгауэра и Пиранделло.
Затем поднялась девушка в куртке армейского образца и долго-долго говорила о современном искусстве, понося социалистический реализм и порочную устаревшую манеру рисовать вещи такими, какими они являются. Поскольку её выступление слишком затянулось, и публика уже начала проявлять нетерпение, МакКарти попросил девушку закруглиться и сформулировать, наконец, свой вопрос. Девушка ответила, что она ещё не все сказала, но пошла навстречу ведущему.
– Ладно, – проговорила она, – постараюсь обобщить вопрос, на который хотела бы получить честный ответ: может ли чехословацкий художник нарисовать человека не с головой и ногами, как этого требует социалистический реализм, а, например, в форме куба или дерева?
В публике раздались смешки, шиканье и возгласы недовольства. Швейк надолго задумался и, предупредив, что в живописи разбирается очень слабо, на вопрос ответил утвердительно, уточнив, однако, что, если художник нарисует человека в виде куба или дерева, все в Чехословакии воспримут его именно как куб или дерево, но не как человека. И тут же поинтересовался у девушки, знает ли она картину Влтава на закате. Девушка, явно сконфуженная, пробормотала нет под ехидную реакцию присутствующих, которым она явно не понравилась.
– Так вот, – продолжил Швейк, – на этой картине полным-полно деревьев, но, если художник сподобился бы заявить, что это у него такие люди, ему бы точно пришлось сменить профессию.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?