Читать книгу "Каникулы в «Ландышах»"

– Не могу это представить. Концерт в сороковом, блокада, Ладога… И вот это. – Он делает широкий жест рукой, охватывая и звезды, и темные силуэты дач. – Как два разных мира. И они в одной жизни, – пробормотал Рад.

Есения тяжело вздохнула:

– Так и есть. Два разных мира. Один в памяти бабы Кати, другой – здесь. – Она резко остановилась. – А ведь могло бы и не быть. Ни этого, ни нас. Если бы они тогда… ну, фашисты… если бы победили. Мы бы сейчас по этой тропинке не шли. – Есения обернулась к парню, в ее глазах сверкнула злоба. – Не было бы ни нас, ни бабушки, ни твоего мотоцикла. Пустота.

Они стоят под огромным звездным небом. Бесконечно печальным – свидетелем слишком многих утрат.

– Чего ты бесишься? – Рад приблизился к Есении, заведясь от ее раздражения. Он совсем не понимал эту девушку. То равнодушная, то спокойная, либо как спичка – щелк, и полыхает.

Напряжение между ними нарушает ее тяжелое дыхание. На лбу выступила испарина, а зрачки серых глаз пульсировали.

– Эй… – только и успел вымолвить Рад, подхватывая девушку на руки и вместе с ней оседая на пыльную тропу.

– Счас… пройдет… – прохрипела она, открывая и закрывая глаза, делая глубокие вдохи, пока Рад крепко, но бережно сжимал ее в своих объятьях.

Есения откинулась ему на грудь, и он почувствовал, как вспотел ее затылок, девушку трясло.

Поднявшись с земли, Рад вместе с Есей быстро зашагал в сторону колодца у дома Рогнеды Харитоновны. Опустил девушку на скамью, вытащил из-под крышки ведро, к счастью, с остатками воды и, смочив ладони в ней, приложил ко лбу и шее Есении. Так продолжалось, пока ведро не опустело, а Еся не перестала тяжело дышать.

Рад присел перед ней на корточки и нежно взял за запястье:

– Приступ тревоги, верно? – Хотя доктор из штатов к которому его водил отец назвал это панической атакой.

Есения нехотя кивнула.

– Деревенская барышня оказалась аристократичной особой. Хорошо, обошлось без обморока, – с теплотой в голосе отметил парень.

– Каждый раз, когда ухожу от Катерины Петровны, понимаю, что каждый такой день – для нее последний. И их все меньше. Скоро не останется никого, кто помнит тот лед, голод, бомбоубежища. И вся правда, боль… она просто умрет вместе с ними. И останутся только учебники. Да и те… перепишут, – забормотала Есения, опустив голову и стараясь сморгнуть слезы, чтобы Рад их не увидел, но руки не отнимает, ощущая исходящее от парня тепло.

– Но ты же помнишь. Ты слышала ее истории, и я.

– Это не то. Я знаю истории. А она… она помнит запах. Вкус того хлеба. Звук сирен. Этого не передать словами. – Еся замолкает, а потом добавляет уже совсем тихо, больше для себя: – И скоро ее не станет. И этот дом опустеет. И ее тишина станет… просто тишиной. Война для них не закончилась в сорок пятом. Она всегда с ними. И единственное, что мы можем сделать… это слушать. Пока есть, кого слушать.

Оба молчали, одновременно представляя образы замерзшей Ладоги, бредущих в поисках спасения людей, девушку… Катю.

Они снова идут, очень медленно, пока не доходят до калитки дома Есении.

Девушка не сразу заходит к себе во дворик, а стоит и долго смотрит на темный силуэт спящей деревни. Затем пытается высвободить запястье из руки Милорада, но тот не отпускает. Притягивает к себе, возвышаясь над Есей, и говорит:

– Пойдем-ка, тебе нужно кое-что попробовать…

Они стояли перед его мотоциклом «Кавасаки». Один из первых спортбайков, попавших в Россию после падения железного занавеса. Обтекаемый, как космический корабль, с агрессивно наклоненной фарой и зеркалами, похожими на крылья стрекозы. Зелено-черная расцветка с фирменными молниями Ninja по бокам делала его заметным даже в пыльной деревне. Хромированные выхлопные трубы, узкий силуэт и низкий руль – все в этом мотоцикле кричало о скорости.

– Я достал его почти чудом. Мотоцикл пригнали из Германии, а отец, вечно занятый своими делами, даже не сразу заметил покупку, а когда увидел – только сказал: «Хоть не “Урал».

Есения недоуменно хлопала ресницами, не до конца понимая, зачем ей об этом рассказывают.

«Решил отвлечь? Утешить?» – подумала она, чувствуя нечто странное внутри, будто в животе появилась приятная легкость.

Когда Рад обычно заводил двигатель, четырехцилиндровый мотор в 599 кубиков рычал на холостых, а при разгоне переходил в пронзительный вой. Первая передача – и резина вгрызалась в грунтовку, подбрасывая мелкие камни. Ветер бил в лицо, вырывал джинсы из голенищ берц, заставлял сердце колотиться от волнения.

Он любил резко газовать на поворотах, чувствуя, как мотоцикл кренится, а сам Рад почти касается асфальта коленом. Но главное – это ощущение свободы. На «Ниндзя» Рад мчался не просто по дороге, а сквозь время, оставляя позади и дорожную пыль, и отцовские упреки, все те условности, которые давили на него. И когда стрелка тахометра зашкаливала, Рад чувствовал себя не хрупким человеком, а настоящей птицей.

Милорад осторожно вывел байк из-под навеса Марины Харитоновны через калитку и на указанную Есей дорогу, где их не увидят и уж тем более не услышат.

Мотоцикл, как разъяренный шершень, сорвался с места, увозя в ночь двух наездников. Выписывая зигзаги по накатанной дороге.

Еся вцепилась в плечи Рада, чувствуя, как прохладный ветер бьет в лицо, забирается под одежду, треплет косу.

– Ты куда гонишь?! – крикнула она прямо в ухо, но голос утонул в реве двигателя.

Рад только усмехнулся, не снижая скорости.

Поле вдоль дороги превратилось в черное пятно, а они – единственный луч света в этой темноте.

Есения теснее прижалась к спине Рада, уткнулась носом, чувствуя запах нагретой после солнца кожи и тонкий древесный аромат, исходящий от мужской футболки.

– Сбавь скорость, дурак! – снова крикнула она, но уже смеясь.

Рад наклонился к рулю, и мотоцикл рванул вперед, подбрасывая их на кочках. Еся вскрикнула, вцепившись в парня еще крепче.

Ветер свистел в ушах, вырывал слезы из глаз, но она не хотела, чтобы это прекращалось.

– Держись! – наконец крикнул Рад, и она почувствовала, как он отпускает руль одной рукой, чтобы поймать ее ладонь и прижать к своему животу.

И в этот момент она ощутила не просто езду, а полет. Над полем, пропахшем травой, над сонной деревней.

А потом Милорад резко затормозил, подняв тучи пыли.

– Испугалась? – спросил он, искоса взглянув на девушку.

Еся, все еще дрожа от адреналина, слабо ударила его по плечу.

– Идиот! – ее глаза горели от радости.

Милорад свернул с тропы, направив «Кавасаки» в боковую колею, ведущую в темное поле. Шум двигателя казался кощунственным в этой всепоглощающей тишине, поэтому он заглушил его как можно скорее, закатив железного коня за огромный стог сена.

Воздух был теплым. Есения скинула сандалии и опустилась на нескошенный край поля, на мягкую, душистую постель из травы. Милорад лег рядом.

Трава, примятая их телами, выпустила в ночь еще более густой, пьянящий аромат клевера. Над ними раскинулся черный бархатный купол, проткнутый мириадами звезд. Млечный Путь был не дымкой, а настоящей рекой, разлившейся по небу.

Они молчали. Все слова, даже самые важные, казались сейчас ненужными и грубыми. Разговор у дома Катерины Петровны позабылся, растворившись в былой скорости гонки. Теперь они просто дышали этим миром, который кто-то когда-то отстоял для них.

Милорад чувствовал тепло Есении. Он искал ее руку и нашел – пальцы сплелись сами собой, легко и естественно. Ладонь к ладони. Плечом к плечу.

Он смотрел в бездну над головой и думал о другой, той, что поглотила его мать.

Дыхание Есении выровнялось. Напряжение последних часов наконец отпустило, и, расслабившись, она погрузилась в сон.

Милорад желал продлить этот миг, но боялся потревожить девушку. Осторожно привстав, он склонился над ней, убрал кончиками пальцев светлые пряди с гладкого лба и аккуратно провел по острой скуле Есении.

Усталость дня наконец-то сковала его собственное тело, и, завалившись набок, положив ладонь на запястье Есении, он крепко уснул.

Ночь накрыла их своим темным, милосердным крылом, даря покой.

Глава 3

1980 г.

Воздух в Магадане был особенный. Он пах морской сыростью, пылью от грузовиков на Колымской трассе, дымком от печных труб двухэтажных бараков и сладковатым, пьянящим ароматом «Балтики 9» из открытых окон общежитий. Но главным был запах безнадеги и денег. Денег, которые текли здесь рекой, но мимо большинства жителей. Обычные люди – слесари, водители, продавщицы – выживали как могли. Работали на рыбзаводах за копейки, разгружали вагоны, воровали уголь из котельных, меняли на толкучке на банки болгарских помидоров, на катушки ниток или пару зимних перчаток. Зарплату на северах платили хорошую, «полярку», но купить на нее было нечего. Особенно под конец «сухого закона», который здесь, на краю земли, восприняли как личное оскорбление и вызов.

Александр был среднего роста, жилистый, с добрыми карими глазами, чей взгляд умел и расположить к себе, и припугнуть. Волосы темные, всегда аккуратно зачесаны назад. От него пахло не дешевым одеколоном, как от многих, а едва уловимым ароматом импортного лосьона после бритья, который ему раздобыл Манкевич.

Александр работал в баре «Приморский».

Здесь пахло дорогим (по тем меркам) парфюмом, жареным мясом с дымком, сигарами «Дружба» и сладким ликером «Шартрез». Зеркальные стены, приглушенный свет, барная стена из темного дерева. Клиентура – пестрая смесь: цеховики в пиджаках из польской плащевки, «авторитеты» в малиновых блейзерах с золотыми перстнями-«печатками», усталые чиновники и военные.

Выпивка здесь была иная. Не «Русская вода», а армянский коньяк, грузинские вина «Киндзмараули» и «Хванчкара», болгарская «Сливова», а для избранных – то, что привозили из-за бугра. Именно здесь Александр научился отличать «Баллантайнс» от «Джонни Уокера» и готовил коктейли по наитию: водка с соком морошки, коньяк с сиропом шиповника. Звяканье бокалов, тихий гул разговоров, шелест купюр – вот мелодия его вечеров. Чаевые – 20 или 50 – копеек он бросал в высокую хрустальную рюмку, стоявшую под стойкой. Рубль был большой удачей.

Именно здесь, натирая бокалы до кристального блеска, он и познакомился с Михаилом Манкевичем. Тот был как из другого мира – в качественном летном кителе без погон, с хорошими манерами и спокойным, все понимающим взглядом пилота. Он пил виски со льдом и рассказывал о Риге, Вене, Москве, став для Александра кладезем полезной информации. Их дружба, скрепленная бельгийским шоколадом для Алевтины, кубиком Рубика для маленького Милорада и бутылкой того самого виски для Саши, стала первой ступенькой светлого будущего магаданского бармена.

А пока Михаил летал, Саша зарабатывал на жизнь, получая от друга-пилота посылки, то с джинсами «Монтана» для жены, фирменными кедами для сына или невероятную, красно-коричневую кожаную куртку для него самого из Венгрии – мягкую, как масло, с тиснением на спине.

Петя, его друг и напарник по бару, был полной противоположностью Александра – высокий, рыхловатый, с добрым, простодушным лицом и светлыми пшеничными волосами. Он смеялся громко и заразительно, а в его кармане всегда находилась замусоленная колода карт для «пьяницы» или пачка сигарет «Ява». Он доверял Сашиной интуиции и его умению договариваться.

Их талоны на «Русскую воду» – бледно-голубые бумажки с водяными знаками – были дороже денег. Сам процесс «отоваривания» напоминал спецоперацию. Тяжелые ящики с звенящим стеклом, замотанные в старые одеяла, грузились в багажник вечно глохнущей «Волги». Запах был специфический – едкий спиртовой перегар, смешанный с ароматом картонных коробок и типографской краски.

Тканевые мешки из-под крупы, в которых они развозили бутылки, были их главным инструментом. Они не привлекали внимания милиции, которая на дорогах искала именно ящики. Бутылки, завернутые в газеты «Магаданская правда», мягко позвякивали на ухабах. Точки сбыта были разными: у ТЦ «Гагарин» дежурили «неприметные бабульки» в стеганых ватных пальто и платках, с огромными авоськами. Они брали у мужчин по две-три бутылки и быстро прятали товар в недра сумок. В поселке Ола Сашу с Петей всегда ждали знакомые женщины – жены геологов и водителей. Здесь водка была валютой – ею расплачивались за починку сапог, за помощь по хозяйству, за молчание.

После водки они с Петей принялись за торговлю рыбой и икрой, но, помотавшись пару-тройку раз по слишком длинному маршруту, с перелетами, пересадками: Магадан – Москва – Украина – Румыния – Венгрия – Болгария, они с Петей переключились на автозапчасти (по совету Манкевича, который свел его со своими товарищами Виктором Шапкой и Дамиром Керитовым). Маршрут стал короче, но куда опаснее, и после одного случая Александр поклялся как самому себе, так и Алевтине, что завязывает с торговлей.

Судьба занесла их в Ульяновск.

Гостиница «Венец» была не просто точкой на карте, а монументом советской эпохи – массивным, неуютным, пропахшим насквозь тоской командировок. Свет в лобби был желтым и тусклым, он выхватывал из полумрака потрескавшийся мрамор пола и потертый красный бархат диванов. Воздух был густой, спертый – коктейль из запахов дешевого табака «Примы», хлорки для мытья полов и безнадежной казенщины.

За стойкой администратора, отгороженной от мира толстым стеклом с прорезью, сидела женщина с лицом, на котором застыла вечная усталость. Выдавая ключи – тяжелые, литые, с бляхой-номерком, – она без всякой эмоции, словно заученную мантру, произнесла:

– Номер на седьмом. Лифт справа. Только, чур, не шуметь. У нас тут на прошлой неделе… – она понизила голос, и в нем впервые появились нотки чего-то живого, шепотливого и жуткого, – один постоялец с седьмого этажа вылетел. Милиция, конечно, самоубийство написала, но… – она многозначительно хлопнула тяжелой журнальной папкой по стойке, – свои бандиты в городе имеются. Осторожнее будьте.

Александр молча кивнул, холодок пробежал по спине. Его взгляд встретился с взглядом Пети, который лишь едва заметно поднял брови. Их водила, Саня Пятерка, стоявший поодаль, громко хохотнул, пытаясь разрядить обстановку.

– Да ладно вам, тетенька, страшилки рассказывать! Мы народ бывалый, нас не напугаешь! – Он подмигнул Саше, но тот не ответил. Странное, щемящее предчувствие, которое грызло его с самого утра, сдавило горло еще сильнее.

Номер был точной копией тысяч других по всей стране: два продавленных дивана с колючими байковыми покрывалами, протертый до дыр ковер с невнятным узором, тумбочка с телефоном-вертушкой и массивный платяной шкаф, пахнувший нафталином и чужими жизнями. Главным «украшением» было огромное окно во всю стену. Александр подошел к нему. Седьмой этаж. Асфальт внизу казался темным, неумолимо твердым пятном. Балкона не было. Только холодное стекло и тонкая перекладина рамы.

Петя, всегда непоседливый, первым делом ринулся в душ.

– О, горячая есть! – донесся его довольный возглас из-за двери ванной, сопровождаемый шумом воды и облаком пара.

Александр же, не говоря ни слова, с трудом придвинул к входной двери массивный диван. Звук скрежета дерева по линолеуму был неприятным, тревожным.

Петя вышел, закутанный в тощее банное полотенце с вышитым крокодилом на боку, и, увидев эту конструкцию, покрутил пальцем у виска:

– Сань, ты совсем рехнулся? – Но улыбка сошла с его лица, когда он увидел выражение лица друга. – Ладно, ладно… Делай как знаешь.

Александр молча вытащил из внутреннего кармана своей роскошной венгерской куртки складной нож. Сталь блеснула в тусклом свете люстры. Он щелкнул клинком, проверил замок и снова убрал. Этот нож резал колбасу в плацкартах, открывал консервы на привалах, а сейчас он был просто холодным, твердым куском уверенности в руке.

Грохот в дверь прозвучал внезапно, заставив обоих вздрогнуть. Это был не стук, а удар – тяжелый, наглый, сотрясающий всю хлипкую дверную конструкцию.

Александр сжал нож в кулаке так, что костяшки пальцев побелели. К глазку подойти было нельзя – его попросту не было.

– Открывайте. Надо поговорить, – донесся из-за двери низкий, басовитый голос. В нем не было злобы, была спокойная, деловая уверенность, от которой становилось еще страшнее.

Александр сделал шаг назад и крикнул, стараясь, чтобы голос не дрожал, звучал вежливо, но твердо:

– Мы не знакомы. И ничего не покупаем. Всего вам доброго! – И кивнул на телефон.

Раскрасневшийся от волнения Петя крадучись двинулся к тумбочке.

Снимая телефонную трубку, его пальцы дрожали, пока он вращал диск.

– Вить? – прошептал Петя. – Глянь аккурат, кто там к нам ломится…

На другом конце провода послышались негромкие шаги, скрип половиц в коридоре, а затем спокойный, прокуренный голос Виктора:

– Два бугая. Серьезные такие, щеки вразлет. Не наши, а еще… Тут за ними ваш шофер маячит, этот… Саня Пятерка. Юлит, как суслик. Петь, они меньше всего похожи на горничных. Смекаешь?

Петя не ответил, только перевел на Сашу испуганный взгляд.

– Тогда вызываю ментов, – пробормотал он уже сам себе. – Только разборок с местным авторитетом нам здесь не хватало. У меня жена и дочь, хочется еще пожить.

– Не дергайтесь. Если начнется месиво, мы с Дамиром подстрахуем, – голос Вити прозвучал хладнокровно.

– Да мы просто поговорим! Открывайте! – голос за дверью стал громче, в нем зазвенела металлическая нотка нетерпения и угрозы.

Петя судорожно набрал номер милиции. Говорил он, стараясь казаться спокойным, но легкая дрожь выдавала его с головой.

Александр тем временем взял в свободную руку тяжелый графин с водой. Он представлял себе не абстрактную драку, а конкретные действия и последствия: удар ножом в мягкие ткани, хлюпающий звук, алая кровь на бледно-желтых стенах. Он видел все это в мельчайших деталях.

Петя, рывком расстегнув свою спортивную сумку, достал оттуда длинный финский нож в потертых кожаных ножнах. Клинок, доставшийся от прадеда, выглядел куда серьезнее Сашиного складника. Он встал рядом с другом, плечом к плечу. Два друга, почти брата, готовые ко всему.

Прибытие ОМОНа оказалось стремительным и шумным. Из окна были видны мигалки, отражающиеся в лужах. В коридоре поднялся гам, и к нему присоединились возмущенные голоса Виктора и Дамира, мастерски изображавших перепуганных «постояльцев».

За дверью засуетились, послышались сдержанные, резкие команды. Через несколько минут наступила неестественная тишина.

Выяснилось, что «ребята просто ошиблись дверью». Классика. Александр медленно отодвинул диван и приоткрыл дверь. Он расплылся в самой обаятельной, невинной улыбке, которую только мог изобразить.

– Бывает, – сказал он легко и почти дружелюбно. – Всего вам доброго.

И его взгляд, холодный и острый как бритва, на секунду зацепился за бледное, испуганное лицо Сани Пятерки, жавшегося в углу коридора за спинами двух крепких парней. Взгляд был красноречивее любых слов: «Я тебя видел. Я все понял. Мы еще поговорим».

Саня нервно сглотнул и засеменил прочь, стараясь не оборачиваться.

– Крыса, – процедил Александр, захлопывая дверь.

Этой же ночью они бесшумно собрали вещи. Машину вел Дамир, молчаливый и собранный. «ОБКОМовская» гостиница встретила их тишиной, порядком и спокойствием. Несколько хрустящих купюр, незаметно вложенных в руку администратору, решили все вопросы – и с внезапным заселением, и с тишиной, и с чувством безопасности, которое стало бесценным товаром в ту ночь.

Этот вечер стал точкой невозврата. Невысказанная правда, которую они скрыли от родных, оказалась тяжелее любого ящика с водкой или сумки с деньгами. Она была тем самым грузом, который заставляет мужчин молчать, крепче обнимать жен и искать другую, спокойную жизнь. Жизнь, где твои друзья прикрывают тебя не финками, а деловыми контрактами, а единственное, что сверкает лезвием, – это новый нож для нарезки праздничного торта в загородном доме.

С запчастями они разобрались на следующий же день и, никому ничего не говоря, вернулись в Магадан.

Переезд в Москву был бегством в новую жизнь. Накопленные сбережения, пахнущие потом, страхом и водкой, дали им этот шанс.

***

Много лет спустя

Осень в столице встретила их промозглым ветром и хмурым небом. Воздух пах прелой листвой и выхлопными газами – запах, непривычный после магаданской колючей свежести. Последний заказ висел на них тяжким грузом.

Александр, усталый и серьезный, молча курил у окна номера, глядя на вечерние огни, которые так и манили. Жизнь в Магадане, серая и предсказуемая, опостылела обоим.

Петя, развязный после пары стопок дешевого виски, хотел расслабиться.

– Сидим тут, как два деда, – проворчал он, расхаживая по своему номеру. – Надо бы развеяться. Схожу, спрошу у местных, нет ли тут какого досуга.

Александр лишь мотнул головой, не отрываясь от окна:

– Только ног не протяни, Петь. Город большой.

Но Петя уже вышел в коридор. На ресепшене дежурил молодой паренек, рядом охранник – мужчина крепкого телосложения, средних лет, в качественном костюме. Лицо невозмутимое, профессионально-отстраненное. Он смерил Петра быстрым, оценивающим взглядом.

– Вопрос есть? – голос у него был низкий, без эмоций.

Петя, стараясь казаться своим, наклонился чуть ближе, понизив тон:

– Нет ли у вас тут какого… досуга на вечер? Чтобы культурно отдохнуть.

Мужчина медленно кивнул, понимающе сузив глаза.

– Время? Предпочтения? Номер? – Вопросы были отработаны до автоматизма.

Петя тихо, почти шепотом, ответил, сунул в прорезь стойки свернутые купюры. Мужчина пальцем пододвинул их к себе, не глядя.

– Ждите. Скоро.

Вернувшись в номер, Петя бросил:

– Все решено. Отдыхай, Саш. Я тут подожду.

Александр, не задавая лишних вопросов, лишь тяжело вздохнул и ушел в свой номер.

Петя принял душ, смывая дорожную пыль и нервную потливость, запахнул на груди мягкий, но безликий гостиничный халат. Включил телевизор. Из него лился ровный, убаюкивающий голос диктора: «…за прошедшие сутки в столице зарегистрировано…» Петя лишь краем уха ловил слова о разборках и кражах, прислушиваясь к тишине за дверью. Внутри все ныло от нетерпения и тревоги.

Стук в дверь был негромким, но отчетливым. Петя поспешил открыть.

Перед ним стоял молодой человек в таком же темном костюме, что и у охранника, с вежливой улыбкой. А за его спиной – три грации, явно с разных обложек журналов. Первая – высокая, с гордой осанкой и холодной, модельной красотой. Темные волосы были туго стянуты в хвост, подчеркивая строгие скулы. На ней был легкий плащ. Вторая – миниатюрная блондинка со стрижкой каре, в косухе и узких джинсах, с вызывающе-аппетитными формами. Она смотрела на Петю дерзко, с хищной усмешкой. И третья… Третья была невзрачной, словно серая мышка, затесавшаяся в эту стаю по случайности. Взгляд испуганный, одежда простая. Петя мысленно тут же забраковал ее – явно набрали для количества.

– Добрый вечер. Досуг заказывали? – голос у парня был спокойным, словно он предлагал не девушек, а рекламный буклет.

Петя кивком впустил гостей в номер. Его взгляд прилип к высокой «модели». Молча, не сводя с нее глаз, он снял с тумбочки заранее приготовленную, туго свернутую пачку купюр, перехваченную резинкой, и сунул ее в руку молодому человеку.

– Приятного отдыха, – тот так же молча, без лишних слов, развернулся и вышел, уводя с собой блондинку и «мышку». Дверь закрылась с тихим щелчком.

В номере остались они вдвоем. Воздух стал густым и тягучим.

– Я приму душ? – ее голос был удивительно спокойным, низким, без единой нотки заигрывания.

– Располагайтесь. – Петя сглотнул комок в горле и снова уткнулся в телевизор, делая вид, что его интересует криминальная сводка.

Из ванной донесся шум воды. Петя невольно представлял себе струи, омывающие ее тело, и сердце его колотилось где-то в горле. Внезапно свет в комнате померк – должно быть, где-то отключили яркую неоновую вывеску. Петя вздрогнул.

И в этот момент дверь в ванную распахнулась. В проеме, озаренная желтоватым светом изнутри, стояла она. Богиня, явившаяся из пара. Длинные стройные ноги. Рельефные плечи и руки гимнастки. Идеально гладкая, бледная кожа. Одной рукой она придерживала на груди маленькое банное полотенце, другая была свободно опущена. Влажные темные волосы тяжелыми волнами разметались по обнаженным плечам, на концах сверкая каплями воды. От нее исходил легкий аромат импортного мыла и чего-то неуловимого, соблазнительного.

– Не подожжешь? – она протянула ему тонкую сигарету. Пальцы были длинными и ухоженными.

Петя чиркнул зажигалкой, руки его чуть дрожали. Она затянулась, выпустив струйку дыма, и ее глаза в полумраке смотрели на него с холодным, изучающим интересом.

Потом был час, который расплылся в памяти горячим, липким маревом. Он запомнил все, до мельчайших деталей. Как она не спеша, почти ритуально, натягивала на него презерватив – ловко, профессионально, но с какой-то обманчивой нежностью. Как с неожиданной силой сжимала его бедра своими длинными, мускулистыми ногами, заставляя его стонать. Как его ладони тонули в упругости ее округлых ягодиц, а ее спина выгибалась под его руками. Она не издавала ни звука, лишь тяжело и ровно дышала, и это молчание было и жутким, и пьяняще-эротичным.

Она ушла так же тихо, как и появилась, оставив после себя лишь смятые простыни, легкий шлейф духов и опустошающую усталость во всем теле. Петя лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как напряжение медленно отпускает мышцы. Но внутри оставалась странная, щемящая пустота.

Утром Александр, уже собранный и хмурый, тронул его за плечо:

– Петь, я к заказчику. Ты высыпайся. Будем на связи.

Петя что-то пробормотал сквозь сон и провалился обратно в забытье. Его разбудил настойчивый звонок мобильного. В трубке – взволнованный голос Саши:

– Петр, его нет в офисе. Никто не видел. На телефон не отвечает. Что-то не то.

Петя быстро умылся ледяной водой, смывая остатки сна, натянул одежду и рванул вниз. Уже на первом этаже он уперся в людей в милицейской форме, врачей скорой помощи. И посреди этого хаоса – носилки, на которых лежало неподвижное тело, прикрытое простыней. Из-под края виднелась знакомая дорогая туфля. Того самого заказчика.

Воздух в лобби был спертым, с едва уловимой, но знакомой каждому сотруднику скорой кисловатой нотой рвоты.

– Экспертиза покажет, чем он траванулся, – устало говорил один из милиционеров, делая записи в потрепанном блокноте. – Весь номер в блевотине. Охрана никого и ничего не видела, паренек на ресепшене хлопает глазами аки девица. Мутное дело.

Петя замер, чувствуя, как холодная волна прокатывается по спине. И тут он увидел ЕЕ. Ту самую, третью, невзрачную девушку с вчерашнего «парада». Она стояла в стороне, в тени колонны, и что-то быстро, взволнованно шептала мужчине в штатском. Тот стоял к Петру спиной. Но когда он обернулся, чтобы кивком отдать распоряжение, Петя узнал знакомые жесткие черты – Виктор. Его старый товарищ, а ныне – следователь.

Петя, стараясь не смотреть на носилки, уверенно зашагал к нему.

– Виктор? Это ты?

Тот обернулся, на мгновение его лицо осталось каменным, а потом в глазах мелькнуло удивление.

Старый знакомый, который когда-то подстраховывал их с Александром и был вместо охранника.

– Петр? Черт, как тебя сюда занесло?

– Это мой заказчик, – Петя кивком указал на носилки, с трудом сдерживая брезгливую гримасу. – Мы его все утро искали. Теперь ясно, где он… отлеживался.

Он кратко, по-деловому, объяснил суть их визита в Москву и связь с покойным.

Виктор, отведя его в сторону, понизил голос до едва слышного шепота:

– Мда. Хорошо хоть ты жив остался. Уверен, там попалась профессиональная клофелинщица. Вон, с дядьки сняли шейную цепь, часы дорогие. Успел позвонить его жене, оказывается, семейный человек, дочка родилась недавно, и на тебе… Эх…

Они постояли молча, глядя на суету вокруг тела. Вспомнили общее прошлое, молодость, которая уже казалась чужой. Потом Виктор хлопнул его по плечу:

– Иди, Петр. Не зарься на московские коврижки. Здесь и своих шакалов хватает.

Петя, так и не обернувшись, вышел на улицу. Поймал такси и поехал к Александру. В машине он закрыл глаза, пытаясь заглушить тошнотворный запах блевотины, который, казалось, въелся в ноздри.

Он во всех красках описал Саше утреннюю картину:

– С удачей, брат, лучше не заигрывать, – заключил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не бравада, а усталая мудрость.

Заказ, естественно, рассыпался сам собой. Они молча доехали до риелтора, мысли их были уже далеко от покойника, а все больше о московских квартирах.

Через несколько дней Петру пришлось посетить следственный комитет. В душном, пропахшем табаком и пылью кабинете ему молча подали папку с фотографиями. Он листал их механически, пока взгляд не упал на одно лицо. Холодное, прекрасное, с темными глазами и собранными в хвост волосами. «Модель». Под фотографией значилась фамилия и длинный список: кражи, мошенничество, причинение вреда здоровью… Ночная бабочка, оказавшаяся хищной осой. Попалась.

Петя поставил галочку напротив ее фото и вышел на улицу. Москва встретила его все тем же осенним ветром, но теперь он нес на себе отпечаток чего-то грязного, липкого, опасного – истинного духа тех лет, когда все решали деньги, а человеческая жизнь за углом гостиничного номера порой стоила дешевле пачки сигарет.

Москва расставила все по местам, затянула в свою суетную жизнь. Виктор так и остался в следаках, а Дамир открыл автомастерскую и мойку. Петя в костюме с иголочки был теперь на посылках у местного депутата, развозя пачки с документами.

А позже Манкевич уже со своей супругой пожаловали в новую, просторную трешку к Александру с Алевтиной. Михаил уговорил друга пойти в университет, отучиться на пилота и продолжить заниматься грузоперевозками, но без риска для жизни, а главное – за приличную зарплату.

Так Александр стал пилотом, сопровождал грузы заграницу, и эти командировки стали действительно приносить ему удовольствие. Александр копил на загородный дом. Семья, быт, работа. Дела шли в гору. Потом Манкевич эмигрировал в штаты и продал свой бизнес Александру. Теперь он парил над облаками не в грузовой кабине ИЛ-76, а в кресле бизнес-класса. Запахи изменились: вместо сырости Магадана – стерильный воздух кондиционеров, аромат дорогого кофе и кожи салона автомобиля. Деньги больше не пахли потом и страхом. Они хранились в сейфе на даче и пахли… ничем. А может, просто пахли новой, спокойной и надежной жизнью. Жизнью, которую он вырвал у судьбы в тот вечер в ульяновской гостинице. Да, себя Александр спас, а вот жену… не уберег.

Остались они с Радом одни. Если бы не присутствие Марины Харитоновны, которую Саша воспринимал не иначе как члена семьи, он бы точно спился.

Деньги сами себя не заработают, ребенка необходимо кормить, обувать, одевать, платить жалование сотрудникам. Мужчина быстро взял себя в руки. Затолкал боль от утраты жены глубоко и на долгие годы ушел с головой в работу. Только и та вышла ему боком. Он и с Алей не слишком часто проводил время – командировки, перелеты. Жизнь – вечная гонка. А тут упустил и сына, когда тот вытянулся, превратившись из худенького низкого мальчишки в высокого жилистого парня, сравнявшись ростом с отцом.