Текст книги "Рассказы о природе и животных"

Как птицы учатся летать?

Основные движения, нужные для полёта, заложены у птиц в инстинкте, так что учиться махать крыльями им не нужно. Скорее, им нужно преодолеть страх перед непривычным, решиться вылететь из гнезда, из которого они ещё никогда в жизни не выходили. Часто птенцов к этому действительно подталкивают родители – не вытаскивают за шиворот, конечно, а просто не дают корм, пока птенец не покинет гнездо.

Как стрижи не давали Скрипу упасть? Стрижатам, вылетевшим из гнезда, «не даёт упасть» инстинкт: если птица боится падения, она просто начинает махать крыльями сильнее, и сразу поднимается выше.

Как стрижи различают свою норку?

Стрижи-родители в период размножения запоминают расположение своей норы, дупла, скворечника, щели под крышей и т. д. После того как стрижата вылетят из гнезда, стрижи могут ещё некоторое время возвращаться в норки, но это не обязательно. Как мы уже говорили, стрижи даже спать умудряются в воздухе, так что «дом» им не нужен, их дом – небо.

Как стрижи делают норки?

У стрижей слишком слабые клювик и лапки, чтобы выкопать нору в песчаном или глинистом обрыве. Но они могут занять брошенные прошлогодние норы ласточек-береговушек (или выгнать береговушек из родной норы). Береговушки действительно способны сами вырыть норы: клювом и лапками – в частности, потому, что им легче сидеть, и они крепче держатся за опору.

Что значит «лепились на проводах»?

Лепились – значит, сидели, тесно прижавшись друг к другу. Однако стрижи так не сидят: они не могут сидеть ни на ветках, ни на проводах, только на вертикальных поверхностях, цепляясь когтями за неровности. На проводах сидят ласточки, с которыми их часто путают, но которым они совершенно не родственны.

Владимир Архипов
Билет на лесной концерт

А в остальном настоящая апрельская кутерьма – поют скворцы, зарянки, женятся серые сорокопуты, летят разные гуси, утки, пикируют бекасы, вечером тянут вальдшнепы, ухают совы. За всеми и не успеешь. Дни сливаются в сплошное апрельское разноголосье.

Весенний дневник охотника за голосами птиц

Так, наушники, рекордер, карты памяти, микрофон, бинокль. Ничего не забыл? Рюкзак, полный оборудования, – вот мой билет на весенний лесной концерт. Дело в том, что я – орнитолог, биоакустик. Много лет уже собираю (записываю) и изучаю голоса птиц и других животных. Каждую весну стараюсь выбираться в далёкие, глухие места, где не слышно машин, поездов и самолётов. Зато там вовсю поют разные птицы, живут звери и распускаются первоцветы. Каждый раз у меня немного разные задачи. Бывает, я целенаправленно собираю голоса всех птиц определённой местности, бывает, охочусь за песней какого-нибудь особенного вида птиц, но и в таком случае пройти мимо других певцов тоже не всегда получается. После этих поездок-экспедиций у меня остаются гигабайты записей птичьих голосов, фаунистические списки птиц с краткими подробностями встреч, статьи в научных журналах и вот такие дневниковые записи. Этой весной я решил отправиться не очень далеко – в Рязанскую область в Окский заповедник.

Дорога, автобус. Лбом прижимаюсь к стеклу окна. Дорога знакомая и не сильно далёкая, но первая в этом году. А потому волнующая и манящая. По пути в Москву смотрю, как мечутся над снежными полями чибисы, серебристые чайки. Беспокоюсь – не опаздываю ли, так хочется успеть в доприлётную весну, весну, которую только начинают местные перезимовавшие птицы. В Москве тепло, больше +10, снимаю шапку, солнце греет. У Мурмино скворцы на проводах. Над дорогой пролетел зимняк – мохноногий канюк. В больших сёлах грачиные колонии на берёзах, грачи на гнёзда ещё не садились, а все сидят на тех же берёзах у гнёзд, но повыше. Выглядят они при этом нелепо, как на детских рисунках, когда на деревьях нарисованы большие чёрные угловатые птицы.

В Брыкин Бор въезжаем в темноте, по белой снежной дороге, по краям дороги почти метровые сугробы, да чего там – есть и метровые. Выхожу из машины, морозец вечерний. Здесь зима.

Открываю перед рассветом дверь – и ах, густой весенний аромат разлит в воздухе. Аромат талой воды, осиновой коры, какой-то необъяснимой свежести. Вокруг морозит, снега, а тут этот явный запах ранней весны. Чуть светает, бегу уже к Пре. Обрыв над рекой – первое место в Брыкином Бору, куда всегда прихожу по приезду. Морозец. Над Прой сиреневая рассветная полоса. Только запевают поползни, барабанят дятлы. В раннеутреннем воздухе их дроби становятся гулкими, даже с эхо.

В лесу снегу выше колен, и наст предательски не держит, получается ходить только по лесным дорогам. Из мигрантов пока никого, кроме лесных голубей – клинтухов. Лес у зубрового питомника весь наполнен звонкими дробями разных дятлов, гуленьем клинтухов. Синицы поют слабо – морозно. Прямо ясным утром, уже в солнечных лучах свистит в соснах воробьиный сычик. Зубры рядом топчутся по хрусткому насту, и у меня никак не получается записать голос сычика чисто, а хотелось бы. Солнце постепенно поднимается, начинает греть. В девять утра птиц как выключают. Ясно, тепло и тихо. Потом лужи на дорогах, капель с крыш. Первые закраины на Пре. Над лесом слышно летящих на север жаворонков и коноплянок.

Опять ароматное раннее утро, не так морозно, как вчера. Тучи. Кажется, день будет хмурым. В лесу в предрассветных сумерках отовсюду поют пухляки. Тий-тий-тий, здесь, там и ещё дальше. Между тем тучи расходятся, верхушки деревьев засветились. Дятлы начинают барабанный концерт. Ещё не прилетели и не запели дрозды и зарянки, синицы зазвенят только через час. И сейчас время самых разных барабанных дробей, сливающихся в настоящую музыку. Барабанные дроби с эхом, короткие, долгие, высокие, низкие, громкие и потише. Дятлы суетятся, меняют инструменты, прямо на глазах у меня барабанившего на сухом дубу большого пёстрого дятла согнал белоспинный и забарабанил сам. Дроби перемежаются воплями седых дятлов, демоническим хохотом зелёных и кликаньем жёлн – чёрных дятлов. Ух. Вот под такие барабаны в это утро запела первая обыкновенная овсянка.

Днём опять солнечно, тепло и тихо. Мы с Витей едем в село Юшту на Оке, там большая грачиная колония. По дороге считаем клинтухов. Ещё попадаются по обочинам обыкновенные овсянки, скворцы, жаворонки. Видели и первых двух вяхирей.

Приезжаем, грачи на месте, синичка недалеко отбивает ритм. Грачи кричат. Всё как надо. Я пробую их записать и чувствую за спиной ещё звуки – из соседнего дома вышли старик с мужиком, разглядывают и громко меня обсуждают. Почти кричат. Старик, похоже, глуховат. Я терплю, терплю. А потом подхожу к ним и прошу три минутки тишины. Они интересуются, что я делаю. Говорю, мы из заповедника приехали записать и посчитать грачей.

– Может, заберёшь их с собой в заповедник – предлагает мужик. Грачиный грай стоит такой, что мужика можно понять. Появляется ещё паренёк лет десяти. Я досвиданькаюсь и иду опять писать грачей.

Включаю рекордер. И снова слышу сзади звуки. Мужик теперь, чтобы говорить потише, перешёл на бас, а дед вместо шёпота почти свистит. Молчит только мальчик, но он гулко долбит сапогом по глыбе льда. Ну что ты будешь с ними делать!

А между тем грачи кричат как надо, раз в несколько минут вся колония поднимает такой ор, что я беспокойно смотрю на индикаторы уровня записи. Раньше я думал, что они орут так при тревоге, но, похоже, это такой тип общения в колонии волнообразный, то успокоятся немного, то грянут хором. А картина вокруг классическая: белые берёзы с чёрными гнёздами, синее небо, край деревни со старыми домами и горами снега, синичка поёт, и над всем белым светом грачиный грай.

Вернулись ночные морозы. Хрустит сегодня под ногами. Звонко трескаются ледяные стрелы и копья на схватившихся лужах. Я опять за голосами. Наконец-то, кажется, хорошо записал поющую синицу-гренадерку. Точнее, синицу-гренадера, всё-таки пел-то самец. Самочка рядом собирала чешуйки сосны для будущего гнезда, а он при ней пел.

В то время как весь мир судорожно придумывает феминитивы для привычных слов, мне в мире поющих птиц, наоборот, всегда не хватает маскулинитивов. Так уж получилось, что у мелких воробьиных птиц в русском языке многие названия в женском роде. Да ещё и в уменьшительно-ласкательной форме. Синичка, ласточка, пеночка. А там певцы все – могучие бойцы. Мужики до мозга и костей. Ну разве можно дяденьку называть – пеночка-весничка или трясогузка?

Записывал я поющего самца большой синицы, за восемь минут непрерывной песни он сменил три различных мотива. Я только диву давался, что не выдыхается. И на девятой минуте на третьем мотиве, ах, как в омут с головой кинулась к нему самочка – синичка. Он затряс крылышками, хвостиком, высоко и негромко застрекотал как кузнечик. И что время терять – они уединились в поднебесных чертогах – в густой душистой сосновой ветви. Мысленно я переживал за него и был рад, что он не сдался и талант и знания песен были оценены по достоинству. Ну и как его после этого называть? Синичка?

Вообще, вся весна и эта погоня за птичьими голосами – о любви. Леса и луга с каждым днём всё больше наполняются песнями о любви, страстями, даже интригами. Сколько чувств в утренней журавлиной песне, а в ночных криках неясытей! Я, зная значение многих звуков, не без смущения бы вёл экскурсии сейчас у дошкольников. Но в птичьем мире не заметно смущения. У них, наверно, нет на это времени. Птичий век короток, времени для выведения потомства отведено всего ничего, а они пережили зиму, кто-то снега и морозы, а кто-то преодолел тысячи километров. Они дома, всё хорошо, день ото дня теплее. И на любовь у них – весна.

День заезда на Липовую гору – кордон заповедника. День тёплый и ветреный. На Липовой горе, что почти уже в пойме Оки, на границе мещёрских лесов и окских лугов, уже не проталины, а пятна снега на земле. Точнее, пятна снега на выбеленной желтовато-бурой прошлогодней траве, среди которой угадываются сухие соцветия синеголовника, прутья ракитника и метёлочки полыни. Липовая гора – песчаная. Здесь гораздо больше весны по сравнению с Брыкиным Бором. Вовсю поют дрозды, чёрные и певчие, пробуют голос белобровики.

После обеда натянуло облаков. И вечером по крыше домика застучали крупные капли. В ночи был настоящий ливень, как летом. Барабанило и молотило по крыше. Порывы ветра хлестали каплями и по окнам. Думаю, что много снега сошло в эту ночь.

Утром ветер не утихал. Было облачно и хмуро, но без дождя. Я оставил дома аппаратуру и решил просто посмотреть, кто ещё прилетел. Только завернул за угол стационара, как спугнул с сосны на опушке орлана-белохвоста. Неплохое начало, подумал я. А пройдя ещё 300 метров, вдруг упёрся в воду. Разлив. Грунтовая дорога уходила в разлив. Я проверил глубину, пересёк в сапогах первое затопленное понижение и ушёл в луга, превратившиеся в острова, к Агеевой горе.

Вода только-только прибывала. Видно было, что она пришла за эту ночь. Уже несколько лет здесь не было заметных весенних разливов.

А раньше разлив на Пре был знаменит. На весеннее половодье приезжали снимать сюда выпуски «В мире животных». Василий Песков написал не один очерк о полой воде в этих местах.

Я застал большой разлив на Пре в апреле девяносто пятого года. Видел с Агеевой горы, как красный диск солнца поднимается со стороны Оки из разлившейся воды. Разлив был огромный, как море, красная от зари вода и куртины дубов то тут, то там. И сотни, а за утро тысячи гусей летели над нами. А спустя два года я увидел там свои берёзы в половодье в качестве образцовых фотографий. Вот. А в последние годы как-то разливать перестало. Так, немного. И вот опять вода. Ура!

Вода прямо у меня на глазах шла в луга. Давно незатапливаемые луга накопили в себе множество мышиных нор и всяких других полостей, и вот сейчас воздух выходил из земли.

У меня было ощущение, что вода вокруг кипит. Большие пузыри выскакивали и лопались друг за другом. Повсюду, несмотря на ветер, стоял звук булькающей, буквально кипящей воды.

Мышей плавающих, правда, я ни одной не встретил, наверно, убежали ещё ночью. А встретил на новообразовавшемся острове пять косуль. Они как-то и не сильно меня испугались, отбежали, вспыхивая среди зарослей шиповника белыми задами, и опять стали пастись.

Вернулся на сушу я с трудом, чуть-чуть и залил было сапоги. А вот Надя, оставшаяся со мной на кордоне в поисках своей фотоловушки, сухой из разлива выбраться не смогла. Пришлось ей кое-где идти и по пояс в воде. Ветер не оканчивался до самой темноты. Вода, кажется, перестала прибывать в середине дня. А в темноте со всех сторон поляны закричали совы – четыре серых неясыти и одна длиннохвостая.

Настоящий апрельский день, начинающийся дроздами и зарянками ещё до зари и заканчивающийся вальдшнепами и совами уже в темноте.

Ночью так морозило, печка остыла, и я к четырём утра замёрз в спальнике. Встал чуть забрезжило, даже восток ещё не засветился, а зарянки уже поют, и совы орут тоже. Утро быстро разыгралось, заголосили журавли вокруг, завёлся тетерев, утки проносились над головой то на разлив, то с разлива. С гоготом потянулись гусиные стаи, белолобых и гуменников.

Я ждал унисональной утренней песни от ближайшей пары журавлей. Но они кричали редко и только до того, как красный широкий диск солнца показался из-за деревьев. Поймать момент их песни было очень тяжело, тем более что стоять и ждать было жутко холодно – руки мёрзли даже в перчатках. Но оно того стоило.

Вот закурлыкала дальняя пара с болота, им откликнулась ещё пара, и откуда-то ещё одна, другая. А когда наконец затрубили мои ближние, меня охватил восторг. Кажется, получилось, как надо. Только дрозд-рябинник тарахтел неподалёку и треском своим нарушал чистые трубные звуки журавлиной песни.

Днём я опять ходил на разлив, земля там уже не пузырит и не булькает. Но очень непривычно выглядит затопленный лес. Наверху в кронах поют зяблики и дрозды. Барабанят дятлы. А внизу среди дубовых и берёзовых стволов плавают кряквы, жвякают селезни и время от времени истошно орут утки-самки. А над затопленными лесами и лугами в небе летят и летят гуси.

Мне удалось дойти до Белого Яра – высокого берега Пры, вода там была почти вровень с обрывом. По Пре плыли редкие льдины. На одной льдине мимо меня проплыла белая трясогузка. Она перебегала по плывущей льдине и покачивала хвостиком, оправдывая сразу два своих названия – трясогузка и ледоломка.

Сегодня первое блеянье бекаса, первая гадюка, первые живородящая и прыткая ящерицы. Снегу на поляне Липовой горы к концу дня почти не осталось, белеют только колеи зимней дороги. Уехала Надя, и я остался сидеть на Липовой горе один, как минимум три ближайших дня.

Дни – загляденье. Дни – близнецы. Ночью морозец, ясно, а днём солнечно, тепло – хожу в рубашке. Тихо, целый день – ни ветерка. Бабочки летают, многоцветницы и лимонницы. И совсем непонятно днём-то, как же можно было мёрзнуть утром. Вода медленно прибывает, и там, где я нормально проходил по разливу в болотниках девятого – одиннадцатого, нахлебал воды.

Тихими солнечными днями по самому лёгком ветерку летят на своих паутинках паучки. Их так много, что они оплели паутиной каждую сухую былину тысячелистника и синеголовника. Даже над разливом от травины к травине тянутся их тончайшие нити и видно летящих паучков. Что-то я за них волнуюсь – а ну как вода поднимется ещё больше и вся трава, даже самая высокая таволга, уйдёт под воду. Смогут ли они улететь?

К сожалению, десятого открыли большую охоту, и канонада началась ещё до рассвета. Я вышел до восхода, послушал, как вокруг заповедника во все ружья бьют изголодавшиеся охотники. И ушёл в дом – чай пить, тосты на печной плите жарить и печку топить. Вышел опять попозже, но некоторые неугомонные «отводили душу» аж до девяти утра. Что ты будешь делать – самое лучшее время для меня, а тут такое. Я специально в заповеднике спрятался за тишиной, но и тут вокруг грохочут. А после летают потерявшиеся одиночки – разбитые пары гусей, зовут во весь голос своих партнёров, плачут практически. Эх, в такие моменты лучше бы я не понимал птичьи голоса.

А в остальном настоящая апрельская кутерьма – поют скворцы, зарянки, женятся серые сорокопуты, летят разные гуси, утки, пикируют бекасы, вечером тянут вальдшнепы, ухают совы. За всеми и не успеешь. Дни сливаются в сплошное апрельское разноголосье. И запоминаются дни только новыми прибывшими птицами и новыми явлениями весны, например, десятого появились чирки-трескунки и лесные коньки, а одиннадцатого запели первые краснобрюхие жерлянки. Ещё видел на разливе редких здесь лутков, самца и двух самочек. А под вечер наблюдал, как среди деревьев в затопленном лесу плавают два бобра. Я записывал поющего над ними певчего дрозда, а они, не обращая на меня внимания, плюхали в воде и звонко хрупали деревяшками, с их точки зрения вкуснятинкой.

Ну и, конечно, запоминаются дни удачами в записи голосов. Десятого, уже в ночи, угукала прямо у меня над головой и включённым микрофоном длиннохвостая неясыть. А до этого утром я вдруг записал десять минут пения особо талантливого скворца. Ещё оба дня смотрел и записывал, как серые сорокопуты передают корм самкам, – это ведь целое представление. Да и коллектирование в темноте звуков ночного лёта разных уток, тоже незабываемые мгновения, так в темноте ночи я записал пролёт над головой стаи уток с неизвестными мне голосами, а дома оказалось, что это были редкие здесь синьги.

Выйдешь к кордону после такого насыщенного делами и событиями дня в темноте из леса, оглянешься назад. А над силуэтами древних дубов стоит по пояс Орион. Я с лёгкой руки Юрия Коваля теперь всегда обращаю на него внимание.

А сегодня я записал наземный ток вальдшнепов на Барском Колодце. С утра был ветерок и собирался дождь. Пришла даже туча, и упали три капли на сухую траву. А потом растянуло и потеплело. Ветер не унимался целый день. Запахло гарью с приокских лугов, видно, где-то горит прошлогодняя трава.

Со звукозаписью у меня тоже весь день не ладилось. Да и нового почти ничего не видел. Встретил только первую здесь пролётную обыкновенную каменку. И видел, как канюк в воздухе отнимает у коршуна какую-то ветошь, которую тот тащил для гнезда.

А вот под вечер стало стихать. Я наконец выбрался за звуками. Пытался сразу записать красиво поющего певчего дрозда, но опять не выходило. Ветер доносил гул моторных лодок с Оки, выстрелы. Так что я просто сел на краю поляны на валежину и стал слушать вечер.

Поляна, на которой я сел, называется – Барский Колодец. Пели на Барском Колодце дрозды и зарянки. Где-то орала кряква. Заяц пегий от того, что линяет, проскакал мимо, не замечая меня. Затем проскакал опять, уже в другую сторону. Стало смеркаться. Моторки и выстрелы стихли. Потянули вальдшнепы, закричали вдалеке серые неясыти, заухала длиннохвостая. Я опять включил рекордер. И стал ждать пролёта очередного вальдшнепа. Они токуют в полёте – «тянут», как говорят охотники. В токовом полёте вальдшнеп цвиркнет, потом два раза хоркнет, потом пауза, опять цвиркнет и два раза хоркнет, и так летит он невысоко над лесом и лесными полянами, хоркая и цвиркая. Привлекает самок.

Долгая запись тяги вальдшнепа у меня никак не получается, быстро он пересекает поляну: всего три-четыре серии цвирканья и хорканья удаётся записать. Хорошо бы для качественной записи бесшумно лететь с ним рядом, да пока никак не научусь.

Иногда вальдшнеп встречает в полёте самку, и тогда они начинают оживлённо и беспорядочно цвиркать, весело даже цвиркать, я бы сказал. А тут с этим весёлым цвирканьем налетели на меня сразу четыре вальдшнепа и упали камнем в траву всего метрах в десяти от моего бревна. А я-то и так весь во внимании. И началась у них кутерьма, они на земле тихо, почти шёпотом, делают так – «кась-кась-кась» и гоняются друг за другом, потом встанут столбиками как солдатики. Постоят и опять забегали, зашуршали травой, и снова «кась-кась-кась», а самочки, наверно всё-таки они, ещё и то ли постанывают, то ли похрюкивают.

Вот вальдшнепы гонялись и шебуршились в траве, а потом, наверно, заметили меня и опять встали как вкопанные солдатиками, опустив клюв. А может, это ритуал у них такой?

Я поглядывал, поглядывал на ближайшего застывшего. Плоховато видно уже в темноте, но стоит, не двигается. Через пару минут – стоит столбушком. Ещё через минуту – стоит. Потом забыл про него, отвлёкся на пролетающих свиязей. Возвращаюсь глазами к вальдшнепу – растворился в траве. Ну и мне пора.