» » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Берег Стикса"

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 23:35


Автор книги: Макс Далин


Жанр: Фэнтези


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Макс ДАЛИН

БЕРЕГ СТИКСА

Часть первая

САМОЗВАНЕЦ

…Зомби играет на трубе – мы танцуем свои танцы,

Но, видит бог, скоро он отряхнет прах с ног,

Плюнет в небо и уйдет, оставив нам свои сны!

«Крематорий»

… А я хотел бы поверить, что это не плен,

И, пройдя лабиринтами стен,

Разыскать и открыть забытую дверь

В мир, полный любви!!!

«Крематорий»

… легко мне скользить по земле,

души не оставив нигде,

так просто ступив за порог…

«Пикник»

Когда уже почти весна, и за окном темно, и капает с подоконника и царапает стекло, и царапает сердце, и не дает уснуть – не поддавайся желанию выйти из дома. Он тих, этот дождь, эти ночные слезы, эти клубящиеся небеса; он нашептывает и шелестит, он диктует свои странные мемуары, свои призрачные слова, непонятные бедным смертным – зовет к себе, втягивает в себя. Он гладит лицо, он пахнет задумчивыми обещаниями, в нем плывут фонари, в нем распадаются, меркнут, тонут желтые клетки окон – и его небеса дышат и текут вместе с его кроткими, осторожными шажками, стуками, касаниями. Так хорош, так тих, так обманчиво нежен, так коварно безопасен, так наивно полутемен твой обманный ускользающий город. Так летят редкие полуночные автомобили – почти беззвучно, как призрачные кони с призрачными всадниками. Так заплакан, так нежен мертвый искусственный свет – будто чем-то одухотворен, будто за его лиловыми, желтыми, колышущимися вуалями – нечто – и правда, правда! Легко убедишься – если рискнешь. Пройдя незримую черту, выжженную на мокром асфальте то ли горючими слезами, то ли бездымным синим огнем, кожей ощутишь, что мир вокруг начал меняться, меняться странно…

О, этот двоящийся город, путаный сон дождливою ночью…

Как вытягиваются, как искажаются ночные тени… Обычные улицы – только совсем мало прохожих, а каждый прохожий похож на собственную тень: так сер, так лилов, так крылата его дымчатая одежда. Обычные рекламные щиты – только с них, кажется, скалятся черепа с красными огнями в глазницах, коронованные мерцающими диадемами – дождь холодными слезами стекает по крутым изгибам скуловых костей. Обычные неоновые вывески, только нечитаемая восточная или готическая вязь незнакомых букв дрожит в водяной пыли, отражаясь в асфальте. Кто здесь покупает? Что? Алмазы? Кровь? Мертвые тела – для придания им призрачной видимости жизни? Кто посещает эти ночные магазины с глухими шторами на окнах, с бледными, нагими, лунными девами на рекламных плакатах?

Какие прохожие смотрят вслед – удивишься…

Вам нравится это шоу?

Просыпайтесь скорей, скорей, а то проснетесь не там, где заснули. Может быть больно, леди и джентльмены – если успеете это ощутить.


По улице медленно полз туман.

Темное небо висело низко; луна матовой лампой тускло подсвечивала ночные облака. Воздух, тяжелый, неподвижный, сырой, тянулся у самой земли белыми клочьями. В нем рассеивался свет фонарей, от этого света туман казался местами зеленовато-лиловым. Безлюдная улица в туманной кисее, из которой виднелись только черные острия веток и бледные ореолы фонарей, благоухала тем терпким, свежим, пьяным запахом, которым всегда пахнет наш город в начале весны.

Рождением и гнилью одновременно.

Ночь уже перевалила за середину. Темные громады домов с неосвещенными окнами, белая пелена тумана, медленный тягучий ветер, сырой и холодный – все это совершенно не располагало к ночным прогулкам. И, тем не менее, одинокая фигура вынырнула из тумана на островок чистого сумрака. Высокий и худой молодой человек в видавшей виды куртке и того же сорта джинсах и кроссовках зябко поежился, сунул руки в карманы, нервно зевнул и остановился под фонарем. Его вид одновременно выражал и тревогу, и решимость.

Некоторое время он стоял почти неподвижно, только пожимался от холода, сутулился и покашливал. Потом вздрогнул и прислушался.

Издалека, приглушенный и искаженный туманом, донесся дробный перестук женских каблучков. В туманной тишине он прозвучал совершенно явственно. Молодой человек порывисто вздохнул, выпрямился и повернулся в ту сторону, откуда, стуча каблучками, приближалась ночная незнакомка.

Ее темная фигурка, легонькая, изящная, выскользнула из тумана на открытое пространство только через несколько минут. Ее волосы блестели в лиловом свете от ночной сырости; плащ мерцал под фонарем, как серебряный. Лицо, очень бледное и очень красивое, с большими темными глазами, подсветила при виде молодого человека недобрая радость.

Обрадовался ли он – сложно сказать. Во всяком случае, он напряженно улыбнулся и сделал несколько шагов ей навстречу. В его движениях появилась странная неуверенность, как у человека, разгуливающего во сне. Он даже мотнул головой, будто пытался проснуться.

Девушка быстро подошла вплотную и обняла молодого человека за шею. С тонкого белого запястья соскользнул широкий рукав. Молодой человек потянулся к ее лицу, как для поцелуя, но девушка уклонилась и прижалась губами к его шее.

Молодой человек дернулся, мгновенная гримаса болезненного наслаждения мелькнула и пропала у него на лице – и в следующий миг он изо всех сил впился зубами в обнаженную руку девушки, лежащую у него на плече.

Девушка дико, пронзительно взвизгнула и рванулась в сторону. Ее лицо исчезло, превратилось в морду разъяренного хищного зверя, на нем остались только глаза, как два красных огня, и окровавленные лезвия оскаленных клыков. Она снова рванулась – и из раны на белом запястье хлынула черная кровь, тягучая и лаково блестящая.

Молодой человек, залитый кровью, черной – из руки девушки, и красной, бьющей фонтаном – из его собственной шеи, с мгновенно посиневшим лицом, с губами, вымазанными черным, согнулся пополам, судорожно, рвотно кашляя и задыхаясь, и тяжело рухнул на мокрый асфальт.

Еще несколько минут он корчился, пытаясь глотнуть воздуха, потом захрипел и замер.

Девушка, облизывая раненую руку, остановилась над телом. Пока длилась агония, она наблюдала за умирающим с выражением непримиримой свирепой злобы. Когда молодой человек перестал дышать, девушка с силой пнула его в бок носком сапога, пнула еще раз – и быстро пошла прочь, смахивая с серебряного плаща, красные и черные пятна.

Поднялся ветер – и понес туман длинными струящимися лентами, будто хотел натянуть его, как простыню, на скорчившийся труп молодого человека.

А когда луна скрылась в облака и туман начал рассеиваться, по телу мертвеца пробежала странная дрожь, будто его еще могло знобить. И спустя небольшое время…


Впрочем, искушение Романа состоялось гораздо раньше. Зимой. Только что закончились новогодние праздники.

В вагоне метро было холодно.

Серый мутный свет стекал по никелированным цилиндрам поручней в чьи-то озябшие руки. Яркие краски рекламных плакатов казались припорошенными пылью или просвечивающими сквозь грязную воду – какие-то часы, какие-то шубы, патентованное средство от импотенции, Дед Мороз в обнимку с бутылкой шипучки… Пассажиры сидели нахохленными черными птицами, прятали в шарфах и воротниках сонные, серые, обветренные лица. Поздний поезд летел сквозь пыльный механический ад, трясся, стонал, взвывал, погромыхивал…

Роман встряхивал головой. Его тоже обволакивала эта зябкая тошная дремота, муть усталого сознания, укачанного мерным стонущим грохотом, здешняя, типичная – только в поезде подземки, только зимой, только для тех, кто ездит здесь постоянно. Поддаваться случайному полусну не хотелось – потом будет резкий холод, головная боль и сухость во рту, мерзкое ощущение пыли и мертвого металла, – но дремота вползала в мозг, туманила качающийся замкнутый мир, тормозила мысли…

На Техноложке, самом сером, самом пыльном, самом мрачном месте – на середине дороги – всегда вламывалась толпа, но сегодня толпе было поздно. В полупустой вагон вошел один человек. Рассеянный взгляд Романа вдруг споткнулся об него, как-то сам по себе сфокусировался и приклеился намертво.

К белому лицу и к черной розе в руке.

А сознанию в первый момент было просто удивительно, как чье-то лицо может быть таким белым в желтом искусственном свете. Белым – и точным. Впрочем…

Все линии, образующие фигуру позднего пассажира, казались не просто точными – единственно возможными. Его лицо, без возраста, то ли очень юное, то ли как-то по-эльфийски древнее – длинные яркие глаза, совсем черные на контрасте с гладкой белой кожей, губы – как у мраморной статуи – чуть темнее белого лица, едва обрисованные тенью – выражало раздражение, усталость и тревогу. Темные волосы атласно блестели, на них лежали качающиеся блики. Его высокая, худая, чрезвычайно грациозная фигура наводила на мысли о бронзовых статуэтках, о балете, о чем-то летающем, невесомом, – но почему-то хищном и опасном.

И длинный черный кожаный плащ, и непокрытая голова, и легкий белый шарф из шелка или чего-то вроде шелка – все это было совершенно не по погоде, не к ночи, впору заледенеть живьем, но этот не мерз и не задремывал от холода. Он был – как черно-белая изысканная миниатюра, вклеенная в безвкусный, пестрый, мутный коллаж вагона. Черная роза на длинном шипастом стебле – бердслеевская, готическая роза в тонких фарфоровых пальцах – дивно дополняла общую картину.

Какие-то невидимые проволоки, какие-то нити пришили глаза Романа к белым пальцам и темному, почти черному стеблю цветка – на этом стебле было что-то белое, блестящее, будто соль засохла.

Владелец розы перебирал стебель, как сигарету, как авторучку – и это белое, поблескивающее в тусклом мертвом свете, распространялось по стеблю, расползалось… и тут Роман понял, что это. Иней.

Иней. Подумать только!

Он чуть не подскочил на месте. Он понял, что именно заставляет его пожирать незнакомца глазами. Ах ты, моя радость. Солнышко мое. Дьявольщина.

А парень с розой рассеянно осмотрелся вокруг и увидел лицо Романа. Взгляды скрестились шпагами – взбесило его напряженное, очарованное внимание к его особе. На всей его фигуре тут же появилась надпись огненными буквами: «Чего тебе надо, ничтожество?!» Оскорбился. Отошел от дверей, сел, отвернулся. Пусть всякие небритые, хмурые, усталые гопники и явные извращенцы знают свое место. Все.

Не все.

Роман все-таки не мог не смотреть и смотрел искоса, незаметно, сам себе поражаясь. Приходя в полный ступор от собственных мыслей. В вагоне разговаривать невозможно, но когда мы выйдем, я попробую с тобой заговорить. Меня не обманешь. Мне не померещилось.

На «Московской» рядом с ним плюхнулась толстая матрона, укутанная, с красным лицом, с кошелками – он вскочил, как ошпаренный. Тетка осквернила его прикосновением. Да еще и осклабилась, и попыталась что-то пролепетать – его вид ее тоже зацепил. Ага, тетка – это еще хуже, чем я? Я, во всяком случае, пока не лезу к тебе с разговорами и чуть ли не с объятиями.

Вы опять подпираете вагонные двери спиной, мой бедный друг. Теперь подальше от меня и подальше от мадам. Однако, мадам-то совсем плоха: ишь, какая улыбочка бродит, и глазки масленые, и кошелку поставила на пол, и повернулась к нему всем неслабым корпусом. Женщина в экстазе – плохо тебе, красавчик? Понимаю.

Они оба еле дождались конечной. Незнакомец с розой выскользнул из вагона стремительной тенью, слетел по лестнице в переход, Роман с трудом за ним поспевал. Из тоннельных закоулков тянуло космическим холодом, но даже поправить шарф было некогда. Дремоты как не бывало. Роман забыл об усталости, о голоде, забыл, как четверть часа назад хотел домой, в тепло – обо всем на свете забыл, кроме этого парня с его розой. Никогда раньше Роман не вел себя до такой степени глупо, никогда не навязывался людям, даже женщинам – но логика дуэтом с интуицией подсказывали, что это особый случай. Может, единственный случай, первый и последний в жизни. Надо было. Необходимо. Шанс.

На открытом воздухе было настолько холодно, что стоял морозный туман.

Первый же вздох вспорол ноздри, резанул грудь острой болью – потом привыкнешь, потом. Желты фонари, черны небеса, снег в качающихся обманных тенях, зеленая звезда стоит над мутной луной в туманном перламутре мороза. Тот, с розой, впереди – и роза уже превратилась в жесть, в стекло, в пластик – мороз выпил из нее жизнь – стало еще гармоничнее, еще притягательнее. И этот его шаг, полуполет, полубалет – ноги едва касаются земли, волосы и шарф реют в черной ледяной пустоте, как в невесомости, как в воде… Остановись, ну остановись, я не могу так – не по-человечески – я задохнусь – ну остановись же, дрянь такая, ангел мой…

Он услышал отчаянные мысли – или черт знает, что там себе подумал – резко остановился, резко обернулся. И Роман тормознул – вот он, белое лицо, холодное, как мир вокруг, ледяной прищур, злая складка между четких бровей – ждет.

– Да подожди же ты! Ну куда ты, черт…

– Ты меня достал!

– Я только хотел спросить… Ты – что ты такое? Что? А? Ты – то, что я думаю?

– Не твое дело. Отвали. Ясно?

Низкий голос. Нежный, даже когда он в ярости. Низкий, темный – инфразвук, нижайшие частоты, сладкое рычание. Рассеивает, растапливает волю. Но – пустяки, ерунда.

Вот я дышу. Каждое слово – клуб морозного пара. Теплое, человеческое, живое – а ты?

Отчего это, скажите на милость, не видно твоего дыхания на морозе? Даже когда ты говоришь, а?

– Ну кто ты? Ты не человек, я знаю. Я кое-что в этом понимаю, да и чувствую. Я…

– Отстань!

Верхняя губа вздернулась, зубы – белее снега, белее кожи – по бокам два длинных острия, как у крупной кошки, в широких глазах – красная туманная светящаяся пелена в глубине зрачков.

Есть. Вот оно. Вот. Показали зубки.

– Ну что ты злишься? Все нормально, расслабься. Просто я догадался. Ты только подтверди – да или нет? Ну? Да или нет, а?

Роман протянул руку – парень с розой отступил назад. Протянул еще – и еще на шаг.

– Не смей, смертный, – змеиное шипение, рычание кошки, нечеловеческие звуки. – Не смей – смерти ищешь?

– Ну почему – смерти? Сразу – смерти… Мне только знать нужно. Ну не ломайся. Я все равно догадался. Тебе же так просто подтвердить – один момент, пустяк…

Отступая, парень с розой вошел в полосу фиолетового рассеянного света. Фонарь освещал его, как прожектор – парадоксально, со всех сторон – и нигде нет теней. Или у него не бывает тени? А как насчет отражения в зеркале, нуте-с, господа присяжные?

– Что тебе знать понадобилось? – владелец розы быстро взглянул по сторонам. – Что ты привязался ко мне?

Черные сгорбленные фигуры шли от метро к троллейбусной остановке редкой толпой.

– Да уж ладно, я сам понимаю, здесь не место – но где место, а? Скажи – я пойду.

– Где-где. Могу сообщить… одним словом. Я тебя не хочу. Отстань, наконец.

– Да что за фигня – хочу, не хочу …Что тебе стоит сказать два слова? Так трудно?

– Скажи, зачем это мне!

– Тебе жалко?

– У тебя нет… тебе нечем…

– Что? Ну что?

– Заплатить. Хочешь, чтобы я тебя убил?

– Чем заплатить? Что ты хочешь? Только скажи – я заплачу!

– Ты не поймешь. Все, пусти.

Нет, дудки. Здесь слишком многолюдно для убийства. Ничего не выйдет, милый. Ты и сам понимаешь, что ничего не выйдет. И больше нет смысла показывать зубы. Хотя – эффектно, конечно, очень эффектно. До зависти.

– Ну хорошо. Просто скажи: ты же – вампир? Просто: да или нет?

– Да, да, да, отвали!

И как Роман не пытался остановить, удержать – ничего не вышло. Парень с розой, превратившейся в хрупкий лед, выскользнул из пятна света, нырнул в густую тень между случайными ларьками, как в темную воду – и растворился в сумраке без следа.

Роман дернулся за ним – и наткнулся на глухую стену. В стоячем ледяном воздухе еще висел запах мяты и ладана.

Роман пробормотал сквозь зубы пару слов непечатного свойства и сплюнул на снег.


Роман доплелся до дома, чувствуя себя простуженным, усталым, разбитым – и то ли разочарованным, то ли, наоборот, вдохновленным. Когда он набирал код на двери подъезда, когда поднимался по лестнице мимо неработающего лифта – было уже как-то не совсем понятно, видел ли он этого бледного демона с его розой или это был сон наяву, случайная, мало мотивированная галлюцинация.

Ведь не может быть.

Десять лет прошло, десять лет. Лабуда, лабуда, бред, валяние дурака. Столько времени потерял, сдохнуть… Монастырь, тусовка сатанистов, аномальные зоны, горы, пещеры, кришнаиты, буддисты, мусульмане… Мироточащие мощи, плачущие иконы, стоны и хохот, видения и явления, облачные ангелы, газетные вырезки статей о посадках НЛО, о кругах на полях, об образах святых, чудом проступающих на стенах, разумных крысах в канализации, «снежных людях»… Погоня за тенью.

Горы самообмана.

Как у джинна из песенки Высоцкого, «кроме мордобитиев никаких чудес».

И ведь сколько адепты всевозможных вер уговаривали глотнуть, ширнуться, пыхнуть – черта с два. Хотелось увидеть в нормальном здравом сознании, трезво, так, чтобы нельзя было бы опровергнуть самого себя. И – нет. Все объяснимо. Примитивно объяснимо, как чертик в коробочке, трюки, фокусы, дешевка. Много трепа, мало толку. Мелочь накатывается восторженными идиотами, как снежный ком, превращается в сенсацию…

Бывает хуже. Бывает намеренный обман, коммерция, шоу, цирк. Тогда хочется морду набить. Ищешь удивительного, непознаваемого, чтобы холод по хребту, чтобы слезы восторга, – а попадаешь в обычный балаган, где осторожно вьются вокруг твоего кошелька. И отсутствие результатов в таком случае пытаются свалить на отсутствие должной веры или должной святости, – но ведь чудеса на то и чудеса, чтобы опровергать любые пошлые истины…

Долго играл. Много игр перепробовал. Все – вздор, уважаемые. В тридцать ты уже почти веришь, что чудес не бывает. Ты ведь уже большой мальчик. Ну что ты до сих пор буку ловишь? Твои ровесники разъелись, поднялись, один – депутат, у второго – сеть магазинов, третья – замужем за нефтяным магнатом, только ты то сторож, то грузчик, то разнорабочий. Все имущество – обалденно огромная библиотека книг, журналов, газет на оккультные и религиозные темы.

И вот, когда уже почти совсем решил остепениться – просто в метро. В обычный день. Среди обычной сонной толпы.

С ума сойти.

Я сошел с ума.

Роман позвонил в дверь.

Открыла сестра, растрепанная, в сальном халате, в стоптанных тапках с дырками на месте больших пальцев. Сердитая.

– Ты позже прийти не мог?

– На работе задержался.

– Работник… Получаешь гроши, а торчишь сутками.

Роман протиснулся мимо сестры в узкий темный коридор. В квартире пахло сигаретным дымом, пивом, дешевой туалетной водой, щами… Гадко, но хоть тепло, да и жрать охота, как сволочи.

– Тань, у тебя есть поесть что-нибудь?

Бухнула холодных вчерашних щей в жестяной миске. Общее выражение лица: «Чтоб ты так зарабатывал, как жрешь». Сука.

Роман унес миску в свою комнату. Там были выгоревшие обои, допотопный телевизор, старый продавленный диван, пружины которого толкались, как локти, и огромный самодельный стеллаж с книгами. Небогатый гардероб Романа за неимением платяного шкафа помещался в углу на вешалке.

Фигня это все.

Роман зажег лампу под абажуром из крашенных палочек, раскрыл книгу «История вампиров» Саммерса и углубился в ее изучение, хлебая между делом кислую холодную бурду и не замечая ее вкуса…


Милка открыла дверь своим ключом.

В квартире было темно и душно. Из темноты несло отвратительным запахом одеколонового перегара-в последний год отец приобрел отвратительную привычку лакать какую-то суррогатную дрянь, то медицинского, то парфюмерного свойства.

«Когда ж ты сдохнешь?» – подумала Милка, переступая через тщедушное тельце, бесчувственно валяющееся посреди коридора. Удержалась от желания пнуть ногой – проснется еще. Не включая света, стащила пальто, сняла сапоги. Ушла в свою комнату и закрыла дверь на защелку.

Комната была полна вещей. Одежда и когда-то бывшее одеждой тряпье, старые игрушки из потрепанного меха или облезлой пластмассы, посуда – какие-то фаянсовые вазочки, надбитые чашечки, расписные тарелки. Несколько чахлых комнатных растений на подоконнике. Книги – разрозненные тома собрания сочинений Джека Лондона, брошюрка «Ради безопасности страны» с изображением бравого чекиста на обложке, Жорж Санд, «Путешествие в страну Поэзию», «В объятиях страсти», «Малыш и Карлсон, который живет на крыше», «Анна Каренина», «Камасутра для Микки Мауса»… Но больше всего старых фотографий, в коробках и пачках, в полиэтиленовых пакетах, в ящиках страшного серванта – Милка обожала фотографии.

В комнате воняло слабее, но все равно воняло. Запах перегара перебивался тонким запахом лежалых тряпок – работа есть работа, одежда пачкается все-таки. И потом…

И потом: откровенно говоря, тут лежит кое-что, с работы же и принесенное, что еще только предстоит постирать. И можно будет носить. И вообще…

И вообще – удивительно, сколько отличных вещей оказывается в помойке… Иногда диву дашься. Туфли, к примеру, почти новые. Сумочка. Но это все еще пустяки.

Милка села на тахту, застеленную старым вытертым китайским пледом, принялась разворачивать газету на свертке, который так и не выпускала из рук. Моя лучшая вещь.

В газету была завернута картина, написанная маслом на холсте. Старинная картина – в этом Милка была совершенно уверена. В резной раме черного дерева. Форматом в обычный чертежный лист. Масляная краска мелко-мелко потрескалась от времени.

А на картине был изображен Принц.

У Принца было ужасно красивое белое лицо, русые волосы, гладко зачесанные назад, темные-темные прищуренные глаза, непонятно, надменные или насмешливые. И он был одет во что-то черное, атласное, с чем-то блестящим на воротнике – а поверх черного накинут зеленый плащ, свисающий с плеч тяжелыми складками, бархатный. И его белая рука в сияющих перстнях небрежно держала какую-то странную вещицу – то ли бутылку, то ли бумагу, свернутую трубочкой…

Милка поставила картину на стол, прислонив ее к стопке книг, тетрадей и старых газет. Теперь Принц смотрел на нее. Просто поразительно, как здорово были нарисованы его глаза – они выглядели совсем живыми – и чуть заметные тени в уголках губ. Принц смотрел своим странным взглядом, – а по Милкиной спине полз холодок предвкушения.

Еще месяц назад, на работе, разбирая тюк с какими-то старыми вещами, Милка случайно дотронулась до этой картины. Тогда она могла просто поклясться – картина согрела ей озябшие пальцы. Милка поразилась; потом она терла гладкую поверхность картины ладонями, даже, кажется, слегка царапала – только чтобы убедиться – и оттуда, изнутри, сочилось живое тепло и еще что-то странное, от чего делалось горячо в груди и внизу живота, от чего отступала усталость, и было весело, как от вина.

Милка унесла картину домой. Дома было сколько угодно времени для проверки собственных ощущений. У себя в комнате, сидя на тахте и поглаживая картину пальцами, она убедилась окончательно – картина совершенно необыкновенная.

Волшебная картина. Как в сказке. А еще говорят, что чудес не бывает.

Принц, нарисованный на картине, был настоящим заколдованным принцем. Милка спасла его, вытащила из тюка с мусором – и он был благодарен ей за это, а может, и влюбился в нее. Он подавал ей из своей рамы тайные знаки. Между Милкой и Принцем установилась тайная связь, о которой не должен был знать больше никто.

Именно поэтому Милка никогда не оставляла картину дома. Нельзя было поручиться, что папаша, обшаривая с похмелья все и вся в поисках денег на выпивку, не вздумает продать ее Принца. Или просто не выбросит его со злости. Милка приняла меры предосторожности. И вот теперь, распаковав картину, она улыбнулась Принцу и нежно сказала:

– Ну вот мы и дома.


Слово «вечность» очаровало Романа, как, вероятно, в свое время – Кая, которому обещали весь свет и новые коньки. О вечности упоминали все, кто писал о вампирах.

Не о тех, конечно, придурках, кто что-то корчил из себя, нападая на девиц по подворотням и кусая их за шею, а потом гнул пальцы в тюремной камере. И не о тех бедолагах с редкой болезнью костного мозга, которые едят гематоген и пьют чужую кровь, чтобы возместить постоянную нехватку собственной. А о тех, других. О тех, которые «вурдалаки», vrolok, «Носферату», «не мертвое», о сущностях из другого бытия, фактически умерших, но встающих из могил некоей неведомой силой.

Вечность, подумать только! Если только это правда.

Потому что правдой оказалось далеко не все, что Роман смог найти на эту тему. Его собственных мизерных знаний уже хватало, чтобы уточнить сведения древних и более-менее современных авторов.

Вампиры – трупы, оживленные темной силой, вытеснившей, заменившей их собственную душу? Сомнительно. Слишком эмоционален был мой дружок с розой, слишком выразителен, слишком ярко выражена индивидуальность – ярче, чем у среднего сектанта. Слишком хорошо общался. Не напоминал тупого мертвяка, ходящего по чьему-то приказу. И не стал нападать, хотя и пугнул. Следовательно, вполне отдает отчет собственным действиям, очевидно, чувствует и мыслит. Вдобавок, прекрасно контролирует собственные желания. Лучше многих людей. Или душа – это не смесь темперамента с индивидуальностью, а нечто другое? Тогда – что? Средневековье…

Вампиров легко отличить от людей по мертвенному цвету лица и увядшей коже. Их глаза отсвечивают красным, в верхней челюсти, иногда в нижней тоже – пара длинных клыков. Они не отбрасывают тени и не отражаются в зеркале. У голодных вампиров – бледные губы, у сытых – ярко-красные. Допустим, мой был голоден. Но только кожа у него – мечта фотомодели, без малейшего намека на увядание, хотя и белая, как бумага. А вот клыки мелькнули, насчет глаз – пожалуй, тоже можно согласиться. Тени мой не отбрасывал. Насчет отражения – не представилось случая проверить.

У вампиров – багровые лица, пустые глаза. Общий вид – распухший труп, конечности тяжело сгибаются. Ну-ну. Ты их деятельность видел? Или только сомнительные трупы после эксгумации – когда в них кольями тыкал? Умник… Известно ведь, господа присяжные: с мертвецами странные и жутковатые вещи происходят подчас. Среднему человеку расскажи – волосы встанут дыбом. Сатанисты и рассказывали. Чтобы не морочить себе голову явной ерундой, Роман в свое время взял несколько предметных уроков у знакомого патологоанатома – пошло на пользу. Теперь ужасные байки о том, что иногда находят во вскрытых могилах, не производят особого впечатления. Так что все эти раздутые, кровоточащие и всякие прочие покойники – это вне нашей компетенции. Только то, что очевидно вставало, двигалось и явным образом более или менее разумно действовало.

Итак. Вампиры встают из могил после заката, возвращаются туда на рассвете. Гм… Ну, это – пожалуй.

При свете прямых солнечных лучей – распадаются прахом, рассыпаются пеплом. Не знаю.

Ходят, как живые среди живых, ложась в гроб только тогда, когда солнце касается горизонта… Черт, где тут достоверное? Лженаука, блин…

Проходят сквозь стены. Точно, проходят, сам видел. Растекаются туманом, лунным светом, ветром. Возможно. Превращаются в черных кошек, змей, нетопырей, волков. Хорошо бы.

Так. Боятся запаха чеснока. Цветов или головок. Быстрее, цветов – чаще упоминается. Еще – омелы, осины, чертополоха. Гм… допустим. Не переносят креста и прочих атрибутов христианского культа. Не поднимаются из гроба, если засыпать могилу солью. Умирают окончательно, если отсечь им голову заступом могильщика. Горят в огне, уязвимы для серебра, но если их не трогать, могут существовать за счет крови живых людей обалденно долго. Фактически вечно.

Вечность, вечность… Интересно, как они проводят эту вечность? Каково там, внутри их шкуры. За порогом обычного. Страшно?

Интересно, что они чувствуют? Это никого из отцов церкви, кропавших байки, не волновало. Станут ни с вампирами беседовать… Не факт, что видели лично, не говоря уж… Ладно.

Кто становится вампиром? Любопытно. Вот это очень любопытно.

Ага. Нераскаянные грешники, умершие без напутствия церкви. Убийцы. Занятно. Убийц старались не хоронить в церковной ограде. Почему? Ведь, по логике вещей, вампир не может подняться из освященной земли. Ну ладно. Самоубийцы. Мило. Самоубийц, во избежание неприятностей, хоронили на перекрестке, спиной вверх, вбив между лопаток осиновый кол. Ну-ну.

Чернокнижники, ведьмы, те, кто продал душу дьяволу, те, кто вступал с ним в плотскую связь, те, кто от этой связи родился. Ну да. Среди сатанистов – половина явных шизофреников, половина – истерики, наркоманы, фанатики, просто придурки, но вампиров там совершенно не наблюдается. И ничего особенного не наблюдается, если наблюдать с холодной головой и не колоться вместе с ними. Вампир на фоне сатанистов очень здравомысляще выглядит.

Умершие нечаянной и насильственной смертью. Ну ладно врать-то, иначе вампиров в наше приятное время было бы больше, чем людей. Укушенные вампиром. Уже теплее. Но вампир почему-то вовсе не рвется тебя кусать. Говорит: «Тебе нечем заплатить». Какая ему еще плата понадобилась за мою собственную кровь? Это я, по идее, должен платы требовать. Загадка. Вот об этом нигде – ни звука. Я первый сам напрашивался? Больше никто не пробовал?

Почему же он так сказал? Что хотел получить? Хорошо бы это иметь…

Вампиры встречаются по ночам на кладбищах, в домах с дурной репутацией, в глухих безлюдных местах – что им там ловить, спрашивается? – на пустынных улицах… Походим, посмотрим… Поглядим…

«Интервью с вампиром» – фигня. Записки вампира – вот это было бы круто. Понаблюдать изнутри. Описать, зафиксировать невероятные вещи. То, как там, за холмом. Этого еще не делал никто.

Ну а я сделаю. Это будет уникальная в своем роде научная работа.


На следующий день, скверно выспавшийся из-за потраченной на чтение ночи, Роман устроил тарарам на оптовом складе, где работал грузчиком. Рассыпал ящик с мюслями, уронил себе на ногу упаковку пива, рассеянно выслушал чью-то ругань. Удрал с работы раньше со смутным намерением больше сюда не ходить.

Выйдя на улицу, в мороз, темноту, безлюдье – вдруг проснулся. И вместо того, чтобы идти домой, захотелось бродить по пустынным улицам, вглядываясь в лица прохожих.

Было очень холодно. Колючий снег сверкал в электрическом свете, как битое стекло. Редкие прохожие бежали рысцой, подняв воротники, спрятав покрасневшие от мороза лица в шарфы. Роман в своей куртейке на «рыбьем меху» моментально продрог до костей. А дома-то тепло, дома можно согреть чаю, мерзкого Татьяниного чаю, отдающего шваброй и старой мочалкой, зато сладкого и горячего… Мысль о чае была так соблазнительна, что Роман даже вздохнул – но к метро, тем не менее, выбрал самую длинную дорогу из всех возможных.

Крутясь между однообразными многоэтажками, плоскими, как из черного картона вырезанными, в желтых окнах, в морозном мареве, Роман вышел, наконец, на совершенно пустую улицу. С одной стороны – бесконечный забор с нечитаемым набором белых букв, обозначающим строительный трест, с другой – все те же черные дома с разинутыми дырами подворотен. Вдоль забора гулял ветер, пищал в проводах тоненьким голоском, злым и печальным одновременно. Роману вдруг стало не по себе, так не по себе, что захотелось бежать без оглядки в приступе странного, темного, необъяснимого страха. И тут впереди, из подворотни, выскользнула женская фигура.

Страницы книги >> 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации