Текст книги "По ту сторону Рейна"

По ту сторону Рейна
Максим Сергеевич Кабацкий

© Максим Сергеевич Кабацкий, 2017

ISBN 978-5-4485-2427-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

– Значит, ты считаешь, что война уже неизбежна?

– Хотел бы я верить, что заблуждаюсь, но факты – вещь упрямая. – Беранже продолжал двигаться прямо, всматриваясь вдаль, будто пытаясь что-то рассмотреть на горизонте. – Не прошло и двадцати лет, как мир снова пропах бензиновыми парами… – Кончил он, выдохнув печальным и слегка удручённым тоном.

– Здесь на удивление чистый воздух. – Набрав в лёгкие до предела прекрасного природного воздуха, ещё незатронутого парами цивилизации последних десятилетий, пытаясь его приободрить, заключил я.

– Боюсь, что это ненадолго…

Шёл март 1936 года. Мы вместе с Беранже продолжали выполнять нашу работу по патрулированию Рейнской демилитаризованной зоны, созданной по итогам Версальского договора. По его сорок второй статье весь левый берег Рейна и пятьдесят километров справа от него объявлялись демилитаризованными – немцам было категорически запрещено размещать здесь свои войска. Так мы, французы, можем быть уверены, что наши восточные соседи не предпримут против нас военную операцию, и в случае чего наши подразделения смогут занять эту зону без столкновения с немецкими регулярными войсками.

– Побольше оптимизма! – Обнадёживающим тоном возразил я ему. – Даже в те страшные дни траншей под Верденом, когда нас травили газом, а ядовитое облако смерти скрывало перед нами всё, словно туман отчаяния, ты проявлял больше оптимизма, сжимая свою старую, но верную Fusil Lebel11
  Фр. Винтовка Лебеля.


[Закрыть], жадно поливая свинцом сквозь туман и грозы кайзеровских империалистов!

Мы были простыми пограничниками, прошедшими ужасы Вердена и вернувшиеся живыми. Тогда мы ещё были молодыми мальчишками, попавшими на фронт, только что достигнув совершеннолетия. В те кровавые осенние месяца, когда плакали сами небеса, обильно удобряя холодной водой земляные окопы, когда ночью спали лишь мертвецы, мы сражались с коварным и сильным врагом, пришедшим на наши земли убивать. В этом сумбурном кошмаре будто сама судьба свела нас вместе – знакомство наше пришлось на очередную тяжёлую и затяжную вылазку немцев, пытавшихся прорвать наши ряды. Пробиваясь сквозь заслоны и баррикады, они потеснили наших ребят впереди, что им временно пришлось отступить. Меня с другими товарищами послали к ним в качестве подкрепления, дабы прикрыть ретировавшихся соотечественников. Это была тяжёлая ночь, полная смертей и страха… половина нашего отряда не вернулась… А из вернувшихся прошли войну только лишь единицы счастливчиков вроде меня, отмеченных самой судьбой.

Укрепления подчистую были разрушены молниеносными атаками немцев – стоило нам только подобраться ближе, как я заметил за спиной отступавших среди грязной земли и остатков баррикады солдата, тщетно пытавшегося вытащить из под груды обломков придавленную ими ногу. Он, вцепившись своими руками в винтовку, словно коршун в спину своей добычи, отчаянно отстреливал наступающих немцев, которым оставалось всего что-то около сотни метров до нашей позиции. Видя всеобщий хаос и страх в глазах отступавших (большинство из которых были новичками; Верден был для них местом первой, и для многих – последней битвы), испытывая смешанные чувства, я, одновременно ведомый и инстинктом, и приглушённым криком рассудка, не растерявшись, занял выжидательную позицию и начал прицельно отстреливать наступавшие на нас ряды противника, уже принёсшие смерть на наши земли. Руки дрожали – до этого приходилось убивать неприятеля, но каждый раз… я тогда ещё не привык к этому. В ту ночь мне удалось уложить в землю троих оккупантов – правда, высадив в них весь магазин…

Это была одна из моих первых серьёзных вылазок. Как ни странно, удача оказалась на нашей стороне – немцы, большая часть которых с той стороны также состояла из «новичков», не ожидали столь быстрого прихода нашего подкрепления; пока они оцепенели, застыв в растерянности и нерешительности, мне удалось подобраться поближе и помочь солдату вытащить застрявшую ногу. Мы быстро ретировались, рискуя словить пулю в спину. Стоило нам только отойти на несколько десятков метров, как немцы мигом взяли покинутую всеми позицию. Но тогда было только что-то около полночи… в ту тяжёлую и длинную ночь, полную смертей и нескончаемых увечий, эти укрепления переходили из одних цепких лап в другие раз шесть или семь – всё происходило столь быстро, что мозг не успевал запоминать все детали, цепляясь лишь за одну потаённую мысль, полную надежды и веры – выжить. Выжить в этих страшных траншеях смерти любой ценой.

Ужасы Вердена… эта история дней давно минувших, кажущаяся сейчас совершенно немыслимой. Но с каждым годом эти события начинают не забываться; воспоминания о них – они, будто предвестник грядущей бури, начинают становиться раз от раза только сильнее. Мы живём в тяжёлые времена – в те, когда лишь малая искра может возбудить пламя неугасаемой смертоносной войны…

– Тогда мы были совсем юнцами… С годами начинаешь осознавать, что энергия молодости порою заслоняет странной пеленой рассудок, вынуждая идти на решительные действия ради победы…

– Значит, этому юношескому порыву мы и должны быть благодарны за то, что пережили те смутные времена.

– Пережив одни времена, мы с тобой становимся свидетелями других, не менее тёмных времён…

Сейчас для меня удивителен тот факт, что в ту ночь на краю гибели оказался Беранже а не я. Тогда мы мало чем отличались – во многом наши характеры сходились, но после войны я начал замечать, что слова и мысли моего верного компаньона жизни наполнены проницательным и глубоким смыслом… Даже сейчас, пытаясь возражать ему, дабы поднять настрой, я ловлю себя на мысли, что всё так и есть. Он прозорлив и умён… действительно странно, что тогда не я оказался на его месте, когда он стоял на волоске от смерти. Такова воля случая – любой человек может погрязнуть в вечном мраке, сгинув в губительной бездне смерти…

Дело было к вечеру. Мы двигались на юго-запад от Эльтвилля вдоль правого берега Рейна, осматривая позиции на наличие немецких войск. Пока всё было спокойно и нам на глаза не попадалось ни одного немецкого солдата. Не только за все эти долгие годы, но и особенно в последние три – когда остаток демократических сил в Германии пал и на их место пришли силы, намеревающиеся выплеснуть едкую горечь поражения, решительно пересмотрев Версальский договор и поставив под сомнение суверенитет народов, чья независимость им и гарантирована. Не считая отказа выплачивать репарации и введения всеобщей воинской повинности пока никаких других серьёзных нарушений Договора замечено не было. Остро стоит вопрос о Рейнской демилитаризованной зоне – если и это положение будет нарушено, то всё то, что лежит к западу от Германии уже нельзя будет защитить от бесчисленных орд марширующих войск.

Природа, играющая весенними красками, в эти дни была особенно хороша – это место, будучи единственным в стране лишённым власти милитаристов, цвело на глазах; никакой свист птиц, рассевшихся на цветущих дубах и никакой лучик вечернего солнца не были способны причинить делу мира ничего плохого. Наоборот, бродя по таким местам ранней весной, начинаешь проникаться мыслью о том, что война – лишь очередное оскорбление всей природы вещей. Но увы, не всем умам Человечества суждено это понять…

Но сейчас была весна наоборот – «цветущая осень», если можно так выразиться. Не в атмосфере, так в сути последних событий чувствовалось, что вот-вот настанет время решительных действий…

– Хватит о былом. – Сказал я, аккуратно пытаясь отойти от горечи дней давно минувших. – Тогда мы ни один раз были на волоске от смерти, выручая друг друга из тяжёлых передряг…

– По крайней мере, в одном я с тобой полностью согласен – природа здесь просто замечательная…

Мы продолжали двигаться вперёд. Неподалёку от нас виднелся могущественный Рейн – бегущая с альпийских гор могучая река, проложившая свой маршрут до самого Северного моря. Он на удивление был спокоен и стоичен: его воды медленно, но верно двигались вперёд, параллельно нашему шагу на юго-запад. Берега по его обе стороны были плодородны; весна только началась, а прибрежные луга уже зеленели цветнее яркого солнечного луча. Подходил к концу лишь шестой весенний день, на удивление тёплый и чистый; уже богатые на природную красоту земли цветут и пахнут – весна пришла сюда очень рано.

Справа от нас мелькал редкий, то исчезающий вдалеке, то подходящий к нам почти вплотную, маленький, но замечательный дивный лес, из которого доносились жизнерадостные звуки природы. Впереди же, за горизонтом солнце аккуратно спускалось вниз, устремляясь в свой надир, бросая жёлто-красные лучики приятного душе света. Небеса были оранжево-фиолетового оттенка, образуя при этом интересные и загадочные фигуры, способные заставить задуматься о многом. Даже и не верится, что ранняя весна может быть такой красивой и совсем не испорченной перележавшим снегом.

– Скоро надо останавливаться. – Сказал мне Беранже уставшим после долгого дня голосом. – Минут через тридцать разобьём лагерь.

– Поддерживаю. – Одобрительно бросил я. Идём весь день – надо будет как следует передохнуть, подготовившись ко дню грядущему.

Наблюдатели в демилитаризованной зоне были разными; одни сидели в городах и посёлках, иногда на импровизированных дозорных постах, наблюдая за тем, чтобы никакие войска не приближались к зоне их контроля; другие же, такие как мы, были разбиты на мобильные отряды и следили за потенциальным передвижением в местах, отдалённых от городов – учитывая здешние расстояния между населёнными пунктами, пока армия дойдёт до ближайшего, уже вторгнувшись в демилитаризованную зону, может пройти несколько часов, а такая задержка для нашей страны может оказаться абсолютно непростительной.

Мы были во втором-третьем эшелоне; периодически наши отряды «перетасовывались», менялись местами позиции наблюдателей. В этом была некоторая логика, но иногда мне казалось, что лучше всем оставаться на своём месте, поскольку уже известны особенности рельефа и природы, но приказ есть приказ. Сейчас мы как раз двигались к третьему со второго, чтобы поменяться с коллегами местами и продолжить наблюдение на другом берегу напротив Бингена. Разница между вторым и третьим эшелоном не особенно заметна, но обычно наблюдатели чувствуют себя спокойнее подальше от восточной границы зоны…

Интересна была судьба у первого эшелона – у тех, кто находится непосредственно на самом конце демилитаризованной зоны, на пятидесятом километре правого берега Рейна. Как правило, туда отправляют солдат регулярной армии, либо «увольняя» их, временно переводя в запас, либо посылая открыто, что происходит гораздо реже. Есть в этом определённая логика – мы же всё-таки наблюдатели, следящие за миром и порядком, а не оккупанты; нельзя давать пропагандистской машине коричневого монстра предлога обвинить нас в оккупации немецких земель – это может нам дорого стоить.

Нам не приходилось бывать в первом эшелоне – может, оно и к лучшему. Хоть мы и были отставными солдатами. Всё же нужны и люди, которые будут следить за обстановкой на местах не только на границе области – территория демилитаризованной зоны довольно обширна, и немецкие войска, знающие эту землю как родную, без труда могут найти брешь в нашей «обороне» и проникнуть внутрь; тем более ничто не мешает гражданскому правительству организовать что-то на местах непосредственно внутри самой территории… Контроль всегда важен – равно как и соблюдение договоров.

Снаряжение у нас было универсальным – им, как правило, оснащались не «сидячие», а так сказать, «бродячие» отряды, типичными представителями которого мы вдвоём и были. Было всё – походные принадлежности вроде компаса, бинокль, спальные мешки, фотокамера, – на случай фиксации нарушений, – и даже… оружие. У нас на руках было по Revolver Modèle 189222
  Фр. Револьвер образца 1892 года.


[Закрыть] и ножу. Это уже была наша личная инициатива – трофейная память минувших дней и нож, часто использовавшийся нами в мирных, походных целях. А револьвер… револьвер был спрятан в кобуре на всякий случай. Нам не разрешали носить оружие – только три года назад после известных событий мы решили «перестраховаться». На моей памяти нет инцидентов, когда кому-то из наблюдателей угрожали или пытались применить к ним силу, создавая потенциальную ситуацию для применения оружия – но в наше столь неспокойное время нельзя быть уверенным в своей собственной безопасности…

Беранже усердно осматривал окрестности – вот уже как минут пять я приметил за ним эту особенность поведения. Он не был параноиком, но в наше неспокойное время всем надо быть начеку.

– Что же, пора приземляться. – Проронил он, предварительно остановившись и «пробежавшись» биноклем по линии горизонта.

Место было выбрано весьма удачно. Шагах в пятидесяти от нас по левую сторону воды Рейна умиротворённо протекали вдоль берега, чей стоический покой нарушался разве что приятным дуновением тёплого ветра, создающим мелкую рябь на верху всё ещё холодных вод. Не успела отстучать свои первые шаги весна, а трава уже была зеленее богатых на растительность тропических джунглей; всё цвело и пахло новыми, успокаивающими душу красками. Но спокойнее от этого не было – в любой момент всё могло измениться коренным образом.

– Прошёл почти год с того дня… – Располагаясь неподалёку от берега, Беранже с тоской в голосе проронил. – Фронт Стрезы спустил всё на тормозах…

– Всеобщая воинская повинность… – Понимая, к чему клонит мой друг, сказал я, сев справа от него и устремив свой взор на могучие сильные воды Рейна.

– Немцам ничего не угрожает – в мирное время таких мер не предпринимают. Не к добру всё это.

Когда в середине марта того года в Германии ввели всеобщую повинность, мы сильно насторожились, продолжая выполнять нашу опасную и с каждым днём всё более рискованную работу. До сих пор их войска не подходили к Рейну, но с каждым годом шаткое положение мира становится всё более неустойчивым; одно принятое решение может оказаться фитилем новой бомбы, который приведёт к ещё более опасному конфликту и противостоянию, нежели чем сараевская.

– Считай, спустя десять лет после Рура.

– Да… – Беранже, опустив голову, вспоминая наше прошлое, продолжал отвечать мне. – Сколько тогда погибло? Чуть меньше полторы сотни?

Мы застали с ним Рурский кризис 1923 года – тогда мы патрулировали земли близ Ахена, частенько пересекаясь с нашими бельгийскими друзьями. Веймарская республика специально затягивала с выплатой репараций, пытаясь всеми правовыми и не только средствами сорвать платежи; мы вместе с нашими бельгийскими коллегами не могли мириться с таким положением дел, по сути оскорбительным против воли наших народов – Германия должна была возместить все те страдания, которые пережили наши земли в те тяжёлые годы Великой Войны. Мы не просили ничего лишнего – только вернуть деньги за разрушения и боль.

Пользуясь своим легальным правом, предусмотренным Версальским договором, Франция совместно с Бельгией ввела регулярные войска в демилитаризованную зону. Не наблюдателей, коими мы и являемся, нет – это были самые настоящие солдаты. Увы, но только так мы могли заставить немцев соблюдать Версальский договор.

Были провокаторы – фрайкор устраивал саботажи и мятежи, вплоть до нападений; кажется, погибло под 140 человек в те дни. Пропагандистская машина зверя уже успела окрестить их жертвами, а наши войска, обеспечивающие порядок и безопасность – оккупантами. Из бригады фрайкора, не брезгающих убийствами и покушениями, сделали самых настоящих мучеников…

Но конфликт удалось урегулировать – план Дауэса, нашего американского коллеги, от 1924 года позволил решить вопрос с порядком выплаты репараций, и уже летом 1925 наши страны смогли спокойно вывести армейские подразделения.

Меня терзают смутные сомнения… в те дни из-за задержек мы предприняли меры, и изворотливые немцы не смогли поступить никак иначе, как продолжить соблюдать Договор. А тут… коричневые и вовсе отказались от выплаты репараций, а мы просто… промолчали. Как и промолчали тогда, когда была введена всеобщая воинская повинность. Меня терзают смутные сомнения…

– Где-то так. – Утвердительно кивнул я. – Может, под сто сорок.

– Разница всего в десять человек… – Беранже выдержал паузу и продолжил. – Кажется что мелочь, пустяк. А каждый из них ведь живой человек…

– Раньше такого не было – вспомни те годы, когда мы только робко пробирались сквозь местные леса, впервые пересекая Рейн. Будто бы, всё уже начало меняться в те самые дни…

Когда только отгремели орудия Великой Войны, мы несли пограничную службу близ того, что сейчас принято называть Линией Мажино – прямо на границе с Германией. Два с половиной года мы были обычными пограничниками, занимающимися привычными для этой профессии обязанностями – надзором за границей и контролем её пересечения. Мы и сейчас продолжаем числиться там – в 1921 году, когда остро стала нужда в новых кадрах для надзора за Рейнской демилитаризованной зоной, мы не смогли отказаться; в конце концов, это была наша личная инициатива. Пройдя все ужасы Великой Войны, мы, как верные французы, не могли сидеть сложа руки и ждать, пока трагедия вновь повторится. Мы посчитали, что работа наблюдателем будет нашим лучшим решением в те дни. И мы не ошиблись.

– Рейнская демилитаризованная зона… вся наша жизнь неразрывно связана с ней. – В голосе Беранже проскользнула нотка тоски, обличённая глубокими душевными воспоминаниями. – Вот уже пятнадцать лет мы с тобой бродим по местным землям и следим за порядком. Вся наша взрослая жизнь пришлась на это место… это наш второй дом.

Действительно, с этим местом и несением наблюдательной службы неразрывно связана вся наша зрелая жизнь – когда мы превратились из наивных юнцов-счастливчиков во взрослых мужчин. За все эти долгие годы, полные, как и спокойствия и тишины, которых становится всё меньше и меньше, так и волнения и напряжённости, возрастающих с каждым месяцем, мы пережили многое.

Мы изучили эти земли вдоль и поперёк, зная сейчас их гораздо лучше, чем свой собственный родной дом – сейчас мы редко бываем у себя на Родине. Франция, любимая нами Франция… мы тоскуем по тебе, находясь здесь. Но долг превыше самых сильных тягот и тоски по дорогой сердцу земле – сейчас все наблюдатели настороже, работая в усиленном режиме. Все боятся грядущего… все боятся неизвестности…

Кажется, ещё вчера мы только осваивались со своими должностными обязанностями, приступая к этой нелёгкой работе. На сердце была некоторая тревожная волнительность, когда мы получили необходимые документы и устремились за Линию Мажино. Тогда ведь прошло всего несколько лет после этой бойни, изрезавшей землю стран траншеями и окопами, и обильно обагрившей поля невосполнимой кровью солдат, верных сынов своих Отечеств. Идя вдоль девственно чистых и прекрасных лесов, любуясь местными видами неповторимой природы, от любования которой душа накрывается прелестными чувствами, которые сложно описать человеку, их ни разу им не видевшему, было больно смотреть на контрастную картину изломанных судеб людей, когда мы оказывались в городах. О чём уж говорить сейчас – раны Великой Войны до сих пор тешат горечь поражения немецкого народа; тогда же с глаз простых испуганных немцев, удручённых судьбой своей похороненной империи, ещё не сошла пелена ужаса и страха, вызывающая вначале полную апатию и уныние, а затем подначивающая их чувство собственного достоинства к реваншизму и мерзкому ревизионизму. Но Договора соблюдать всегда необходимо – разве не это ли залог не задетой чести и верности своему слову?

Тогда, когда наш долгий путь только начинался, нас, равно как и других наблюдателей, везде воспринимали по-разному: кто-то видел в нас освободителей, положивших конец империалистической борьбе за «место под солнышком» для кайзера, другие же видели и, наверное, продолжают видеть в нас неприятельских оккупантов, пришедших на их чуждые для нас земли. Настроения основной массы нам улавливать не приходилось – мало кто был приветлив и разговорчив с нами и, несмотря на нашу аккуратную и дипломатичную вежливость, определённую открытость, никто не спешил завязывать с нами разговор. Люди боялись – хоть мы и не желали им зла и просто блюли букву закона, суеверные стереотипы накрыли значительную часть местного населения, боявшихся нас как улитки соли.

Спустя некоторое время настроение людей начало выравниваться. Словно ядовитая желчь, неприязнь и гнев копились в сердцах людей лишь первые годы: Рурский конфликт стал пиком этих самых настроений, небезосновательно подогреваемых из Берлина. Многие тогда верили в силу Железного Кайзера и его борьбу за свободу немецкого народа – может, так оно и было; нам, французам, особенно мне с Беранже, многое прошедшим во имя Третьей Республики и её народа, сложно судить о чаяниях и политических настроениях той войны у поданных кайзера. Возможно, в ту войну многие немцы и желали сломить хребет всем своим неприятелям, и с Запада, и с Востока; но мои глаза, видевшие лица солдат печальных дней Вердена, как и наших, так и чужих, кричали мне лишь одно – никто не хочет войны; все боятся её, как бездны страшных лишений и смертельных мук, обрекающей мир на верную погибель.

Сложно пытаться понять судьбы народа, с чьим правительством ты воевал почти двадцать лет тому назад – это требует определённой сноровки и умения абстрагироваться от чувств и мнимой действительности. Сидя здесь на берегу и смотря на безмятежный, но грозный Рейн, я понимаю, что мне это не дано. Но вот Беранже… наблюдая последние годы за его удручающим пессимизмом, глядя на его подавленное выражение лица, я понимаю – он понимает во всём этом гораздо больше, нежели чем я. Оптимизм и пессимизм… но правда ведь где-то посередине… верно?..

Есть в нём некая прозорливость. Он видит то, чего пока не вижу я. Но… что?..

После Рурского конфликта люди несколько… изменились. Кого-то он ещё больше задел и подстегнул к крайним мерам, как нельзя, кстати, подготовив их почву разума для противной человечеству коричневой заразы, для других же – стал неким отрезвлением. Многие, живущие обычной жизнью люди, далёкие от склок государств, постепенно начали успокаиваться. Не смиряться, якобы принимая «иностранный гнёт» – это будет неправильный путь; словно в их голове что-то щёлкнуло, и они начали осознавать одну важную истину – мы не желаем им войны; мы здесь не для порабощения и закабаления; мы лишь охраняем дело мира, защищая спокойствие всех народов Европы. Отношение людей к нам постепенно начало меняться – уже не было презренных взглядов и пугливых выражений лиц, когда мы подходили к городам и сёлам, совершая обыденный осмотр. Если выдавить из себя мнимую улыбку и сказать что-то формально-приятное мало кто находил в себе позволительным, то в нас стали видеть прежде всего… людей. Да, мы сидели по разные стороны окопа, желая друг другу лишь смерти, но на войне никак иначе нельзя – на кону слава и величие твоей страны и Родины, пасть за которую нет выше чести.

Когда немцы успокоились, мы иногда сидели с обычными тружениками в таверне, беседуя о разном. Если раньше в силу своей молодости и импульсивности я видел в них лишь врагов, пришедших на нашу землю убивать и порабощать, то сейчас я уже видел в них точно таких же людей, как и мы. Да, по ту сторону границы, но всё-таки – людей.

Мало кто из них желал и до сих пор желает войны – никто её не жаждет, за исключением парочки радикально настроенных, с коими нам не приходится пересекаться. Эти восемнадцать лет, проведённые в тихом спокойствии и безмятежности, рассыпавшихся в природной тиши да глади, изменили местных немцев – если мы, свободолюбивые французы привыкли видеть в них настоящих блюстителей порядка и имперской строгости; то спустя столь долгое время слабости берлинской власти, видишь в них спокойных и тихих рейнцев, живущих своею собственной жизнью. Может, я слишком мечтателен и утопичен, но можно даже сказать, что это… считай, как целое другое государство, лишённое берлинского патронажа?..

– Второй дом для нас, и первый – для рейнцев. – С некоторой толикой мечтательности проронил я.

– Мой друг, – Посмотрев на меня и вздохнув, сказал Беранже, – не время предаваться иллюзиям и мечтаниям. Здешняя спокойная природа расслабила тебя. – Пытаясь предупредить меня от крайностей умозаключений, подготовительным голосом продолжал он. – Судьбу этого места, вопреки человеческой логике вещей, решать будут не рейнцы – её своим диктатом решит зверь, сидящий в Берлине и ждущий своего времени.

Иногда речи Беранже действуют на меня протрезвляющим образом. Стоило мне только присесть неподалёку от сильных и непокорённых вод, как рассудок начинает плыть, расплываясь в вязкой жиже сердечных чувств. Порою, одного его голоса бывает достаточно, чтобы прийти в себя – когда пребываешь в состоянии липкости и расслабленности, умение собраться с мыслями и сосредоточиться – единственное, что может спасти твой рассудок от рассыпания в эмоциях на мелкие кусочки.

– Нам остаётся только лишь ждать…

– Ждать осталось совсем недолго…

Беранже достал закреплённую на ремне фляжку и сделал из неё несколько небольших глотков. Утром мы набрали кристально чистой воды, когда выдвигались в путь. Глядя на Беранже, мне тоже захотелось пригубиться и сделать несколько глотков, что я и сделал, достав свою флягу. Вода была на удивление холодной и освежающей. Самое то, что может приободрить дух уставшего путника вечером, сидящего на берегу реки и ведущего тяжёлый для сердца, но важный для разума разговор.

Мы молчали. Сидели и смотрели вдаль, наблюдая, как птицы, издавая приглушённый клокот, улетали восвояси с этих мест, устремляясь далеко вдаль за левобережье Рейна. Такая картина продолжалась некоторое время – словно птицы что-то почуяли. Не прошло и нескольких минут, как поток птиц стих и прекратился. Над оранжевым тускнеющим небом воцарилась тишина, нарушаемая лишь проплывающими по нему редкими, уже тёмно-серого цвета облаками.

Через несколько мгновений, когда волна птиц скрылась, наш безмятежный покой прервали резко пронёсшиеся над нами с тревожным криком две или три птицы – их истеричное гарканье было столь громким, будто бы они были чем-то напуганы. Птицы молниеносно пронеслись над этими землями, стремясь как можно быстрее оказаться за их пределами. Лишь эхо затихающих голосов осталось позади них, как последняя память о Рейне, который они никогда больше не увидят.

– Не к добру всё это. – Смотря на скрывающихся за линией горизонта крылатых, отметил я.

– Птицы что-то почувствовали. – Заключил Беранже. – Или что-то их испугало. Даже они понимают, что для этих мест настали тёмные времена…

Рейн хорош в это время года. Сейчас бродить по этим землям без тревоги в сердце и волнения в душе может разве что слепой. Всё меняется на наших глазах… А Рейн… Рейн продолжает стоически и спокойно течь. Для его берегов и вод, переживших не одну крупную битву и сражение, наши человеческие страхи – ничто. Но даже его воды вздрогнут от того, что скоро накроет всю Европу…

Свет, падающий с неба, становился всё тускнее и тускнее – надо было располагаться и готовиться ко сну. Пока Беранже остался сидеть на берегу, опустив голову на ладонь облокотившейся на уставшее колено руки, я поднялся и стал разворачивать спальный мешок и искать подходящее для него место. Было больно смотреть на моего товарища – его угрюмый и хмурый вид говорил мне, что скоро изменится всё. Разум – сложный и противоречивый дар; видя с помощью него будущее, тяжело оставаться безразличным к грядущей судьбе человечества. Будь я хоть на десятую долю таким проницательным как он… Увы, но ничто не вечно – наши желания придуманы не для того, чтобы сбываться.

Костра сегодня не будет – после изматывающей дороги мы сильно устали, и только горизонтальное положение в тёплом и удобном мешке на травянистой земле способно было расслабить нас. Обычно за костром мы обменивались различными мыслями и словами – часто рассказывали смешные истории, вспоминали прошлое… Я не стал мучить и без того опечаленного Беранже – молча улёгся в спальный мешок, пытаясь как следует выспаться этой, может быть, последней безмятежной ночью в моей жизни. А Беранже… Беранже продолжил молча сидеть на берегу Рейна и думать о важном.

Обычно мы засыпали под вечернее пение и чириканье местных птиц. Сейчас же царила абсолютная тишина, никак не предающая спокойствия и уверенности – лишь дуновение ветра и редкое бульканье воды разрушали непроницаемый покой этого места. Сверчки и прочая мелкая живность молчала – последовав примеру своих крылатых братьев, они решили оставить это пока ещё незатронутое ужасами войны место без своей симфонии. В голове возникала мысль, что всё это – лишь некий реквием тишины, играющий по благополучию и спокойствию в эти многострадальные дни.

Глаза мои были закрыты. Успевшая уже как следует прогреться земля своими неровностями и едва заметными наростами травы сквозь утолщённую «спинку» мешка расслабляла мою спину, создавая гармонию природы и тела. Было на удивление тепло – может, моя память, навеянная всеми мрачными думами о грядущем, заставила разум вспомнить ледяные траншеи Вердена, когда мы спали на промозглой земле под дождём, пока гремят орудия и пушки, по два-три часа в сутки, чтобы вырваться на короткую схватку и растерзать пару немцев в тяжёлой штыковой схватке. В такие минуты терзающих дух воспоминаний сон на утеплённой земле под свист ветра и журчание Рейна кажется самым настоящим умиротворением, сравнимым разве что со сном годовалого ребёнка.

Темнеть начало стремительно быстро – закрытые веки начали менять свой оттенок с умеренно оранжево-тёмного, обесцвечиваясь и превращаясь в безликую серую пустоту, сравнимую с дном морской бездны во время грозового шторма. Иногда, задумываясь о не очень радостных событиях минувшего, глаза инстинктивно приоткрывались – ужасы прошлого, ставшие частью животного нутра, не забываются даже спустя относительно долгие и тихие десятилетия.

Уже было далеко за полночь, когда я в очередной глаз пробудился ото сна разума. Небо было призрачно чёрным, и лишь тонкие серебряные лучики, излучаемые далёкими звёздами, мерцающие, словно пульсирующие сердца, едва пробирались сквозь ещё едва заметный, но начинающий сгущаться туман. «Если звёзды зажигают – значит это кому-то выгодно?» – сказал один бессмертный поэт, память о котором пройдёт сквозь века. Звёзды… смотреть на них было тяжело израненному сердцу солдата – в каждой из множества их я видел своих товарищей, навеки уснувших в грязи Вердена… Словно ловец жемчуга, рассыпавший свой улов, кровавая история покрыла небо ликами светящихся сердец. Сосчитать все светила было сложно – но в каждом я видел своего друга, ещё вчера прикрывавшего мне спину, а сегодня ставшим лишь памятью времён и героем трагичных воспоминаний. Прошло столько лет, а лицо каждого, с их улыбками и спокойствием, гневным оскалом и уверенным ликом стоят перед моими глазами. Зачем тешить прошлое, трогать раны давно минувшего… может, мне кто-то возразит таким нравоучительным возгласом. Если призраки прошлого примирились и бродят в памяти тех, кто пережил страшное и немыслимое, то самый настоящий страх и ужас скрыт в том, что Человечеству скоро вновь придётся пройти через всё это и в гораздо больших масштабах. Это печалит меня, обагривая сердце и без того неспокойной кровью от уже дующего ветра грядущих перемен, несущего на своих крыльях оправданий Новую Грядущую Бурю…