Текст книги "Иисус на Русской равнине, или Иррацио"

Губернатора подвозили к скамейке запасных; он всё пытался поправить шлем, и ронял клюшку из рук.

Любимый внук его Марик рыдал на всю ложу, и лупил кулачком по бархату поручня…

«Игрок команды «Стрельцы» Тарутин, номер сорок пятый, удаляется за неспортивное поведение до конца матча» – объявил информатор.

Часть трибун зазвенела от свиста, протестуя ещё и криком, и топотом…

Полковник Тарутин, неспеша, поехал к выходу с хоккейной площадки, сопровождаемый дружной овацией публики. Он помахал рукой.

– Дешёвый популист! – сплюнул вратарь «Скорпионов».

Тарутин развернулся, и подъехал к нему вплотную.

– Я не дешёвый и не популист. Скоро ты убедишься в этом.

Кто-то выкликнул: «Нам такой хоккей не нужен!» и несколько голосов весело подхватили известный клич:

– Нам такой хоккей не нужен! Нам такой хоккей не нужен!..

Вслед за покинувшим поле полковником, начали покидать трибуну и зрители. Но другая часть на трибунах осталась на продолжение спектакля. Однако, продолжения не получилось.

Самсамыч, ободравший щёку об лёд при падении, отказался от своего дальнейшего участия в матче, и никто не рискнул его уговаривать.

– Можете играть без меня!.. – и разразился матерной тирадой.

Спустя минуту, тем же голосом информатора было извещено о прекращении хоккейного матча по техническим причинам…

Это был не просто скандал, это был скандалиссимус.

* * *

Разумеется, областные газеты и телеканалы не упомянули ни словом о подробностях, лишь коротко сообщалось о «имевшем место неприятном инциденте, из-за которого была сорвана хоккейная встреча команд Неофициальной Хоккейной Лиги, но этим лишь всколыхнули болото общественной жизни, ещё недавно пребывавшей в полусонной обыденности. Круговорот из сплетен и слухов, разрастался подобно снежной воющей вьюге в притихшей было степи… Обсуждали и толковали по кабинетам и ресторанам, по кухням и забегаловкам, – о немыслимой наглости… о нетрезвой дурости… о сознательной провокации полковника Тарутина, но не могли понять самой причины выходки.

Довольно скоро мнения тех, кто был в теме, разделились на два противоположных лагеря. Первые считали, что это был своего рода вызов со стороны нескольких влиятельных чинов из силовых структур, недовольных своей долей в строительном и торгово-развлекательном бизнесе, где самые жирные куски пирога достались узкому кругу родственников жены губернатора. Вторые же считали, что за этим поступком полковника кроется определённый сигнал из Кремля: как бы в отместку, – чтобы не повадно было на губернаторском уровне разделять с президентом его хоккейную славу, но возможно и как признак раздражения неумеренным своеволием губернатора Калужской области, к тому же позволявшего себе далеко нескромные излишества в личном обогащении… Ну, не мог же какой-то полковник, к тому же, и сам с упитанным рыльцем в пуху, со своей пугающей репутацией, учудить такое с губернатором исключительно по собственной инициативе, тем более, смешно говорить о каких-то порывах из высоких принципов, или, так сказать, честных правил. Народ же склонялся не без злорадства к варианту кремлёвской мести, и как обычно ждал вдохновляющих перемен. Общественное мнение готово было разгадать мотивы полковника, и даже принять его сторону.

И не случайно.

Поводом к этому послужило выступление президента Российской Федерации Анатолия Анатольевича Холдина. Всего через пару дней после скандала в спорткомплексе «Звёздный», за кремлёвскими стенами состоялось очередное заседание Общественного Совета при президенте эРэФ, на котором первое лицо государства, кстати, весьма нахмуренное, высказало, кроме всякого прочего, следующее неудовольствие: «… очень важно учитывать общественные настроения, прислушиваться к пожеланиям и к справедливой критике в адрес региональных властей; нередко позволяющих себе принимать решения из соображений личной выгоды или очевидного кумовства, что, к сожалению, наблюдается, увы, у некоторых представителей губернаторского корпуса, имеется в виду те, кто идёт вразрез с ожиданием в обществе позитивных сдвигов. Очень важно не зарываться, не тянуть на себя одеяло, не использовать свои полномочия в качестве инструмента обогащения; не пренебрегать интересами других людей, не совершать, прямо скажем, глупых ошибок, чтобы не выглядеть потом посмешищем в глазах населения». Президент Холдин отложил листочек с прочитанным текстом, и с жёстким прищуром взглянул с плазменного экрана телевизора на сидящего перед ним Виталия Самуиловича.

– Ты лучше на себя посмотри, – глухо проронил губернатор, и нажал пальцем на пульт, погасив изображение на экране.

Он повернулся на кресле к своему рабочему губернаторскому столу, к его широкой умиротворяющей поверхности, удостоенной, ближе к краю, малахитовой фигуры медведя с бронзовой рыбой в зубах, и, столь же бронзовой настольной лампы на малахитовой же подставке – подарочный гарнитур от администрации президента на день его вступления в должность руководителя области.

Посмотрел на электронные часы на противоположной стене: наступало время обеденного перерыва.

– Ну, ладно, суки… – сказал почти примирительно.

Как было не возобладать после этого мнению тех, кто подозревал в конфликте на льду «руку Кремля», и считал происшедшее с губернатором «нехорошим звоночком» относительно продолжения политической карьеры Самсамыча.

Всё это не имело под собой никаких оснований (потом выяснится, что Холдин говорил вовсе не в адрес Калужского губернатора), но так уж сложилось или совпало, как это бывает, но почему и зачем – всему своё время.

Предпринятые губернатором шаги в ответ на мнимую угрозу не замедлили сказаться в течение нескольких дней после президентского выступления. В первую очередь, состоялся тяжёлый, но, в конечном счёте, результативный разговор с женой по поводу немедленного перераспределения долей в строительном и торгово-развлекательном секторе. Пришлось пойти на конспиративное прикрытие некоторых долей бизнеса и собственности, – так одна из двух загородных резиденций, а, попутно, и недвижимость в Испании и отель на Мальдивах, плюс океанская яхта были переоформлены на преданных, то есть, надёжно зависимых от губернаторского клана лиц. Кроме того, в качестве подстраховки, но тоже неотложной меры, вышло личное указание губернатора о полном расформировании и закрытии областной Неофициальной Хоккейной Лиги.

Как следствие, не возникало и речи о каких-то ответных действиях в отношении самого виновника скандала, полковника полиции Тарутина, наоборот, всё обернулось для него наилучшим образом: его стали избегать и заискивающе опасаться гораздо более прежнего, предполагая в нём чуть ли не кремлёвского спец агента, облечённого особыми правами из центра, что, конечно же, было чистой фантазией.

Между тем, ничто не отменяло привычного копошения человеческой жизни в её земной повседневности, прерываемой разве что скоротечными житейскими радостями, вроде свадеб, отпусков и, разумеется, дней рождения.

Отмечание дня рождения (или «днюхи» в современной интерпретации) – этот давно устоявшийся городской обычай, возведённый в статус почти святого дела, по-крайней мере, в России, не миновал и Алексея Митрофановича Иващука, и был соответствующим образом отпразднован вечером двадцать седьмого ноября в его просторной двухуровневой квартире на пересечении Рождественского и Октябрьского проспектов.

Г-образный стол в зале уже гудел, уже работал вовсю ножами и вилками в гуще плотно расставленного кулинарного изобилия…

– Алексей Митрофанович, если можно, я бы хотел сказать вам несколько слов… – с рюмкой в руке поднялся высокий белоусый старик, Василий Семёнович Струков, дальний родственник семьи виновника торжества, заведовавший страусиной фермой в одном из частных владений Иващуков.

– Внимание, тост! – весело и звонко призвала к собравшимся Виктория Петровна, хозяйка дома, пылавшая сорокалетней молодостью и женским счастьем.

Алексей Митрофанович, отмечавший в тот день своё пятидесяти шестилетие, оторвался от разговора с соседом справа, и улыбнулся старику, стоявшему в конце стола.

– Ну, конечно, можно, Семёныч, – позволил он.

Василий Семёнович говорил с большим чувством:

– Дорогой наш Алексей Митрофанович, я бы хотел сказать от всей души, без каких-то там подхалимств и прочего, а сказать, как оно есть, сказать, кто такой для меня, Алексей Митрофанович, и кем я почитаю вас для себя лично. Два года назад, я пришёл к вам, как говорится, нищий и босый, не было даже носков, а был я в одних худых башмаках, не говоря об остальном… Но вы, Алексей Митрофанович, вы меня не прогнали, не выставили за дверь, хоть я и не ждал особо, а думал, уж как оно будет, так будет… Но вы меня не прогнали, вы тогда отвезли меня в деревню, и сказали, вот, живи здесь в доме, вот дрова, вот печка, хозяйствуй… и вы мне дали работу, и вот прошло два года, я одет, обут, ферма приносит доход, даже хороший доход… и дали вы мне ещё трёх ребят помощников, они такие же были, как я, никому не нужные, прямо сказать, пропащие люди, и, если б не вы… – старик промокнул глаза рукавом, – если б вы тогда меня не спасли, если б не протянули руку… – он уже не мог говорить…

Сидящие перестали жевать и тихо вздыхали. Алексей Митрофанович сидел с застывшей улыбкой.

– За твоего благодетеля, Семёныч! – выручила Виктория Петровна, и все разом и радостно подхватили и зашумели…

– За Алексея Митрофаныча!.. За его человеческую доброту!.. За его душевную щедрость!.. – взлетало со всех сторон.

Гости встали с рюмками и бокалами, тянулись к порозовевшему Иващуку, – он чокался наполненной рюмкой со всеми желающими.

Застолье снова вошло в свой рабочий ритм, снова полу-трезвые разговоры и отзывчивый смех заглушали перестук столовых приборов; в проёмах, между тяжёлыми шторами, светилась и мигала огнями панорама вечернего города…

Слева от Алексея Митрофановича поднялся коренастый, с лёгкой залысиной мужчина, в расстёгнутом пиджаке: Марат Вагизович Фахрутдинов, владелец известного в области автосервиса и нескольких помельче.

– Попрошу тишины! – прозвучал его зычный голос.

Стол дисциплинированно притих, – ещё было не так много выпито.

Марат Вагизович приложил свободную руку к груди, как бы помогая себе сказать что-то важное.

– Алексей… можно я обращусь к тебе просто Лёша, как это было между нами, хорошо?

– Ну, что ты, Марат, ты же для меня, как брат, – ответил ему с улыбкой Алексей Митрофанович.

– Дорогой мой Лёша, ты понимаешь, я не могу не сказать об этом, и пусть те, кто ещё не знает, пусть услышат… Есть в моей и твоей жизни один эпизод, и он не только есть, но он навсегда останется в нас, и пока я дышу, я буду его вспоминать, буду возвращаться туда в тот день… Мы тогда попали в засаду под Кандагаром в Афгане, духи обстреляли нас почти в упор, нам пришлось отходить другим путём, чтобы попасть обратно в свой полк, и надо было успеть к своим до темна, потому что в темноте мы можем потерять друг друга, и они нас захватят в плен, а в горах темнеет так быстро, что не заметишь, как уже ночь везде…

Все смотрели на человека в расстёгнутом пиджаке.

Он говорил полуприкрыв глаза:

– Когда ты крикнул: «Отходим!» я вскочил и стал отбегать с ребятами, и тут нас накрыло гранатой, и я не помню, как упал и куда, ничего!.. Лёша нёс меня на себе целые сутки; ночью мы лежали под камнем, и слышали духов, как они говорят и смеются, и уходят, и уже их не слышно… Я терял сознание, всё горит от боли, ноги, грудь… Я помню, я лежу на земле с опущенной головой, открываю глаза, гляжу на ноги, и вижу там звёзды, много очень ярких звёзд, я так испугался – смотрю вниз и вижу звёзды!.. Это Лёша стащил меня к ручью, и что-то мне под голову подложил, а ноги остались вверху!.. Лёша, ты помнишь, как мы спускались с перевала?! Мы спускались целую жизнь! Мы видели наш гарнизон, кажется, совсем уже близко, ещё чуть-чуть и мы у своих. И Лёша падает, он не может идти, он начинает ползти, и он ползёт и тащит меня на себе, но я только лежу на его спине и плачу, потому что не могу никак ему помогать… И Лёша прополз эти сто или двести метров, и нас увидели и побежали к нам…Я хочу выпить за этого человека, за этого героя, за моего Лёшу! Дорогой, живи ещё долго-долго и счастливо!..

Алексей Митрофанович встал, они обнялись в крепком поцелуе под шумные восторги гостей, тоже вставших с мест, воздавая должное бывшему афганцу, – кто в изумлении, кто в слезах от всего услышанного про именинника, которого многие знали лишь по его служебной должности, как главу администрации областного центра, то есть, города Калуги.

– А известно ли о подвиге нашего дорогого мэра губернатору?! Об этом должны узнать все! Надо подключить нашу прессу и телевидение!.. – восклицал, размахивая рюмкой, председатель областного законодательного собрания, Сергей Сергеевич Неклюев. – Я берусь раскрутить героический факт по полной программе, завтра даю команду!

На этот спич моментально откликнулась Виктория Петровна:

– Губернатор уже лично поздравил сегодня утром. Что касается данного эпизода из афганской войны, то Алексей Митрофанович не считает нужным трубить об этом на каждом углу, как говорится, кто знает, тот знает, этого достаточно…

– За нашего замечательного, скромного, и всеми любимого мэра, Алексея Митрофановича! – провозгласил Неклюев. – Да здравствует афганское братство!..

И в этот торжественный миг позвонили: раздалась мелодичная трель дверного звонка.

– Кто же это так припозднился? – сверкнула насмешливым взглядом хозяйка дома. – Наверное, какой-то сюрприз!

– Но лучше бы без сюрпризов, – пошутил Алексей Митрофанович. – Варя, пойди, открой, дочка, – сказал своей старшей дочери.

Варя ушла, но что-то медлила возвращаться. Стол привычно гудел, не упуская из виду ситуацию со звонком, – поглядывали на арочный проём между залой и коридором.

– Я схожу, посмотрю, что там, – вызвалась, было Виктория Петровна.

Но в арке уже показалась Варя, она подошла к отцу и сказала ему о чём-то на ухо. Он промокнул рот салфеткой, встал, и, как бы нехотя, вышел из залы.

– Кто там, Варенька? – спросила мать.

– Точно не знаю, какой-то мужчина с мохнатой шапкой, сказал, что ему очень нужен папа на пару слов. Я уговаривала его пройти к столу, но он просил, чтобы папа переговорил с ним наедине. Мне кажется, где-то я его видела.

Виктория Петровна задумалась.

Мужчиной с мохнатой шапкой в руках оказался полковник Тарутин.

Иващук, увидев его, изобразил благодушие.

– Ну, здрасьте. Вот уж не ожидал… Что-то серьёзное?

– Да, милый. По-крайней мере, для тех, кому ты обязан всем, что имеешь.

– Ты не мог выбрать другое время?

– Дело в несколько слов. Завтра, в крайнем случае, послезавтра, ты вручишь ключи от новой квартиры ветерану Великой Отечественной войны Ивану Игнатьевичу Кашеварову и его супруге, Антонине Ивановне, блокаднице и ветерану труда. Да-да, от той самой квартиры, которая полагалась им по закону, и которую ты, сукин кот, украл у них, и отдал её сынку твоего подельника Неклюева…

– Погоди, послушай…

– Вручишь ключи и поклонишься до земли гвардию сержанту Кашеварову, участнику Сталинградской битвы, и тяжело раненому при освобождении города Таганрога, где родились потом твой отец и мать. А могли не родиться!

– Я не могу! Это невозможно! Они уже там свадьбу сыграли! Я не смогу! Никак!..

– Сможешь. Они сейчас в свадебном путешествии, в Венеции, кажется? Квартира ещё не обставлена, так что не составит труда.

– Я дам другую квартиру, я клянусь! Где-нибудь через полгода представится возможность, я сам лично вручу ему ключи, всё будет торжественно, подарки и все дела…

– Ты кого возомнил из себя – я дам, я не дам? Это Россия ему даёт, а ты её маленький гвоздик, который сегодня есть, а завтра другой забьют. Понадёжней.

– Не могу, хоть убей! Так не делается!..

– Или ты вручаешь ему ключи за эти два дня, или тебя с позором вышибут с должности, и не куда-нибудь, а на скамью подсудимых. Неужели ты думаешь, что эта квартира – всё, что у нас имеется на тебя? Нет, милый, всплывут, а то, что всплывут можешь не сомневаться, и свидетельства об откатах, и о хищениях бюджетных средств, и ещё кое-что похуже. Выбирай сам.

– Ну, ты пойми, ну, как я скажу об этом Неклюеву, он же родственник жены губернатора!

– Сумел своровать, сумеешь и сказать. И, кстати, передай своему Неклюеву, чтобы писал заявление об отставке, и чем быстрее, тем лучше, на него огромная туча неприятностей наползает, именно огромная… Тебе нет смысла лебезить перед ним.

– Если ты мстишь мне за те слова на хоккее, то прости меня, я тогда не понял, сглупил, я думал, ты просто выделывался перед всеми, я же не знал, что за этим стоит! Я на колени встану, только прости, пощади!..

– Ты мне сказал, что я «дешёвый популист», а я сказал, что «не дешёвый и не популист», ты понял, что это значит?! Ты понял, что дело не во мне, не в моих обидах?!

– Я умоляю тебя! по-человечески, по-христиански! Помилуй, прости!..

– Будь, хоть сейчас мужиком, ты же вроде как воевал когда-то. Два дня тебе, понял? Или приговор.

– Добро, – неожиданно твёрдо сказал Иващук. – Я всё понял.

– Всё, говоришь? Ну, тогда тебе привет…

– От кого?

– От Того, Кто стоит за этим… – сказал Тарутин, взмахнул рукой в крестном знамении, и вышел вон.

Виктория Петровна осторожно заглянула из коридора в переднюю.

– Алёша… что-то случилось?

– Думаю, да. Если я действительно понял.

Через два дня, тридцатого ноября, в субботу, ветеран Великой Отечественной войны, Иван Игнатьевич Кашеваров был приглашён с супругой в администрацию города Калуги, где им, в подобающей событию обстановке, были вручены ключи от новой квартиры. Короткий сюжет об этом показали в новостном вечернем выпуске по местному телевидению. В том же вечернем выпуске сообщалось о том, что председатель областного законодательного собрания, Сергей Сергеевич Неклюев, освобождён от занимаемой должности по состоянию здоровья. Обе новости не произвели особого впечатления на непосвящённых, а немногие из посвящённых лишь тихо присвистнули, что не помешало и тем и другим увязать всё это с основным официальным событием, которое уже набирало обороты в информационном пространстве страны – президентской избирательной кампанией.

* * *

Губернатор Калужской области, Виталий Самуилович Самосад, заметно подрастерял присущую ему повелительную уверенность, совсем недавно сквозившую в каждом слове, в каждом его взгляде и жесте, и вот теперь её сменила нервная настороженность, заставляя прислушиваться даже к болтовне своих приближённых, не говоря уже о внутриполитических новостях по центральному телевидению. Позорный эксцесс на хоккейном матче, ядовитые намёки Холдина, из ряда вон возмутительный поступок мэра, которого всегда считал своим человеком, – его гадость с подаренной квартирой, скоропалительная отставка Неклюева, всё это не могло не вызвать оторопи и, отчасти, панических настроений. Но самое ужасное было в полной непредсказуемости: ни Иващук, ни родственник жены Неклюев, никто из них не посоветовался, и даже не предупредил губернатора о своих намерениях. Неизвестно было от кого ещё ожидать подобных фортелей.

* * *

Виталий Самуилович созвал на совет ближний круг, из тех, кому доверял, вернее, кому приходилось верить, как наиболее тесно повязанным общими интересами и делами. Все трое тут же откликнулись на его предложение встретиться в его губернаторском охотничьем домике на, так называемой, «Птичке», – по названию острова Птичий, что лежал в излучине реки Поротвы на северо-востоке Калужской области, где они не раз собирались по разным поводам и причинам.

Разместились в уютно прогретой каминной комнате, на двух параллельных диванах со стёганными спинками, за столом из сибирской пихты, сервированным чайными принадлежностями.

Снаружи по железной крыше колотил дождь со снегом…

Они сидели; чай остывал недопитый; эти стены из сплочённых венцов, эта комната, этот дом всё было таким устойчивым, неподвижным и отстранённым от всего неустойчивого и подвижного, от тревожных и нервных людей собравшихся за столом…

– С Иващуком явно что-то мутное, – сказал первый зам губернатора Юрий Донатович Ракитский; он не расставался с носовым платком: мучил насморк. – Я с ним наедине говорил после того, что он отмочил, два раза говорил, и, как об стенку, то ли боится, то ли там что-то убойное…

– Это надо додуматься, отобрать подаренную квартиру! Жена три дня истерила! – вскипел губернатор. – И Неклюев хорош, родственничек хренов, бубнит одно и то же: «мне лучше уйти, мне лучше уйти», придурок. Не понятно, что это? Откуда? От кого? С чего вдруг?!.. Ну, не может же быть, чтобы все в штаны наложили!.. Да если б меня кто-то прессовать стал, чтобы я ушёл с поста, да чёрта с два! Да кишка тонка, взять меня на испуг и спихнуть вот так, за понюшку табака, ты предъяви сначала, причём, по полной, а там мы ещё поглядим, чья возьмёт! Я тебе не кусок сала, ты ещё все зубы свои об… – он осёкся на полуслове, поймав на себе взгляды присутствующих. – Ну, что вы так уставились на меня?..

– Уж больно ты храбрый, Самуилыч, прямо, хоть медаль «За отвагу» вешай, – сказал дядя Миша, он же, Балкин Михаил Ефимович, едва ли не самый богатый в области человек, родной дядя губернатора по материнской линии, ставший ему заместо отца ещё с раннего отрочества Самсамыча. – Что ж ты, сокол мой, так шустро силовикам нашу долю скинул, и хоккейную лигу свою прикрыл? Не с тебя ли пошло покатилось-то?..

Губернатор подался вперёд, в направлении дяди:

– Это был чисто тактический ход, для подстраховки, и не ты ли советовал мне «приоткрыть клапан и стравить пар»?

– Да, я советовал сделать так, но, прежде всего, не торопиться с этим, а сделать только после того, как выяснится полный расклад, а ты от рвения чуть из штанов не выпрыгнул! – сказал дядя Миша; что-то явно выводило его из себя.

– Я считаю, что кто-то затеял свою игру, – подал голос сенатор Никанор Иванович Гурба, представитель области в Совете Федерации, – и считаю, это устраивается специально для того, чтобы держать нас в страхе, и чтобы через это попытаться манипулировать нами в каких-то непонятных целях. А тут ещё предвыборная кампания, которая, я считаю, может быть использована против нас…

– «Я считаю», счетовод ты наш! – съязвил губернатор. – Мы тебя для чего в Москве держим? чтобы ты там на банкетах лоснился, и с трибуны всякую байду с умным видом нёс? У тебя что, нет выхода на решал, на нужный канал в аппарате?

– Я выходил на решал в аппарате, и мне ничего не сказали, кто улыбается многозначительно, кто на АПэшку кивает, но про Тарутина никто не в курсе, – оправдывался Гурба.

– Значит, не на тех выходил! – рубанул губернатор. – Надо было больше бабла отвалить!

Но Гурба не сдавался:

– Я отвалил! я вышел на главу МВД, так он вообще долго смеялся, а потом подумал и говорит: «а кто его знает, чей он засланец или джокер, но точно скажу, не мой». Я считаю, тут, скорее всего, не один кто-то действует.

– А вдруг, в самом деле, из администрации президента ниточка тянется? – высказал, чихнув в платочек, Ракитский. – Если, правда, АПэшка, то я не знаю, что можно…

– Или, не дай бог, какая-нибудь из кремлёвских «башен»! – подкинул Гурба.

Дядя Миша с трудом скрывал своё раздражение.

– Ну, вот что, братья по разуму, послушал я вас тут, аналитиков, вам впору теперь в «Битве экстрасенсов» участвовать, пудрить лохам мозги. Я хоть и не великий сыщик, а всё ж нащупал яичко под курочкой, для этого не надо быть Пуаро. Всё просто до безобразия!..

– Что ж ты молчал до сих пор? – спросил губернатор. – Удовольствие, что ли, растягивал? В «Что? Где? Когда?» играл с нами?..

– Ты, сынок, хвост-то прижми между ног, да послушай дядю, он хоть раз ошибся в чём-то, советуя тебе? Или всё-таки то, что я советовал, было правильным, выгодным и своевременным, и привело тебя ко всему тому, что ты имеешь сегодня?

– Я никогда не забывал о том, что ты сделал для меня, – сказал Самсамыч, – но если ты знал и молчал, этого я не понимаю, это выглядит очень странно.

– А я считаю, ничего странного, – подсуетился сенатор, – дядя Миша знает, когда и как об этом говорить.

– Действительно! Главное, что благодаря дяде Мише, мы узнаем, наконец, кто за этим стоит! – подхватил и Ракитский.

Дядя Миша посмотрел на этих двоих.

– Ах, вы, чинарики жёванные! шустро же вы шефа кинули своего, чуть что, и в сторону! Забыли, кто он, и кто вы?! Забыли, кто из вас серьёзных людей сделал, и кому вы всем обязаны?!.. Что бы он ни сказал, ваше дело быть с ним всегда заодно! Если он в чём и ошибся, лучше смолчать и не вякать. Вы думаете, если я так говорю с ним, значит, и вам можно? Так, что ли? Нет, не так! Он для меня, как сын, я его ещё с пелёнок знаю, и то я вперёд него не скажу ни слова, а только после него! А для вас он всегда и везде – Виталий Самуилович, ваш единственный босс, именно он и никто другой, никакой там не Холдин-шмолдин, ясно?! – спросил дядя Миша.

В принципе, мог бы и не спрашивать, поскольку оба являли собой образец глубокого понимания и раскаяния.

Закончив порку, дядя Миша приступил к основному вопросу:

– Всё объясняется как бы само собой, – сказал он тоном помягче. – Я не стал искать чёрную кошку в тёмной комнате, по словам одного мудрого китайца, я просто напросто сопоставил сроки и факты в отношении того человека, о котором все гадают, и в то же время в упор не видят, что именно он один и есть настоящая причина, начиная с его подлости на хоккее, и всех последующих событий. Да, это наш глебовский герой, полковник Тарутин! Все принимают его за агента-исполнителя чьей-то политической игры, но никто не подумал, что он может действовать самостоятельно, получается, что мы же сами и вывели его из подозрения!..

– То есть, ты уверен, что во всех случаях он действовал самостоятельно, – констатировал губернатор.

– Я уверен, что вы придёте к этому сами, после всего, что я расскажу вам! – заявил дядя Миша. – Во-первых, я взял за точку отсчёта инцидент на хоккейном матче, и стал искать, что стоит за этим дерзким поступком человека, по сути, из общей нашей системы. И я нарыл! Благодаря знакомым ментам из главка, я вызнал, что за несколько дней до того, что он устроил на хоккее, полковник Тарутин получил ориентировку на некого религиозного сумасшедшего или афериста, который под видом Иисуса Христа, пудрил мозги народу своими проповедями в этом глебовском районе, агитируя против существующего порядка. Его приказано было задержать и доставить в областной изолятор. Так вот, известно, что наш полковник нашёл этого самого проповедника, и по некоторым сведениям, имел с ним беседу, после которой этот, якобы, Иисус Христос, пропадает из виду – вроде бы случайно сбежал. Его опять объявляют в розыск уже по всему региону, но пока безрезультатно. Получается, что, поговорив с этим Христом, всего через пару дней, Тарутин устраивает посмешище с губернатором. Во-вторых, я начал копать самого полковника, и скоро выяснил, что он весь свой бизнес, весь, без остатка! всё подчистую вернул снова тем, у кого отжал в своё время!..

– Нет, ну это вообще за гранью! – вылетело из Ракитского.

– Очуметь!.. – только и смог сказать сенатор.

Губернатор воздержался, но было видно, что он мог бы сказать и что-то покрепче.

Дядя Миша продолжил:

– Так вот, сдача бизнеса произошла между хоккейным скандалом и изъятием квартиры у Неклюевского сынка, а за этим – отставка и самого Неклюева. Оба они, и Неклюев и Иващук, упёрлись, и не желают говорить, кто их заставил пойти на это, но все факты указывают нам на полковника Тарутина! Он их взял на испуг, как и всех вас! А за ним – пустота, никакой кремлёвской игры и мохнатой руки!..

– Всё-таки утверждать, что это именно он, мы не можем, прямых доказательств нет, – рассуждал губернатор.

– Можем! – сказал дядя Миша. – Во время застолья у мэра, кто-то позвонил в дверь, открывать пошла Варя, дочка Иващука, она видела этого человека, потом пошла и сказала отцу, и он разговаривал с ним в прихожей с глазу на глаз…

– Да все это знают, а толку?! – перебил губернатор. – Она его не назвала!

– Ты, милый мой, выслушай дядю сначала, глядишь, и ума прибавится. Встретил я эту Варю, как бы ненароком, пригласил в приличное заведение на чашку кофе, мы немного знакомы, ну, и пообщался с ней о всяком разном, тихо, ласково. Лицо, говорит, где-то встречалось, но имя она не знает, зато шапку на нём хорошо приметила. Вот эта-то шапка и выдала его, как облупленного! Стал я расспрашивать, что за шапка такая, будто почуял что-то, она и описала её. Я сижу и ушам не верю: знаю я эту шапку, волосатую волчью, на папаху похожую, очень знаю! Я ж её и дарил ему, сволоте, из Сибири две штуки привёз, ручной работы! Он мне как-то одну проблемку решить помог, а я ему – шапку эту, заодно и для поддержания связи на будущее. Вторая шапка у зятя моего, он сейчас в Эмиратах, так что других вариантов нет, и не может быть!..

– Фу-у… – выдохнул зам губернатора, – прямо камень с души, ей богу! Ну, ты голова, дядя Миша! Комиссар Мегрэ тебе в подмётки не годится!

– Теперь этот сучара полковник вот, где у нас! Пусть только попробует сунуться!.. – потрясал кулаком сенатор.

Губернатор был очень доволен услышанным.

– Да уж, этот тип никому не страшен теперь! – он привстал и обнял дядю Мишу. – Прости, я вёл себя по-дурацки!..

Но дядя Миша не разделял этих восторгов.

– Вы хоть понимаете главное? – спросил он их.

– Главное, что полковник обезоружен, что за ним на верху никто не стоит. Он превратился в клоуна! – опередил всех Ракитский.

– Опять вперёд батьки лезешь? – осадил дядя Миша.

Губернатор призадумался:

– Да, он расшифрован, мы его вычислили, но он далеко не клоун. Он может быть очень опасен, если располагает серьёзной информацией против нас…

Сенатор видимо предпочёл смолчать.

– Правильно кумекаешь, Самуилыч, – сказал дядя Миша, скорее с насмешкой, чем с одобрением, – но не это главное. К сожалению, вы всё ещё не догоняете, с кем мы имеем дело, а я сильно подозреваю, что мы имеем дело не с Деточкиным, который машины тырил, В народе его прозвали Бульдозер. А что, если это не просто бульдозер, а религиозный бульдозер-фанатик, который не остановится ни перед чем?! Иващук и Неклюев прогнулись, потому что боялись чего-то намного худшего. Я уверен, что он не запугивал их, но рассчитал он всё точно. Он умён и безжалостен. В этом наша проблема, сеньоры.

– Возникает вопрос, «что делать?» На вопрос, «кто виноват?» ответ известен, – губернатор потянулся к чашке, и лишь теперь за всё время разговора, отпил из неё. – Первое, что приходит в голову, это усилить и как-то иначе организовать охрану, чтобы он даже и не пытался приблизиться…