Текст книги "Елизавета I"

17

Участники турнира не пожелали выйти из образа и в Длинной галерее, где проходило собрание, так что вокруг меня толпились Шарлемани, Робин Гуды и короли Артуры. Мне нравилось расхаживать между ними, воображая, что я каким-то чудом перенеслась в иное время и место. В полях и на берегу реки пылали костры, явственно видимые из окон галереи, – пламенеющие ожерелья радости. Всего два года тому назад сигнальные костры, вспыхнувшие по всей стране, возвестили о появлении вблизи наших берегов армады, а теперь воспоминания о той победе прибавились к сегодняшним празднествам.

В холмах, на сигнальных станциях, ждали своего часа свежие запасы хвороста и дров, готовые вновь запылать, если – когда – испанцы вернутся, согласно их клятве.

Но сегодня, сегодня, как в моем дворце, так и за его пределами, костры означали всего лишь безвредную игру. В середине ноября бывало тепло – как в тот день, когда я стала королевой, – а бывало промозгло, как сейчас. Я наслаждалась жаром разведенных в галерее костров, радуясь, что не нужно никуда идти.

Галерея была настолько длинной, что музыкантов пришлось посадить в обоих концах. В западном конце лютнисты и арфисты наигрывали нежные мелодии и пели жалобные куплеты; в восточном же флейтисты, барабанщики и трубачи играли задорную танцевальную музыку. В конце вечера к ним должен был присоединиться волынщик, чтобы завершение получилось запоминающимся.

В отличие от участников турнира, я переоделась и теперь была в торжественном облачении, как и подобало в этот важный национальный праздник. Круглый плоеный воротник был такого громадного размера, так жестко накрахмален и так топорщился во все стороны, что я едва могла пошевелить подбородком, а платье так широко раскинулось на каркасе, что мимо людей мне приходилось протискиваться боком. Я выбрала мой самый высокий и самый рыжий парик с буклями, забранными наверх и усыпанными драгоценными камнями. Лиф украшали разнообразные подвески с эмблемами, чтобы доставить удовольствие некоторым моим придворным. Среди них была копия перчатки Камберленда; подвеска в виде шиповника, подарок Бёрли; нити белого жемчуга, которые завещал мне Лестер, а в ушах сверкали изумруды, привезенные Дрейком из одного из заморских походов. Я являла собой подлинное олицетворение материальных воспоминаний.

Молодежь танцевала в одном конце зала, остальные грелись перед кирпичными каминами. Бёрли, несмотря на подагру, не стал садиться. Подобного рода собрания были для него испытанием, но он упорно отказывался поддаваться недугам. Его сын Роберт находился рядом, готовый при необходимости прийти отцу на помощь. Они о чем-то вполголоса переговаривались, склонив голову друг к другу, однако при виде меня умолкли.

– Еще одна славная годовщина, – сказал Бёрли. – Я счастлив, что мне довелось быть свидетелем того судьбоносного дня.

– Назначая вас государственным секретарем, я сказала, что вижу в вас человека, способного говорить мне правду без оглядки на слова, которые мне хотелось бы услышать, – вспомнила я. – И эту задачу вы, без сомнения, выполнили.

– Не без душевных метаний, ваше величество, – отозвался он.

– Говорить правду редко бывает приятно, Уильям, – сказала я. – Только храбрецы отваживаются на это. Так что вы по праву можете считать себя самым отважным человеком в королевстве.

Мимо яркой стайкой порхнули нарядные девушки, охваченные возбуждением момента, вечного момента юности. Лица меняются, дамы перемещаются с паркета в кресла, чтобы потом навеки уступить место другим. Их немедленно окружили молодые люди, сыновья придворных и чиновников. Некоторых я не узнала – это я-то, которая гордилась тем, что знаю всех. Что это за светловолосый молодой человек? А вон тот, невысокий, с широкой улыбкой? Кого они напоминают? Кто их матери и отцы?

Одна из девушек, чьи имена я могла назвать, некая Элизабет Кавендиш, дочь мелкого придворного, отражала натиск светловолосого молодого человека – не слишком, впрочем, упорно. Он казался смутно знакомым, но понять, кого же он мне напоминает, я так и не смогла. Она между тем повернулась к нему спиной, и он, ухватив ее за рукав, развернул к себе лицом, положил ладонь ей на затылок и насильно поцеловал.

– Сэр! – возмутилась я.

Он выглянул из-за головы Элизабет и при виде меня распахнул глаза. Затем поспешно отпустил девушку и поклонился.

– Подите-ка сюда! – приказала я.

– Да-да, ваше величество.

Он на трясущихся ногах подошел ко мне и опустился в таком глубоком поклоне, что чуть было не коснулся лбом пола.

– Встаньте, дерзкое создание, – велела я.

Он распрямился, но в глаза мне смотреть по-прежнему избегал.

– Как вас зовут? – осведомилась я. – У нас при дворе никому не позволено безнаказанно пятнать репутацию дамы, какого бы возраста она ни была! Здесь вам не Франция!

– Да, ваше величество. Нет, ваше величество. Мое имя Роберт Дадли.

Роберт Дадли! Какое жестокое совпадение. Но нет – как такое возможно? Или он насмехается надо мной?

– Подобные шутки нам не по вкусу, – произнесла я. – Отвечайте нам правду.

– Ваше величество, клянусь вам, это мое имя.

Он и впрямь похож, или мне почудилось? Светлые волосы сбили меня с толку. Глаза, манера держаться – все это было мне знакомо.

– Вы сын Дуглас Шеффилд?

– Да, – отвечал молодой человек.

Внебрачный сын Лестера, рожденный от его связи с замужней Дуглас Шеффилд! Да простит меня Бог, но меня охватила неописуемая радость. Он был единственным живым потомком Лестера и, следовательно, как его сын, пусть и незаконнорожденный, по совершеннолетии должен был унаследовать все имущество Дадли. А поскольку титул Лестера перешел к роду его брата Амброуза, это означало, что Летиция останется с носом!

Внезапно его внешность и прямота показались мне очень располагающими.

– Ясно, – промолвила я. – И где вы сейчас и чем занимаетесь?

Дадли-младший слегка приосанился, и голос его перестал дрожать.

– Мне шестнадцать, я учусь в Оксфорде, – отвечал он.

– Прекрасно, прекрасно, – кивнула я (этот парнишка все больше мне нравился, однако приличия должно было соблюсти). – Отправляйтесь туда и не возвращайтесь ко двору, покуда не научитесь себя вести.

По его лицу промелькнуло недовольное выражение, и на мгновение он до боли напомнил мне своего отца. Потом заискивающе улыбнулся:

– Слушаю и повинуюсь, ваше величество.

Девушки то и дело оглядывались на нас, когда же Роберт вышел из зала, их внимание переключилось на кого-то другого.

Я обвела галерею взглядом, отмечая каждого из присутствующих. В глаза мне бросился Эссекс, возвышавшийся над толпой, все еще в костюме одинокого рыцаря. Рядом с ним стоял другой мужчина, пониже ростом; на нем костюма не было. Его пронзительные темные глаза, казалось, светились даже в полумраке галереи.

При виде меня Эссекс немедленно оставил своего товарища и поспешил подойти, но я отвернулась. Сейчас мне не хотелось с ним разговаривать.

Чтобы у него не осталось в этом никаких сомнений, я знаком подозвала к себе Рэли, которого Эссекс терпеть не мог. Тот, по своему обыкновению, был разряжен в пух и прах – никто не умел носить парчовый дублет с таким шиком, как Уолтер Рэли, – однако улыбка его казалась натянутой. Вид у него был гораздо более мрачный, чем у Эссекса в его темных одеждах.

– Ну-ну, Уолтер, что такое? – спросила я. – В то время как все празднуют и радуются, я вижу в ваших глазах печаль.

– Вы, как всегда, видите то, чего другие не замечают, – сказал он. – Я думал, что хорошо ее скрываю.

– Что вас гнетет?

– Будет лучше, если вы узнаете об этом не от меня, а от губернатора Джона Уайта.

Джон Уайт! Едва услышав имя, я все поняла:

– Ох, Уолтер. Колония?

– Сэр Джон…

– Его нигде не видно. Рассказывайте быстро. Факты не меняются, кто бы их ни излагал.

Он закрыл глаза, собираясь с мужеством:

– С вашего милостивого дозволения мы прошлой весной отправили корабли в нашу колонию в Виргинии. Но она исчезла.

– Исчезла?!

– Прибыв туда, Уайт обнаружил островную колонию совершенно обезлюдевшей. Палисадники и хижины заросли бурьяном. Сундуки были взломаны, книги, карты и картины изорваны и испорчены непогодой, а церемониальный доспех губернатора Уайта изъеден ржавчиной. Вся сотня колонистов как сквозь землю провалилась. Поиски ничего не дали, если не считать слова «Кроатоан», вырезанного на столбе в форте, и «Кро» на стволе дерева.

– Индейцы? Их убили индейцы?

– Никто не знает. Когда Уайт три года назад собирался отплыть в Англию, колонисты пообещали, что если они решат перебраться с Роанока в какое-нибудь другое место, то вырежут где-нибудь название этого места, а если подвергнутся нападению или будут вынуждены бежать, то вырежут еще мальтийский крест.

– Что означает это «Кроатоан»?

– Так называется другой остров, милях в пятидесяти от Роанока.

– Тогда, должно быть, они перебрались на этот остров. Что произошло, когда Уайт приплыл туда?

– Ему не удалось подойти к берегу из-за непогоды. Корабли вынуждены были уйти в открытое море, а оттуда отправиться обратно сюда. Он только что вернулся.

– Вы хотите сказать, что никто не знает, живы ли колонисты?

– Как ни прискорбно, да, мадам, – никто не знает.

– Их бросили там на произвол судьбы? Уайт бросил на произвол судьбы собственную семью? Дочь и внучку?

– У него не было выбора. Со стихией не поспоришь. Корабли – всего лишь игрушки течений и ветров.

– Господи!

Я представила, как колонисты, всеми покинутые, тщетно ждут корабли, которые так и не пришли. Помогли ли им индейцы? Или перерезали всех до одного?

– Мне стыдно и тягостно думать, что колонию, названную в честь меня Виргинией, постигла столь ужасная судьба!

– Новый Свет – опасное место, – заметил Рэли. – Манящее, влекущее, сулящее драгоценные награды и страшную смерть. К каждому призу полагается наказание. Золото инков в Южной Америке, стрелы виргинских дикарей в Северной Америке.

Я почувствовала подступающие к глазам слезы. За каждой победой и за каждым поражением стоял живой человек, личная и очень болезненная цена, которую пришлось заплатить.

А вокруг звучала музыка и кружились танцоры. Слышались оживленные голоса, шутки и смех. За окнами догорали костры, где-то языки пламени все еще взвивались высоко в ночную тьму, в то время как от других остались только рдеющие угли. Лодок на реке было все меньше.

Рэли ждал то ли моего ответа, то ли позволения отойти.

– И тем не менее вас тянет в Новый Свет, – сказала я. – Будь вы в той колонии, мы теперь тоже не знали бы, где вас искать.

– Это риск, на который приходится идти любому путешественнику, мадам, – пожал он плечами. – Если будут на то Божья воля и ваше великодушное дозволение, рано или поздно я снова окажусь на этом континенте.

– Да, и сложите там голову.

– Лучше уж так погибнуть, чем зачахнуть у камина.

Он многозначительно посмотрел на Бёрли, который теперь притулился на табуреточке, вытянув свою подагрическую ногу.

Я отвернулась от него и тут же увидела Эссекса, который терпеливо ждал своей очереди получить толику моего внимания. Едва он понял, что я заметила его, как бросился вперед, расталкивая всех вокруг. Его невысокий товарищ с пронзительными темными глазами не отставал.

Костюм у него был роскошный, я не могла этого не признать. Черные бархатные рукава в усыпанных драгоценными камнями золотых лентах блестели так, будто он только что вынырнул из бездонной пучины. Я сказала ему об этом.

– Если и так, ваше сиятельное величество, то это бездонная пучина меланхолии, где я томился, лишившись вашей благосклонности, – произнес он, картинно опускаясь на одно колено. – А вынырнул на поверхность, узрев вас.

– Поскольку одной из причин ваших томлений было плачевное состояние финансов – каковым вы донимали меня на расстоянии несколько месяцев кряду, – просто поразительно, как вам удалось наскрести денег, чтобы заплатить за ваш роскошный выход на этом турнире. Встаньте!

Эссекс поднялся.

– Дозвольте снова служить вам! – воскликнул он. – Пошлите меня во Францию, где я возглавил бы ваши войска.

– Вы никогда не командовали армией, к тому же английских войск во Франции пока что нет, – отрезала я.

– Но они там будут, – не сдавался Эссекс. – Это неизбежно! Испанская угроза… их дерзкую высадку в Бретани нельзя оставить безнаказанной!

– Почему? Потому что король Генрих Четвертый попросил? Мой милый мальчик, если бы я посылала армию в ответ на мольбы о помощи каждого короля, королька и герцога, в нашей казне уже давным-давно не осталось бы ни фартинга. Война в Нидерландах и так практически ее опустошила. А ведь ее называют «маленькой» войной.

– Если сравнивать ее с другими войнами, она и в самом деле маленькая, мадам, – подал голос темноглазый.

Кто он такой? Прежде чем я успела потребовать ответа, Эссекс поспешно представил:

– Мой друг и советник Фрэнсис Бэкон.

Бэкон. Бэкон. Я вперила в него взгляд:

– Сын Николаса Бэкона! Мой маленький лорд-хранитель, вы ли это?

Его покойный отец был лордом – хранителем Большой печати, и его пугающе умного сына я знала еще ребенком.

– Никто иной. Вы меня не забыли, – улыбнулся он.

– Как я могла вас забыть? Вы произвели на меня неизгладимое впечатление при нашем первом знакомстве, когда вам было… Сколько?

Я познакомилась с ним в доме его отца – таком крошечном, что при нем не было даже садика. Я, помнится, поддела Николаса, сказав, что дом ему слишком мал. Потом он привел Фрэнсиса, и, когда я спросила, сколько ему лет, он прощебетал: «На два года меньше, чем вашему благодатному владычеству над Англией, ваше величество».

– Десять, мадам.

– Эссекс, выбросьте из головы мечты о Франции, – велела я, вновь оборачиваясь к нему. – Я предпочту, чтобы континент истек кровью без нашей помощи. А теперь вернемся к вашим финансам. Вы не только раздобыли умопомрачительный наряд для турнира, но и выплатили заем, который я предоставила вам некоторое время назад, передав мне одно из последних ваших поместий из тех, которые еще не заложены. Впечатляющий жест. Ох, Эссекс, что же мне с вами делать? Расплатившись с долгами передо мной, вы остались совершенно разорены, а судьба прочих ваших долгов повисла в воздухе.

– Я вверяю себя милости вашего величества, – сказал он.

– И я явлю вам свою милость, – отозвалась я. – Откуп на налог на сладкие вина, принадлежавший вашему отчиму Лестеру, прекратился с его смертью. Я жалую его вам. Он дает вам право получать пошлины на все ввозимые сладкие вина Средиземноморья – мальвазию, мускатель, вернаж.

Я уже некоторое время крутила в голове эту мысль, но внезапность решения поразила меня саму. Не успели эти слова сорваться с моего языка, как я уже усомнилась в разумности своего поступка. Стоит ли поощрять его невоздержанность? Но он так ярко сиял… Позволить ли ему поблекнуть? Дыхание Господне, блеск моего двора за последние годы сильно потускнел, – быть может, он был его последней искоркой? Отполировать его или пригасить?

– Ваше величество! – ахнул Эссекс, и на сей раз эмоции его были непритворными. – Я… у меня нет слов, чтобы выразить глубину моей благодарности.

Даже маленькие пронзительные глазки Фрэнсиса Бэкона слегка расширились.

Я тут же пошла на попятный, поспешив ограничить размах своей щедрости:

– Откуп ваш только на десять лет. Он истечет в тысяча шестисотом году.

– Это же целая вечность! – восторженно рассмеялся он.

– Эти годы промелькнут очень быстро, – предостерегла я. – Не обольщайтесь.

Прежде чем он успел опомниться и рассыпаться в благодарностях, я жестом велела ему удалиться. Скоро он будет одолевать меня письмами, стихами и подарками. Скоро он будет являться ко двору постоянно.

Час был уже поздний, и дух вечера ощутимо изменился. Придворные постарше умоляюще поглядывали на меня, томимые желанием поскорее оказаться в постели, но вынужденные дожидаться дозволения покинуть собрание. Бёрли, Ноллиса, адмирала Говарда и Хансдона я отправила по домам. Теперь молодежь могла танцевать свободнее, а музыканты – играть более фривольную музыку. Пожалуй, чтобы никого не смущать, мне тоже следовало удалиться. Я уже собиралась объявить об отъезде, когда увидела стайку фрейлин, склонившихся над чем-то так, что их спины образовывали живописную радугу – бледно-зеленый атлас, оранжево-коричневая парча, алый бархат. Все давились смехом, отчего материал их платьев мерцал в свете свечей.

– Что это вас так рассмешило? – поинтересовалась я, заглядывая им через плечо. – Книга? Бьюсь об заклад, это не Священное Писание.

Они попытались захлопнуть томик, но я успела со смехом перехватить его. Мой импульсивный подарок Эссексу привел меня в бесшабашное настроение. Я наугад раскрыла страницы и прочла несколько предложений. Щеки у меня запылали.

– Ну и язык!

Книга оказалась до неприличия фривольной – то был перевод эпической итальянской поэмы «Неистовый Роланд» про приключения и злоключения вышеупомянутого героя.

Девушки захихикали еще громче.

– Где вы это взяли? – осведомилась я.

Мэри Фиттон, Фрэнсис Вавасур и Бесс Трокмортон жеманно заулыбались, кусая губы.

– Это Джон Харингтон принес, – наконец призналась Мэри.

– Мой непутевый крестник! – воскликнула я. – Так вот на что он употребляет свое остроумие.

Сам крестник между тем как ни в чем не бывало отплясывал в конце зала с Элизабет Кавендиш. Мистрис Кавендиш, как я не преминула отметить, похоже, ничуть не скучала по Роберту Дадли. Я прервала их веселый танец. Красивое лицо Джона озарилось искренней радостью.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Моя дорогая крестная!

Я помахала у него перед носом злополучной книжкой, и лицо его тут же вытянулось.

– Джон, это возмутительно, – сказала я. – Просто чудо, что эта книга еще не дымится. Это неподобающее чтение для моих дам.

– Я только перевожу, я не сочиняю, – попытался оправдаться он.

– Что ж, прекрасно. В таком случае извольте довести перевод до конца. Я вижу, здесь у вас только двадцать восьмая песнь, та ее часть, в которой описывается пикантная история Джоконда. Оставайтесь дома, вдали от шумных увеселений, покуда не переведете поэму целиком, все сорок шесть песен. После этого можете представить ее мне.

– Ваше величество задает мне задачу, достойную самого Геракла, – сказал он. – Будучи знатоком итальянского языка, вы, как никто другой, должны это понимать.

– Будучи знатоком итальянского языка, я возгоржусь тем, что мой крестник создал первый полный английский перевод. Ведь поэма была опубликована в Италии в тысяча пятьсот тридцать втором году. Уже очень давно.

За год до моего рождения. И в самом деле, очень давно.

– Я посвящу этой задаче всего себя, – пообещал Джон.

Он всегда умел держать удар, мой крестник. Это мне в нем нравилось. И никогда не просил преференций, подарков, привилегий. Это нравилось мне в нем еще больше.

18

Август 1591 года

Эссекс победил. Генрих IV победил. Терзаемая дурными предчувствиями, я отправила первого на помощь второму. Эссекс два часа – два часа! – на коленях умолял меня послать его во Францию. Генрих IV отправлял ко мне посланника за посланником. Испанцы вторглись на север Франции в двух местах в надежде заполучить католического союзника, покончив с еретическим королем и гугенотами. Оттуда они могли перебросить свои войска в Нидерланды, чтобы сподручнее было напасть на нас. Существовала даже опасность, что вся Северная Европа станет испанской. Ради безопасности королевства я вынуждена была снова отправить войска на континент. Решение это далось мне нелегко, я принимала его с тяжелым сердцем.

В конце июля я устроила смотр войскам Эссекса. Их было что-то около четырех тысяч, облаченных в рыже-коричневые с белым мундиры. Еще три тысячи под командованием Черного Джека Норриса уже переправились через Ла-Манш.

Эссексу минуло всего двадцать три года, и он никогда в жизни не командовал военной операцией. Он сжимал в руке шпагу Сидни, как король Артур – Эскалибур, но она, обычный кусок железа, не обладала волшебными свойствами, способными наделить своего владельца силой и мужеством. Я вынуждена была поставить этого зеленого мальчишку генералом. Правда заключалась в том, что у Англии почти не было опытных сухопутных командиров. Наша удача и наши победы были связаны с морем.

Отбыл он с ворохом инструкций. Он ни в коем случае не должен бросать войска в бой в Дьепе, пока французский король не исполнит своих обещаний, записанных в договоре о союзничестве. Он ни при каких обстоятельствах не должен посвящать никого в рыцари, кроме как за проявления беспримерного героизма. Мне претило разбрасываться титулами. Я никогда не раздавала их кому попало. Право именоваться сэром при дворе королевы Елизаветы нужно было заслужить.

Эссекс отчалил от английских берегов, унося с собой мои тревоги, в конце июля. После этого я покинула Лондон, чтобы отправиться в очередную летнюю поездку по стране. В тревожные 1580-е эти поездки прекратились. Я очень по ним скучала, поскольку для меня они всегда были буколическим противовесом душным, запечатанным, полным интриг дворцовым залам в зимнее время.

Я понимала, что это иллюзия. Я понимала, что любая вылазка с четырьмя сотнями повозок и почти двумя с половиной тысячами лошадей, которая могла потребовать от подданного необходимости расширить свой дом, чтобы достойно принять монарших гостей, которая вынуждала всех, кто жил поблизости, проявлять недюжинную изобретательность, чтобы организовать музыку, стихи и аллегорические костюмы, едва ли может считаться легким делом. За всем этим стоит масса, масса работы. Но когда вся эта работа проделана, выстроенный фасад выглядит весьма убедительно. И мне нравится думать, что все эти люди в ответ получают что-то нематериальное – то, что смогут вспоминать всю жизнь. Я надеюсь, что крохотная частичка Елизаветы остается жить в каждом месте и в каждом человеке, которые я посещаю в ходе такой поездки.

На сей раз я собиралась отправиться на юг, на целых два месяца. Я принялась возбужденно строить маршрут: выехав из Лондона, я проследую через весь Сассекс и навещу прибрежные города Портсмут и Саутгемптон, прежде чем вернуться в Лондон. Мы с обоими Сесилами целыми днями изучали карты, писали письма нашим потенциальным гостеприимным хозяевам и обсуждали политические выгоды путешествия.

– Я намерена задержаться в Саутгемптоне, чтобы Генрих Четвертый мог тайно меня там посетить, – сказала я.

Таким образом, мы бы внесли финальные штрихи в наш договор. И потом, мне было любопытно увидеть его, мое зеркальное отражение и собрата по вере: мужчину, протестантского правителя раздираемой религиозными противоречиями страны.

– Я бы на вашем месте не слишком на это рассчитывал, ваше величество, – заметил Бёрли, закашлявшись. – Генрих Четвертый человек изворотливый.

– Его протестантская вера может оказаться не так тверда, как вера вашего величества, – сказал Роберт.

Сэр Роберт Сесил. В начале лета я произвела его в рыцари за выдающиеся заслуги перед отечеством и преданность короне. Я также назначила его, несмотря на то что ему было всего двадцать восемь, членом Тайного совета. Его отец был очень горд. Но Роберт заслужил этот пост, а не унаследовал. Таким образом, это лето положило начало войне, которую впоследствии стали именовать Войной двух Робертов: Сесила, который занимался политикой дома, и Эссекса, который размахивал мечом за границей.

– Мне нет дела до того, сколь тверда его вера, покуда он не отрекается от нее публично, – сказала я. – Правителю чрезмерная набожность только во вред – иначе получаются такие, как Филипп Второй.

До чего же прекрасно было сесть на коня и уехать прочь, вырваться из города на простор. Август – время собирать урожай и наслаждаться плодами своих трудов. Может, ему недостает надежды и оживления весенних месяцев, но зато он может похвастаться полнотой завершенности.

За мной с грохотом тянулась вереница повозок со всем, что могло понадобиться нам в поездке. Я везла с собой всю свою мебель – кровать с балдахином, гардероб и письменный стол, стулья и шкафы, а также личные принадлежности. Еще на нескольких подводах помещались сундуки с моими нарядами. Большая часть двора путешествовала вместе со мной, за исключением тех лордов, чьи владения требовали их присутствия. Я прекрасно понимала, что далеко не все, в отличие от меня, рассматривали эту поездку как развлечение. Напротив, многие придворные считали испытанием тряску по сельской местности и постой в чужих жилищах, которые могли недотягивать до привычного им уровня комфорта.

В качестве конечной цели нашего путешествия я избрала замок Каудрей, дом сэра Энтони Брауна. Он был уже стар – ну, может, не так уж и стар, всего на шесть лет старше меня. Он был католиком и не скрывал этого. Однако же при Тилбери, вопреки надеждам Филиппа, что мои подданные-католики предадут меня и перейдут на его сторону, он привел под мои знамена две сотни конников, заявив, что намерен «жить и умереть, защищая королеву и свою страну». Когда пришла беда, он встал на мою сторону, а не на сторону папы. Теперь я намеревалась нанести ему визит в его жилище и лично поблагодарить за верность.

Мы ехали вперед, вздымая клубы пыли. Вереница повозок тянулась позади, на сколько хватало взгляда. Местные жители высыпали из своих домов и выстраивались вдоль обочин, чтобы поглазеть на такую невидаль. Я устала, лицо саднило от пыли, но я все равно держала спину, улыбалась и приветственно махала рукой. Быть может, все эти люди видят меня в первый и в последний раз в жизни. Пусть запомнят свою королеву величественной.

Дорога повернула и пошла под уклон. Впереди показалась речушка с перекинутым через нее старым каменным мостом. Когда мой конь вступил на него, я услышала выше по течению какой-то гам и увидела стаю гусей, которые плыли в нашу сторону. За ними, размахивая палками и вопя во все горло, гналась ватага мальчишек. Один из них прыгнул в воду и поплыл за птицами, но очень скоро безнадежно отстал.

– Обогнать гуся на воде еще никому никогда не удавалось! – остановившись на мосту, со смехом крикнула я.

Мальчишки застыли и вытаращились на меня. Совершенно ясно было, что я не обыкновенная всадница, однако же они не могли сообразить, кто эта женщина, окруженная толпой вершников и сопровождаемая огромной свитой.

– Они сбежали! Нас выпорют, если мы их не поймаем! – сказал один.

– Сбежали с вашей фермы? – спросил Сесил, подъехав ко мне.

– Нет, с гусиной ярмарки! – пояснил товарищ первого мальчика. – Там сотни гусей на продажу или на обмен, а наши взяли и сбежали!

– Оставьте их в покое, – сказала я ребятишкам. – Мы заплатим за них.

Гуси уже были далеко за мостом.

– Но родители вздуют нас, что не уследили, – сказал первый мальчик, все еще стоя по пояс в воде.

– Не вздуют, я им все объясню. Можете проводить нас на эту вашу гусиную ярмарку? Отведете нас к вашим родителям?

Двое других парнишек, которые все это время оставались на берегу, судя по лицам, внезапно поняли, кто я такая, и принялись толкать друг друга локтями и перешептываться. Наконец один из них нерешительно произнес:

– А вы… вы наша королева?

– Никто иная, – заверила я.

– Но… здесь, в Брэнстон-Кроссинге? С нами?

– Именно так. Я еду в путешествие в Каудрей вместе со всеми моими друзьями. Когда проводите меня на ярмарку, я спешусь, и вы сами все увидите. Мне очень хочется познакомиться и с вашими друзьями.

Архиепископ Уитгифт неодобрительно покачал головой, а потом посмотрел на солнце, которое уже начинало клониться к горизонту.

– Это королева! Это королева! – хором закричали мальчики.

– А теперь тихо! – предупредила их я. – Разве не здорово будет удивить ваших родителей и всю ярмарку?

Они поманили нас за собой и побежали прочь, а мы, велев обозу подождать, съехали с дороги и поскакали по пыльной тропке вдоль берега реки. Вскоре до нас донесся гул толпы, а затем впереди показалась ярмарка.

Шум производили не люди, а множество истошно гоготавших гусей. По обеим пологим берегам речушки продавцы со своими стаями бойко торговались с покупателями. Клетки, кормушки, палатки и прочие принадлежности обозначали участок каждого владельца.

Мальчишки бежали впереди нас, расчищая дорогу. Однако, не в силах удержаться, во все горло кричали:

– Королева! Королева!

Все, кроме гусей, остолбенели. Сотня голов разом обернулась на меня. Я вскинула руку:

– Мои добрые подданные, уверяю вас, я здесь только затем, чтобы собственными глазами увидеть, что представляет собой гусиная ярмарка. Надеюсь, вы мне покажете.

Мальчики подбежали к родителям, и те бросились ко мне.

– Ваше… ваше величество, – только и смогли выдавить из себя они, совершенно ошарашенные.

– Не бойтесь, я тут ваша гостья, и единственное, о чем прошу, это показать мне гусиную ярмарку. – Я спешилась, и конюх отвел моего коня в сторонку; я повернулась к родителям мальчиков. – А вы как прозываетесь?

– Я Мег, – отвечала женщина. – Мег Харриган.

Она убрала с лица волосы и поправила косынку. Это была плотно сбитая женщина в грязном фартуке.

– А я Барт, – представился ее муж. – Ваше величество, я… мы…

– Это для меня большая честь здесь находиться, – оборвала я его, рассмеявшись искренне и весело. – Меня никогда не приглашают на ярмарки, только на скучные дипломатические приемы и пиры. Невозможно оценить то, чего ты лишен. А теперь покажите же мне ваших гусей! И прошу вас, не наказывайте сыновей, ибо они сделали все возможное, пытаясь поймать беглецов.

Мег и Барт с совершенно ошеломленным видом принялись показывать мне своих птиц. В подобной реакции для меня не было ничего необычного. Моей задачей было расшевелить их, убедить, что в моем присутствии они могут быть самими собой.

– Значит, гусиная ярмарка проходит здесь каждый год? – спросила я.

– Да, еще с норманнских времен. Мы привозим на продажу своих лучших гусей и покупаем чужих, чтобы улучшить наше поголовье. Мы здесь очень гордимся своими гусями. Они дают лучшие перья во всей округе и мясо отменное.

– А еще умеют предупреждать о приближении неприятеля, – попытался пошутить Сесил.

Но Мег с Бартом не знали историю о том, как в древности гуси спасли Рим, услышав шаги галлов и своим гоготом разбудив защитников Капитолия. Они лишь с озадаченным видом посмотрели на Сесила и неуверенно улыбнулись.

– Не берите в голову, это было очень давно. А теперь, – я потянула их прочь, – расскажите о вашей ферме.

– Мы… мы выращиваем пшеницу, а еще у нас есть сад. Справляемся потихоньку. Не то чтобы мы богачи, но дела у нас идут неплохо.

Толпа, все это время пребывавшая в оцепенении, внезапно опомнилась, и люди дружно бросились ко мне.

– Мои дорогие подданные! – воскликнула я, вскидывая руки. – Я здесь в гостях у Мег и Барта, и для меня большая честь быть сегодня с вами.