Текст книги "Елизавета I"

– Ну вот, теперь вы все знаете. И я этому рада. – Выражение самодовольного торжества на ее лице разъярило меня. – Скрывать это от вас было нелегко.

Когда я больше всего злюсь, я деревенею. С каменным лицом и сжатыми кулаками я смотрела, как она покидает мои покои, порог которых ей больше не суждено было переступить.

Так что когда Симье прошептал мне, что его дорогой принц, которого во Франции ласково называли Месье, инкогнито приехал в Англию и ждет встречи со мной в тайном месте, это стало бальзамом на мое уязвленное самолюбие. Никто и никогда прежде не ухаживал за мной лично. Лестер одурачил меня, но был другой – принц, – который пересек Ла-Манш, чтобы просить моей руки.

Я внимательно вгляделась в его миниатюрный портрет в овальной рамке. На нем был изображен некто с достаточно приятным лицом, темными пытливыми глазами, пушистыми усиками и безвольным острым подбородком. Мне очень хотелось бы сказать, что это портрет мужчины, но на нем был мальчик. Разумеется, он был написан некоторое время назад. На нем не было оспин, о которых кто только не говорил, и рост по нему определить тоже было нельзя. Утверждали также, что у принца широкий мясистый нос, но я ничего такого не увидела. Впрочем, портреты изображают нас такими, какими мы хотим выглядеть, в противном случае мы не платим художнику.

Он ждал в летнем павильоне на отшибе от главных дворцовых сооружений, где я поселила французское посольство. Я пошутила, что он, должно быть, и впрямь лягушонок, если переплыл через Ла-Манш ради встречи со мной. Интересно, как Франциск воспримет эту шутку? Это будет мое первое для него испытание.

Я была готова ко встрече. Мне так хотелось, чтобы он мне понравился. Хотелось всерьез рассматривать его в качестве претендента на мою руку, мне это было совершенно необходимо. Впервые на горизонте больше не маячил Дадли, не застил вид. Стал ли мой взгляд благодаря этому яснее, или моя картина мира была искажена?

Я вошла в павильон.

– О! – послышалось восклицание с французским акцентом, и кто-то, опустившись на колени и сжав мои руки, принялся целовать их с бормотанием: – Какое счастье держать наконец эти руки в моих руках. Для меня довольно просто касаться их, но они прекрасны, как слоновая кость, тонкие и изящные, точно руки Святой Девы на небесах. Вы – наша Святая Дева на земле.

Списать его слова на неуклюжую лесть я не могла, поскольку руки были моим предметом гордости. Они и впрямь были цвета слоновой кости, с длинными гладкими пальцами. Я при малейшей возможности демонстрировала их, особенно на фоне темных платьев.

Гость медленно поднялся и распрямился в полный рост, который оказался не слишком впечатляющим. Перед моими глазами, успевшими уже слегка привыкнуть к полумраку павильона, оказалась копна густых темных волос. Его макушка доходила мне только до переносицы.

Какой же он был крошечный! В глубине души всколыхнулось разочарование. Все остальные слухи, очевидно, тоже были верны. Он вскинул голову, и я увидела его лицо. Нос у него и в самом деле оказался немаленький, непропорциональный по сравнению с прочими чертами лица. Бородка росла какими-то жиденькими клочками, подбородок был скошенным, а кожа действительно изрыта оспинами. Они были не настолько глубоки, как утверждали слухи, но бросались в глаза, и куцая бороденка никак их не скрывала. Он улыбнулся. Ну, хотя бы зубы у него были хорошие – белые, ровные и все до единого на месте.

– Ваше величество разочарованы, – произнес он. – Я по глазам вижу. Что ж, бедный Франциск привык к этому. Видите ли, изначально меня назвали Эркюль – что значит Геракл, – но после того, как я переболел оспой и вырос не слишком большим, я поменял его на Франциска. Я недостоин носить славное имя Геракла. К тому же теперь никто не ждет от меня, что я стану убивать львов, чистить омерзительные конюшни или сражаться с ядовитой гидрой – если, разумеется, не брать в расчет мою матушку!

При упоминании Екатерины Медичи я издала смешок. Вот уж кто настоящая гидра – с ее-то многоголовыми амбициями.

Франциск был облачен в блестящий зеленый дублет, чулки в тон и узорчатый укороченный плащ.

– Единственное, чего мне недостает, ваше величество, – это листка лилии, – сказал он. – Чтобы стать вашим настоящим лягушонком.

Неужели он оделся так только ради того, чтобы напомнить мне о своем прозвище? Это было так мило, так обезоруживающе. Первое испытание он выдержал с блеском.

– Я тронута, – искренне сказала я. – И я обещаю холить и лелеять моего дорогого Лягушонка.

– Я буду купаться в вашей благосклонности, – отозвался он. – Но очень надеюсь со временем стать для вас более чем просто лягушонком.

Так и завязалось это наше странное ухаживание. Последовали тайные пикники, прогулки и обеды. Скрытность придавала всему очарования. Он был галантным, забавным и скромным. В мягком предрассветном сумраке летнего утра я могла потянуться и сказать себе: «Елизавета, невеста французского принца». В самих словах «французский принц» крылась какая-то магия. «Давным-давно жила-была английская королева, которая полюбила французского принца…»

Я все еще могла иметь детей. Было еще не поздно. Могла изведать все те простые женские радости, в которых всю жизнь себе отказывала. То, что поначалу было просто циничным политическим ходом с моей стороны (затяжные брачные переговоры между Англией и Францией помешали бы французам заключить пакт с Испанией, и если бы Алансон стал воевать в Нидерландах за счет французской казны, это позволило бы мне сберечь деньги и людей), превращалось в нечто более запутанное.

Я не рассчитывала на то, что он станет ухаживать за мной лично, я не рассчитывала на то, что он окажется таким располагающим, и я не рассчитывала на то, что в то же самое время мой полуофициальный супруг предпочтет мне другую женщину. В нем было очень много правильного. Он был принцем, наследником королевского рода. По происхождению и положению он мне не уступал.

Однако же мои советники, в полном соответствии с мнением моих подданных, были от такой перспективы отнюдь не в восторге. Они не подозревали, что он в Лондоне, но знали, что готовился приехать, поскольку сами же выдали ему паспорт. После того как меня столько лет убеждали выйти замуж ради продолжения рода, они внезапно осознали, что я отказывалась от замужества не без причины, и оценили преимущества королевы-девственницы в управлении страной. Внезапно подобный союз перестал казаться им выгодным. Кое-кто из моих подданных даже имел наглость сочинить памфлет, в котором утверждалось, будто ни один молодой мужчина, не имеющий корыстных мотивов, не польстился бы на женщину моего возраста и что я, скорее всего, умерла бы, производя на свет наследника престола, так как уже слишком стара для деторождения. Он также называл Месье «инструментом французской нечистоты, гнусным и мерзким колдуном». За стенами моего дворца на каждом углу распевали про «странную женитьбу лягушонка на мыши».

Прежде чем сделать новость о прибытии Франциска достоянием публики, мне для моего собственного спокойствия требовалось провернуть одну вещь. Я должна была отвести его к моему астрологу Джону Ди. Ди прозревал будущее и составлял гороскопы; это он выбрал наиболее благоприятный день для моей коронации. Я безоговорочно ему доверяла.

Я пригласила французов якобы на небольшую увеселительную прогулку по реке. Молчаливые гвардейцы восседали на корме королевской барки – они сопровождали меня практически повсюду, безмолвные и незаметные, однако в нынешние времена без охраны ни одному правителю было не обойтись.

Мы двинулись вверх по течению в направлении Гринвича, мимо Собачьего острова, проплыли под Лондонским мостом и мимо особняков, высившихся по берегам между Сити и Вестминстером.

– А теперь мы покидаем город и направляемся на природу, – сказала я, когда мы проплывали вверх по течению мимо Вестминстера.

Река здесь сужалась, и с барки были хорошо видны оба берега. Зеленые тропки, вековые дубы с пышными раскидистыми кронами и таверны из камня и дерева подступали вплотную к берегам, а на мелководье лениво плавали лебеди. На левом берегу показался Барн-Элмс, где жил Уолсингем – жил, не подозревая о моем царственном госте. Сразу же за ним начиналась Мортлейк, родная деревушка Ди.

– Мы сделаем здесь остановку, – внезапно объявила я. – Я хотела бы познакомить вас с одним человеком.

– С вашим тайным поклонником? – обеспокоился Месье. – Они у вас повсюду?

Это была забавная мысль.

– Здесь живет мой астролог и советник, – сказала я. – Он не любит появляться при дворе.

Мы причалили, потом сошли на берег, и мои французские гости вытянули шею, высматривая величественный особняк, однако ничего подобного не увидели.

– Должно быть, нам придется долго идти пешком, – сказали они.

– Нет, это совсем рядом, напротив церкви. – (За нами успела уже увязаться целая толпа зевак, главным образом ребятишек.) – Он живет в доме своей матери.

Месье засмеялся было, но осекся, когда Симье заметил:

– Так и вы тоже, милорд.

Перспектива заиметь свекровью Екатерину Медичи была не слишком вдохновляющей.

Не успели мы приблизиться к домику, как дверь неожиданно распахнулась и на пороге возник Джон Ди. Мое появление, казалось, не вызвало у него ни удивления, ни восторга, какие на его месте испытал бы почти любой другой человек.

– Прошу, проходите.

Он захлопнул за нами дверь.

– Позвольте представить моих высокородных гостей из Франции, посланников Франциска, принца Валуа, – сказала я, решив не раскрывать пока его инкогнито. – Джон, неужели вы ничуточки не удивились, меня увидев? Не так уж и часто я навещаю вас в вашем жилище. Обыкновенно вы появляетесь при дворе.

– Я ждал вас, – отвечал тот. – В противном случае я был бы никудышным астрологом.

Высокий, статный, с красивым лицом, он был бы прекрасным придворным, если бы у него начисто не отсутствовало умение держаться в обществе.

– Мы с моими гостями совершали увеселительную прогулку по реке. Что может быть прекраснее в летний день? А потом мне вдруг пришла в голову мысль сделать тут остановку, чтобы они могли полюбоваться прибрежной деревушкой.

– Какие загадки прошлого вы можете вспомнить? – спросил Симье; он выглядел до странности притихшим.

– Людей страшит не прошлое, но грядущее, – заметил Месье.

– Воистину так, – согласился Ди.

Он провел нас сквозь тесную переднюю в пристройку. Я успела заметить коллекцию черепов и чучел животных, которыми были уставлены полки вперемежку с сосудами с тошнотворно-зелеными и пугающе-красными жидкостями и горами свитков. Однако мы не стали там задерживаться, а прошли в полутемную комнатушку в самом дальнем конце. Ди зажег несколько свечей.

– Так мне проще будет увидеть то, что я желаю увидеть, – пояснил он. – Магические кристаллы и зеркала не любят яркого света.

Он развернул несколько свитков и принялся рассказывать про свои исследования, которые показали, что мы, англичане, имеем право править миром и что я могу стать королевой Британской империи, и все такое прочее.

Страшно смущенная тем, что он завел этот разговор в присутствии французов, я лишь молча кивала. Подобные вещи нам с Ди следовало обсуждать без посторонних ушей. Поистине, этот человек понятия не имел, что и когда уместно, а что нет.

– Давайте пока оставим дела земные и обратим свой взор к звездам, – предложила я. – Вы, кто странствует меж созвездий, откройте нам наше ближайшее грядущее.

Он прекрасно знал, что закон запрещает составлять гороскопы, которые предсказывали бы продолжительность моей жизни, а это было безопасно.

Ди, как и я, с облегчением ухватился за эту тему:

– Про ваше я могу рассказать хоть сейчас. Я составляю ваш гороскоп еженедельно. На этой неделе… – Он взял в руки свиток и аккуратно разложил растрескавшийся пергамент рядом со свечой. – Звезды говорят, что в ближайшие несколько месяцев в вашей душе будут бушевать противоборствующие привязанности, весьма сильные.

– Пфф… Это общее состояние дел. Хотелось бы услышать от вас что-нибудь новенькое. – Я кивнула на Месье и быстро добавила: – А теперь давайте займемся гороскопом моего гостя.

– Я родился восемнадцатого марта тысяча пятьсот пятьдесят пятого года, – сказал Месье. – В Фонтенбло.

Ди расстелил на столе еще два свитка и некоторое время внимательно их изучал, после чего переключил внимание на небесную сферу.

– Я был восьмым из десяти детей, – подсказал Месье услужливо, а потом неожиданно выпалил: – Я принадлежу к королевскому роду Франции!

Ди устремил на него взгляд своих янтарных глаз.

– Дата вашего рождения безошибочно сказала мне, кто вы такой, – произнес он и вновь склонился над своими диаграммами. – Ваше рождение было благоприятным, и первые годы вашей жизни тоже. Затем я вижу неудачу… какое-то поражение.

Вид у астролога сделался встревоженный.

– Я… я вижу, что в скором времени вам будет предложено королевство. Могу сказать вам, сир, вы не должны упускать возможность, поскольку в конечном итоге никакой разницы не будет.

Ну все, довольно. Я жестом велела Ди умолкнуть.

– Сегодня не лучший ваш день, – сказала я. – Ничего существенного вам увидеть так и не удалось. Покажите нам лучше какие-нибудь другие ваши игрушки.

Зря я привезла сюда французов.

Выждав приличествующее количество времени, я поблагодарила Ди за гостеприимство, с которым он принял нас, несмотря на то что мы нагрянули без предупреждения. По пути обратно мы встретили его мать, и гости засыпали ее комплиментами, уверяя, что она куда больше похожа на младшую сестру Ди, нежели на его родительницу.

Пока они льстили и кланялись, Ди настойчиво прошептал мне на ухо:

– Я не сказал вам худшего. Я увидел в гороскопе герцога ужасный конец. Это биотанатос, ваше величество.

Это было так чудовищно, что он не осмелился произнести этого по-английски. Но я знала греческий, и это значило «насильственная смерть посредством самоубийства».

Ввиду всех вышеупомянутых обстоятельств я прекрасно понимала, что нашим матримониальным планам не суждено больше сбыться. Меня разрывало между облегчением и крушением надежд. Несколько дней спустя Франциск прибыл официально и был торжественно принят при дворе. Драгоценные воспоминания об этих ухаживаниях остались в наших сердцах, но продолжаться под безжалостным оком общественности они не могли. А мы не могли больше быть сами собой, ибо принадлежали другим.

И тем не менее я озадачила даже саму себя, объявив о своей помолвке при свидетелях с галереи Уайтхолла. Зачем я это сделала? Есть такие, кто считает меня мастерицей хитроумных игр и политических жестов, но тут даже я сама терялась в догадках относительно собственных мотивов. Быть может, мне хотелось испытать, пусть всего на день, те чувства, какие испытывает будущая невеста. Ибо наша помолвка продлилась всего день. В ту ночь я так и не сомкнула глаз от страхов и дурных предчувствий, одолевавших меня.

Когда рассвело, я поняла, что не могу идти дальше.

Я сказала Франциску, что еще одной такой ночи попросту не переживу. Я вернула ему кольцо и закрыла для себя вопрос замужества раз и навсегда.

Ди не ошибся, Франциску не выпало счастливой судьбы. Он бесславно умер от лихорадки (не был убит и не совершил самоубийство, если, конечно, не считать самоубийством готовность выйти на поле боя) всего через два года после того, как отплыл от наших берегов в новой попытке снискать славу на нидерландской земле. Я носила по нему траур. Я оплакивала смерть моей юности.

А что же Дадли? В конце концов мы возобновили отношения, но между нами всегда стояла она. Она вечно маячила где-то на заднем плане, плетя козни и интриги, точно паучиха. Их сын умер совсем маленьким; больше детей у них не было. Дадли был безутешен; помимо того, что он любил мальчика, ему отчаянно необходим был наследник. Что толку от пожалованного ему титула графа Лестера, огромного поместья и замка Кенилуэрт, если не будет сына, которому все это можно передать? Так оно и случилось.

Теперь Франциск и Дадли лежали в земле, не оставив потомства, а мы с Летицией остались жить.

Ноздри мои защипало от едкого запаха. В западном окне догорал закат над Мортлейком. Уолсингем застонал и заметался. Прошлое промелькнуло в моей памяти в один миг и растаяло. Я снова очутилась в настоящем. Успевшая вернуться с охапкой ароматических трав Фрэнсис одну за другой отправляла сухие былинки в огонь. Их запах вернул меня к реальности.

Я улыбнулась ей. Дневник, оставленный в кресле, исчез. Она сама о нем позаботилась.

Уолсингем умер три дня спустя. Хоронили его ночью – из опасения, что на похороны заявятся кредиторы и станут требовать причитающееся. Так не подобало. Как я уже говорила, если бы у Англии были деньги, ее верный слуга не умер бы такой смертью, а отправился на заслуженный отдых богачом. Те, кто служил мне, платили за свою верность немалую цену. Мне оставалось только надеяться, что Господь вознаградит их лучше моего.

14

Май 1590 года

Меня беспокоила Фрэнсис. Ее страдания по Эссексу, о которых я узнала, заглянув в дневник, тревожили. Для такой девушки, как она, влюбиться в Эссекса было верным способом испортить себе жизнь. Он носил высокий титул и, без сомнения, жену себе стал бы искать исключительно среди равных по положению. К тому же он был известный сердцеед и чересчур уж любил общество женщин. Как и все люди подобного склада, он способен был заставить свою жертву поверить, что она единственный объект его искреннего и неподдельного интереса. По всей очевидности, этот талант он унаследовал от матери. Девушкам вроде Фрэнсис делать рядом с таким нечего, и чем скорее она поймет это и ради своего же блага выкорчует из своего сердца чувства к Эссексу, затушит их, точно опасный костер, тем лучше для нее.

Быть может, мне самой подыскать осиротевшей бесприданнице мужа? Быть может, это мой долг перед моим верным Уолсингемом? Быть может, одернуть Эссекса, приказать ему, чтобы прекратил дразнить Фрэнсис?

Я терпеть не могла вмешиваться в чужую личную жизнь. Как у королевы, у меня была такая прерогатива, еще и поэтому я старалась этого избегать. Единственное, чего можно было добиться подобным вмешательством, – это настроить человека против себя, и все ради чего? Никакой конечной цели у него не было.

Таким размышлениям я предавалась одним майским утром, хмуро сидя за письменным столом, когда ко мне подошла Марджори.

– Ваше величество, у меня важные новости. – Она дождалась, когда я вскину на нее глаза, и лишь тогда сказала: – Фрэнсис Уолсингем вышла замуж за графа Эссекса.

– Что? – только и смогла произнести я и потом: – Когда?

– Предположительно, хотя наверняка я утверждать не могу, они поженились практически сразу или даже еще до того, как умер Уолсингем.

– Тайком!

А она оказалась умненькой девушкой. Умнее, чем я считала.

Однако мое первоначальное мнение никак не изменилось. Она не будет с ним счастлива. Эссексу нужна рядом пылкая и сильная женщина, которая уравновешивала бы его. Фрэнсис ему не пара. Меня вдруг обожгло мыслью: а может, он женился на ней потому, что она была вдовой сэра Филипа Сидни, а Сидни завещал свою шпагу Эссексу? Не мог же он на этом основании решить, что обязан, в ветхозаветном духе, унаследовать и его жену?

– Это трагедия для них обоих, – сказала я. – Мне нужно поговорить с Эссексом. Пошлите за ним.

Мы встретились в уединении моих внутренних покоев. Когда он вошел, я сидела. Вставать я не стала. Он опустился передо мной на колени. Я продержала его так довольно долго, прежде чем дозволила подняться.

– Ну, Эссекс, что вы можете сказать в свое оправдание? Брак заключается на всю жизнь. Мне доводилось слышать о йоменах, которые прожили с одной женой по пятьдесят лет. Вы этого хотите? Вы хотите прожить с Фрэнсис Уолсингем до конца ваших дней?

Среди моих придворных дам он уже успел заработать определенную славу: не пропускал ни одной юбки. По этой части он далеко превзошел даже собственного отчима.

– Если я дам свое соизволение на этот брак, вы должны хранить ей верность. Как вам это нравится?

Выражение его лица подсказало мне, что такого требования он не ожидал. Значит, намеревался совершить рыцарский поступок и жениться на вдове своего почившего героя, а развлекаться при этом рассчитывал с более чувственными и сговорчивыми дамами.

– Я склоняюсь пред мудростью и требованием вашего величества, – произнес он, все так же стоя передо мной со склоненной головой.

– Подумайте хорошенечко. Я – королева-девственница и вопреки грязным слухам, которые ходят обо мне в некоторых кварталах и за границей, знаю, что я та, кем себя называю. В этой чистоте и непорочности я черпаю свой авторитет. Извращений при своем дворе я не потерплю. Вы желаете и впредь оставаться у меня на службе? В противном случае я готова дать вам мое дозволение покинуть двор и удалиться в деревню, к вашей матери.

– О, я желаю служить вам превыше всего на свете! – воскликнул он. – Молю вас, не отсылайте меня прочь! Я хочу быть вашим верным рыцарем!

Он казался таким искренним, его открытый взгляд горел рвением.

– Вы больше не Галаад, целомудреннейший из рыцарей, – сказала я. – Хотя было время, когда я полагала вас таковым.

– Таков был сэр Филип Сидни, – сказал он.

– Пф! – фыркнула я, не в силах сдержаться. – Он умер бесславной смертью!

Эссекс побелел. Кажется, я покусилась на святое.

– Это была благородная смерть! «Тебе нужнее», – сказал он, отдавая свою воду другому страдающему рыцарю!

– Ох, ну и глупец же вы, Эссекс! – Слова вырвались, прежде чем я успела прикусить язык. – Ему вообще нечего было там делать. Вся эта Нидерландская кампания была организована из рук вон плохо. Ему не следовало снимать набедренник. Ему не следовало отдавать свою воду другому раненому. Все это было продиктовано исключительно желанием покрасоваться![5]5
  Согласно легенде, Филип Сидни во время боя с испанцами близ нидерландского города Зютфен снял доспех, защищавший бедро, чтобы не иметь преимуществ перед простыми солдатами, у которых таких доспехов не было. В бою он был тяжело ранен в бедро, рана воспалилась, и он скончался от заражения крови. Также по легенде, когда ему, уже раненному, принесли флягу с водой, он отдал ее другому раненому со словами: «Тебе нужнее».


[Закрыть]

Ну вот, я произнесла это вслух.

– Вы попираете основы моих ценностей, – сказал он. – Все, во что я верю, вы безжалостно сокрушаете.

– Значит, вы женились на Фрэнсис, чтобы почувствовать себя благородным? Прекрасно. Чувствуйте. Это будет вам наградой. Иных можете не ждать.

Он снова склонил голову. Я видела, что он потрясен. А он-то ожидал за свой галантный поступок восхищения и воздаяний.

– Да, ваше величество.

– Побудьте некоторое время вдали от двора.

Эссекс открыл было рот, чтобы возразить, но передумал и снова закрыл его.

Он ушел. Глупый мальчишка, которому, без сомнения, вскружили голову восторженные взгляды Фрэнсис, млевшей от его нарядов, и мнимый долг перед погибшим другом. Я покачала головой; эта встряска определенно согнала с меня сонливость. Однако застарелый душок воспоминаний о Лестере теперь вился, точно дым, вокруг живого Роберта Деверё, его пасынка. Почему мне вообще не все равно, что он сделал? Мои собственные мотивы стали казаться мне подозрительными.

В покоях невозможно было дышать. Нужно было выбраться на свежий воздух. Я решила: прогулка верхом – вот что мне сейчас нужно. Когда я мчалась на лошади через поля, никто не докучал мне разговорами.

Марджори поехала со мной, и моя гвардия тоже, но, по сути, я была одна. Миновав Мурфилдс, мы быстро оставили позади пределы Лондона и очутились в бескрайних полях за воротами Мургейтс, где прачки растягивали на крюках простыни на просушку, а озорные мальчишки упражнялись в стрельбе из лука.

В нынешнем мае на пашне уже зеленели всходы пшеницы. В лугах вовсю цвели колокольчики, храбро кивая голубыми головками. Чистый и свежий воздух был напоен ароматом цветущего боярышника, которым были обсажены дорожки.

Я во весь опор мчалась вперед, а перед глазами стояло умоляющее лицо Роберта Деверё. Его большие глаза, его мягкая бородка, его бахвальство и бравада превращали его из зрелого мужчины, которого он пытался из себя изображать, в желторотого юнца. Ему было… сколько? Осенью исполнилось двадцать два. Я в свои двадцать два все еще притворялась добропорядочной подданной моей тиранической сестры, изнывая под домашним арестом и тщательно следя за каждым своим словом, чтобы его ни в коем случае никто не истолковал превратно. Боже правый! По сравнению со мной у молодого Эссекса прямо-таки роскошная жизнь. У него нет необходимости беспокоиться, что один неверный ответ может стоить ему жизни!

Мы промчались под низко нависшим дубовым суком, и я пригнулась к холке своего скакуна. По ту сторону тянулись бесконечные поля. Их простор манил. Мы выехали из тени и очутились в ярком солнечном свете.

Эссекс, Эссекс… Что им двигало? Он был последним из уходящей породы людей – преданных сюзерену, благородных, ищущих славы ради славы. Все это находило в моей душе определенный отклик, ибо я тоже была родом из прошлого. Мой отец искал славы на полях сражений во Франции, даже будучи почти при смерти, такой немощный и тучный из-за своей болезни, что его приходилось поднимать в седло при помощи специального устройства.

Но печальная правда заключалась в том, что войска и герои в нынешнем столетии в Англии не имели политического влияния. Эссекс опоздал родиться. Времена таких, как он, уже миновали.

Мой конь устал, и я чувствовала, как его галоп становится все более ленивым. Загонять его я не собиралась, поэтому натянула поводья. Все равно с размышлениями я закончила. Что еще оставалось обдумать? Разве что должность, которую я дам Эссексу. Я посмотрю, как он себя проявит, прежде чем что-то решать.

Марджори подъехала ко мне и остановилась рядом. Она тяжело дышала, а ее конь был весь в мыле.

– За вами не угнаться! – воскликнула она.

Следом подоспели наши конюхи, и мы устроили привал.

Повсюду вокруг расстилались поля. В полуденной тишине лишь перепархивали с борозды на борозду маленькие белые бабочки. Вдали в тени посаженных давным-давно деревьев угнездилась в ложбине деревушка. Я различила майское дерево, торчащее как перст на окраине. Старые обычаи, старые привычки. При мысли о том, с какой скоростью они исчезают, больно защемило сердце.

– Поехали, – скомандовала я Марджори и остальным моим спутникам. – Там майское дерево. Поехали посмотрим!