Текст книги "Поместье Даунтон. Начало"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pomeste-daunton-nachalo-96184.jpg)
Автор книги: Маргарет Йорк
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Но окинув беглым взглядом весь кабинет, понял, что отец его пощадил – небольшое кресло у камина, обычно стоявшее в углу заваленным старыми газетами и журналами, накрыто большим пледом. Этим пледом отец пользовался в холодные дни, но сейчас тепло и камин явно не разжигали, ни к чему. Следовательно, там?..
Приподняв плед, Роберт понял, что не ошибся – спинка испачкана кровью, причем так, словно это сделали, когда поднимали тело из кресла. Поспешно вернув плед на место, подошел к столу. На нем, резко выделяясь на темном дереве, белел сложенный вдвое лист бумаги.
У Роберта чуть дрожали пальцы, когда он разворачивал лист.
Нет, тайны не было, граф Грэнтэм прощался со всеми, просил прощения за свой ужасный поступок, за то, что не всегда был добр и щедр… Свое решение свести счеты с жизнью объяснял сложившимися обстоятельствами, выражая уверенность, что Роберт во всем разберется, поймет его и простит. Благословлял дочерей и жену, просил сына позаботиться о матери и Эдит. Старшую дочь просил не судить его строго.
Что же заставило графа Грэнтэма, прекрасно понимавшего, как он осложнит своим поступком жизнь дорогих людей, принять столь страшное решение? Почему он уверен, что Роберт разберется и поймет отца?
Роберт обошел стол и с внутренним трепетом опустился в большое кресло. Черная кожа словно обволокла тело, приняв его, как ласковые руки. Забираться в это кресло он любил еще ребенком, позволялось такое изредка, а потому было особенно ценно. Роберт почувствовал, как горло перехватывает спазм, а на глаза наворачиваются слезы. Боевой офицер, не раз рисковавший жизнью, вполне способен расплакаться от отчаяния из-за невозможности повернуть время вспять. Он видел, как погибали в бою или умирали от ран молодые и сильные люди, достойные того, чтобы жить пусть не вечно, но долго и счастливо, понимал, что не все в этом мире справедливо, но смириться с несправедливостью внезапного, да еще и такого, ухода из жизни отца не мог.
Утром приедут мать и Эдит, немного погодя к ним присоединится Розамунд – старшая дочь Кроули. Всем нужно объяснить трагедию. Пока Роберт ничего не сказал матери по поводу самоубийства отца, но он уже сделал решительный шаг, чтобы скрыть трагедию от полиции. Тело перенесли и уже переодели, написано свидетельство о смерти в результате сердечного приступа, осталось только убрать кресло и уничтожить этот белый лист, лежащий на столе…
Роберт понимал, что никогда не скажет ни слова о произошедшем чужим, но ему предстояло решить, должны ли знать правду мать и сестры. Он обвел взглядом кабинет и вдруг увидел все совсем иным, чем помнил с детства. Все привычно, но все иное…
Темно-красные тисненые обои на стенах, чуть светлее обивка дивана, на который они с Розамунд любили забираться с ногами, если отец позволял побыть в кабинете. Два шкафа с толстыми книгами в кожаных переплетах… Роберт знал, что в них – в одной родословная Грэнтэмов, то, что составляло многовековую гордость. Еще в одной записи о почти современных родственниках, в том числе о дедушке. И вдруг понял, что никогда, как бы это ни было опасно или преступно, не позволит записать в эту книгу, что его отец свел счеты с жизнью, выстрелив себе в сердце! А это значит, никогда не скажет ни слова матери или сестрам. Пусть тайну знают только те, кто уже знает.
И все же предстояло понять, что же заставило разумного сильного человека совершить суицид.
На столе связка ключей от ящиков стола и шкафов. Роберт попробовал подобрать ключ от верхнего ящика. Это удалось сразу, у отца в мелочах всегда был порядок. Мелькнула мысль: а в жизни? Получалось, что они все не знали чего-то главного, что в этой жизни было…
Открывая ящик, Роберт вдруг осознал, что теперь это ЕГО кабинет, он граф Грэнтэм и не будет больше никакой Африки, никаких военных походов, потому что ему предстоит заботиться о поместье, решать все вопросы, которые раньше решал отец. Пожалеть бы, что не интересовался ни отношениями с арендаторами земель, ни тем, откуда в Даунтон поступают деньги и куда тратятся. Но и жалеть некогда, за окнами уже начало светать.
Он нашел ответ довольно быстро – отсутствие денег. Неужели все ушло на оплату подготовки к Сезону? Тогда об этом ни в коем случае не должна узнать Эдит, она не простит себе трагедии, ведь ради нее затеяна вся суматоха в нынешнем году.
Но даже Роберту, мало разбиравшемуся в денежных вопросах, беглого взгляда на колонки цифр хватило, чтобы понять: нет, дело не в нарядах от Ворта. Они, конечно, разорительны, но не столь постоянны, чтобы деньги уходили, словно вода в большую воронку. Было что-то еще, однако разбираться уже некогда.
Главное, что Роберт понял: отец не пожелал признать себя банкротом.
Свечи догорали, но Роберту не пришлось звонить, чтобы принесли новые, камердинер отца Чарльз Адамс сам сообразил сделать это.
– Мистер Адамс, мне так жаль, что вам приходится брать на себя такой грех…
– Ваша милость, бывают случаи, когда лучше согрешить и покаяться в душе, чем не согрешить и всю оставшуюся жизнь винить себя. Я буду молчать, милорд.
– Спасибо. Вы можете оставаться в доме столько, сколько пожелаете. Если это для вас будет трудно, я выдам большое выходное пособие. Вы заслужили.
– Благодарю вас, милорд.
Выбор был сделан, теперь оставалось надеяться, что он правильный. В том, что трое верных отцу и теперь ему людей – доктор Мозерли, мистер Бишоп и мистер Адамс – не предадут, Роберт не сомневался, но как смотреть в глаза матери и сестрам?
Роберт сознавал, что скажи он леди Вайолет правду, мать поняла бы, а возможно, приоткрыла завесу над какой-то семейной тайной. Но теперь поздно, он не сказал, значит, и тайну разгадывать придется самому, и отвечать за все тоже. За все и всех – за мать и Эдит, за Даунтон и многих людей, с ним связанных.
Для нового графа Грэнтэма наступало хмурое утро нового дня – первого дня без отца.
Кора почти не спала ночью, почему-то сильно волнуясь. Казалось бы, что такого – визит на обычный обед к леди Маргарет, сестре графа Грэнтэма? Разве мало было обедов даже в те месяцы, пока они путешествовали по Европе, и в самом Лондоне за последние недели тоже? Девушке пришлось признаться самой себе, что ее волнует возможность присутствия на обеде Роберта Кроули.
Пытаясь обмануть сама себя, она внушала, что это просто из-за незнания, как вести себя, если Кроули начнет извиняться за неловкость на балу. Воображение услужливо рисовало картины одна другой фантастичней.
Вот Роберт Кроули просто пытается извиниться, но не находит нужных слов, а она милостиво улыбается:
– Ах, виконт, стоит ли вспоминать? Я давно забыла, забудьте и вы…
Или Роберт Кроули просит у нее беседу в саду, и они говорят наедине… легкое прикосновение руки… жар его губ, который чувствуется даже через перчатку… Он взволнован… речь сбивчива…
Боже мой, так недалеко и до объяснений в любви!
Кора осадила сама себя: какой любви?! Она видела Роберта Грэнтэма всего трижды в жизни – дважды мельком, а один раз, когда он сумел задеть ее самолюбие. Мало того, представляя молодого человека, горячо целующего ее руку, она видела некий туманный образ, но никак не красивое лицо виконта. Оказывалось, что Роберт Кроули совсем ни при чем, а его присутствие в ее туманных мечтах не более чем реакция на обиду на балу.
И все же не думать о предстоящей встрече (возможной встрече!) с Робертом Кроули не получалось.
– Вот и хорошо! – решила Кора. – Поставлю его на место, в домашнем кругу это будет сделать проще. И вообще, пора домой.
С утра зарядил мелкий, противный дождик, даже не дождь, а сплошная серая морось, от которой таким же серым становилось все вокруг. Ехать кататься невозможно, смотреть в окно тоже, оставалось мысленно репетировать пререкания с Робертом Кроули.
В жизни редко случается, как планируешь.
«Ко времени обеда морось прекратилась, но сам обед не состоялся!
Услышав взволнованный голос матери внизу, Кора поспешила узнать, в чем дело.
– Ах, боже мой! Как я сочувствую молодому графу Грэнтэму!
Заметив дочь, миссис Левинсон возопила теперь уже в ее сторону:
– Кора, леди Маргарет прислала извинения, обед не состоится.
Кора едва сдержалась, чтобы не заметить ехидно: не потерял ли конь Роберта Кроули подкову, не укусила ли его самого бешеная собака… Хорошо, что прикусила язычок, потому что новость, сообщенная матерью следом, к едким шуткам никак не располагала:
– Умер граф Грэнтэм, брат леди Маргарет.
Умер отец Роберта!
– Как?! Когда?!
– Этой ночью в Даунтоне. Это все, что я знаю. Нужно послать им наши соболезнования.
«Леди Маргарет и остальным сейчас не до соболезнований», – подумала Кора. А еще подумалось, что действительно пора домой…
Эта же мысль засела и в голове миссис Левинсон, она вдруг вспомнила, что ее собственный супруг давным-давно один в Нью-Йорке, пока она с дочерью разъезжает по Европе. Ну, конечно, не один, мистер Левинсон себе в плотских и эстетических удовольствиях не отказывал, занимаясь меценатством по отношению к… симпатичным актрисам. Вместе с мистером Джеромом они практически содержали по несколько певиц и актрис.
Миссис Левинсон относилась к данной проблеме философски, полагая, что лучше точно знать, с кем муж проводит время, будучи твердо уверенной, что ради женитьбы на этой сопернице Левинсон с супругой не разведется. Актрисам можно дарить бриллианты и лошадей, помогать делать карьеру, оплачивая туры, приемы и роскошные туалеты, лошадей и даже любовников, но не жениться. Светские акулы куда опасней, эти способны заставить развестись, а развод означал не только потерю положения, но и сильное урезание в средствах. Нет уж, пусть остается как есть. Если у супруга хватает средств на актрис помимо удовлетворения любых дорогостоящих прихотей жены, пусть себе увлекается. Условия два: во-первых, делать все в рамках приличий, во-вторых, никаких незаконнорожденных детей!
Мистер Левинсон условия выполнял, а потому миссис Левинсон могла не волноваться.
Она и не волновалась… Ни в Италии, ни во Франции, ни дома, а вот в Лондоне вдруг поняла некую истину: высший свет очень капризен и не прощает малейшей тени на репутации. Как бы человек ни грешил, он должен делать это так, чтобы никто не мог обвинить. Возможно все, но за закрытой дверью.
Это результат всепроникающей викторианской морали, очень строгой и даже ханжеской. Не будучи в состоянии выполнять множество требований и соблюдать запреты, люди научились иному – скрывать нарушения. Лишь бы внешне все оставалось пристойно. Родственник, совершивший недостойный с точки зрения викторианской морали поступок или ведущий недостойную жизнь, бросает тень на всю фамилию.
Поведение мистера Левинсона для Лондона было бы совершенно недопустимо, и нет никакой гарантии, что его образ жизни не скажется на отношении к его дочери.
Миссис Левинсон вдруг показалось, что она разгадала тайну нелюбви лондонского света к американцам и к ней лично. Завидуют! Конечно, они просто завидуют ее финансовой и личной свободе. Кто еще из леди может позволить себе уехать на полгода за океан, чтобы отдохнуть от мужа? Кто из этих чопорных индюшек может телеграфировать мужу с требованием оплатить пачки тысячных счетов или купить дом в Париже просто потому, что там нужно где-то останавливаться во время примерок у Ворта? Конечно, у Чарльза Ворта каждой состоятельной заказчице соответствует нанятая манекенщица с подходящей фигурой, но Париж хорош и без примерок…
Миссис Левинсон стало скучно, она осознала, что, даже выдав замуж свою Кору, не станет частью лондонского высшего света. Если честно, и становиться расхотелось. Кора права: пора домой!
Леди Шелтон изумилась принятому решению, не поверив патетической тираде Марты Левинсон о тоске по брошенному (ради дочери!) мужу. Но недоверие кузины, как и мнение скучного лондонского света, мало волновали миссис Левинсон, тем более она привыкла исполнять любые свои желания. Можно не сомневаться, что, если бы посреди плавания в Америку миссис Левинсон вдруг передумала, капитану пришлось пересаживать ее на идущий в Европу корабль.
Только так и надо жить, иначе зачем жить вообще?! – девиз миссис Левинсон был прост и незыблем.
Два билета на ближайший рейс, на котором имелись каюты класса люкс, оказались приобретены в тот же день, а мистеру Левинсону отправлена телеграмма с заверениями в сердечной тоске и скуке местного общества. Телеграмма не нашла мистера Левинсона в Ньюпорте, где заканчивалась отделка их шикарного особняка, и в роскошном отеле для любителей скачек его тоже не было, хотя отель принадлежал самому Левинсону. Просто меценат повез очередную протеже в Лос-Анджелес, чтобы показать тихоокеанское побережье, которому прочил большое будущее. А если мистер Левинсон что-то кому-то или чему-то прочил, он вкладывал в это огромные деньги, и результат не заставлял себя ждать.
Так было со строительством своего оперного театра в Нью-Йорке, когда директор прежнего опрометчиво отказал Вандербильту, Джерому и Левинсону в отдельных ложах. Обиженные ценители прекрасного скинулись, привлекли себе подобных и выстроили огромное здание Метрополитен-оперы. Теперь уже там считали за честь купить ложу самые сливки нью-йоркского общества.
Миссис Левинсон могла бы, конечно, подождать, когда супруг пришлет за ними собственную океанскую яхту, которая ненамного уступала самой большой яхте Вандербильтов, но если Марта Левинсон что-то задумала, ждать, когда судно пересечет океан, она не могла. Можно бы просто купить себе корабль или на худой конец яхту в Европе, но миссис Левинсон рассудила, что это долго и хлопотно, потому выбор был сделан в пользу обычного средства преодоления океанских просторов – каюты класса люкс на соответствующем лайнере.
– Потерпим, дорогая, – со слезами на глазах обратилась Марта к дочери. Коре было все равно, она согласилась потерпеть, опасаясь только одного – чтобы корабль не пошел ко дну под грузом их багажа. Но оказалось, предусмотрительная Марта отправила багаж давным-давно.
– Я не намеревалась вечно развлекать эту скучную лондонскую публику!
Конечно, главной причиной было неприятие лондонской публикой самой миссис Левинсон, но догадываться об этом не стоило. И снова Коре было все равно, она вдруг осознала, что очень соскучилась по Нью-Йорку, дому на Пятой авеню, по Ньюпорту, лошадям, даже вредному братцу, с которым вечно спорила. И по стряпне их кухарки чернокожей Нэнси соскучилась. Никто не умеет так вкусно готовить, как Нэнси, обученная лучшими французскими поварами. До зуда в ладонях захотелось взять в руки ракетку и сыграть в теннис с Хьюго Невилом, молодым, влюбленным в нее напарником отца.
Да что там, просто хотелось домой!
Теперь замечание Роберта Кроули, ставшего графом Грэнтэмом, и ее обида казались мелкими и недостойными даже упоминания. Конечно, ему стоило следить за своими словами, но ей не следовало обращать на этого сноба внимания.
Лондон не принял их, и они не приняли Лондон.
В тот день, когда состоялось погребение лорда Александра Кроули, шестого графа Грэнтэма, миссис Марта Левинсон и ее дочь мисс Кора Левинсон поднялись на палубу «Сити оф Берлин», чтобы пересечь Атлантику по пути домой в Нью-Йорк.
«Что ж, каждому свое», – вздохнула Кора Левинсон, глядя на тающие в тумане берега Англии, хотя что-то подсказывало ей, что она еще вернется, и не просто вернется, но станет своей в этом мире сдержанных снобов и тотальных правил приличия.
Глава 2
После похорон прошло достаточно времени, те, кто приезжал, чтобы отдать последние почести лорду Кроули, отбыли в Лондон или в свои поместья, жизнь потихоньку возвращалась в привычное русло. В Даунтоне осталась только леди Розамунд, старшая дочь леди Вайолет. Она срочно вернулась из Европы и обещала пожить рядом с матерью пару месяцев. Роберт был рад, что сестра взяла на себя заботу о леди Вайолет потому, что не знал, как утешать мать, вернее, не знал, как это делать, не выдав страшной тайны.
Такой потерянной леди Вайолет не видели никогда. Она двигалась, что-то говорила, даже изображала на лице улыбку, но улыбка получалась вымученной, и все понимали, что рядом присутствует только тень графини Грэнтэм, но не она сама. Это было настолько необычно, что окружающие поневоле притихли.
В Англии несколько стадий траура, во всяком случае, для вдов и близких усопшего. Самый строгий – глубокий, который длился год и месяц. Во время него не позволительно никаких других цветов в одежде, кроме тусклого черного и скромного белого в виде воротников, манжет и чепца. О развлечениях или визитах неприлично даже думать.
Викторианская мораль на несколько лет прочно привязывала вдову к умершему мужу, после тринадцати месяцев глубокого траура следовали еще три раза по полгода, когда строгие требования к одежде постепенно смягчались и в нее добавлялись некоторые цвета.
Пример прекрасному полу подавала королева, проведшая в глубоком трауре все годы после смерти обожаемого супруга.
Послушные требованиям викторианской морали дамы носили траур не только в случае вдовства, но и после смерти родственников, друзей и даже членов королевской семьи. Конечно, он не был столь долгим и строгим, но иностранцы невольно отмечали слишком много тусклых и даже мрачных нарядов в лондонском высшем обществе. И все же даме лучше носить тусклое платье, чем привлечь осуждающие взгляды. Что может быть хуже таких взглядов? Только шепот за твоей спиной…
Леди Вайолет явно намеревалась почтить память супруга строгим трауром. В черный креп оказался затянут словно сам Даунтон.
Переживали слуги, ведь к лорду Кроули относились хорошо, он был добрым и нескупым хозяином, пусть и не знавшим слуг поименно, но никогда не унижавшим их. Никто не сомневался, что молодой Кроули будет не хуже, однако назревали большие перемены. Из-за долгого траура леди Вайолет наверняка предпочтет жить в поместье, не тратя средств на содержание огромного лондонского дома. Это означало сокращение персонала. Да и в самом Даунтоне в ближайшие годы, если не будет приемов и гостей, не нужно так много лакеев и горничных.
Даунтон давал работу не только тем, кто убирал, чистил, мыл, подметал или выгуливал лошадей, но и тем, кто поставлял в его кухню продукты, привозил почту, косил сено для лошадей, выращивал овощи и выполнял еще массу необходимых дел. В лучшие годы в поместье трудилось до двух десятков горничных, полутора десятков лакеев, множество садовников и конюхов, не считая наемной на время праздников прислуги. Теперь такого не было, но все же…
Кроули считали своей обязанностью обеспечивать работой округу, потому не скупились ни на наем слуг, ни на оплату их труда. Как будет теперь? Кто-то получит расчет, некоторые уволятся сами, новых слуг просто не станут нанимать даже на время.
Разговоры об этом велись в кухне каждый день.
Камердинер покойного графа Чарли Адамс решил уйти на пенсию, все же ему немало лет и есть кое-какие накопления. В ближайший день разговор зашел именно об этом.
– Мистер Адамс, а где вы будете жить? – поинтересовалась младшая горничная Мэри, деревенская простушка, первый год служившая в Даунтоне, которую даже в Лондон не взяли из-за явного неумения держать язык за зубами, а любопытный нос подальше от того, что ее не касалось.
Бывший камердинер только пожал плечами:
– У меня есть домик в графстве Суррей. Достался от тетки, пока он в аренде, но договор скоро заканчивается.
Мэри не такая уж простушка, глаза заблестели неподдельным интересом.
На нее покосилась экономка мисс Эрлин, страшно не любившая болтливых слуг. Такие обычно плохо работают. Конечно, у девчонки все горит в руках, она сообразительна и ловка, но слишком вертлява и болтлива.
– Мэри, если тебе нечем заняться, кроме болтовни, помоги мне разобрать гардероб ее милости в шкафах на верхнем этаже. Леди Розамунд привезла всего одно траурное платье, которое нужно почистить. На это время ей потребуется замена.
– Бедная леди Розамунд, она так не любит черный цвет, – заметила девушка, припустив за экономкой. Ей любопытно сунуть нос в шкаф с нарядами хозяйки.
– Мэри! Разве есть те, кто любит траур?
– Но леди Розамунд совсем не идет черный, у нее иной цвет кожи, чем у леди Вайолет.
– Белый воротник способен поправить дело.
– Да, белые воротники у многих леди куда больше, чем следовало бы при трауре, – хихикнула Мэри.
Мисс Эрлин оглянулась на младшую горничную, словно предупреждая, чтобы та говорила потише, но Мэри не заметила, она смотрела под ноги – лестница на верхний этаж, где стояли шкафы с неиспользуемой одеждой, крута.
Ох, эти молоденькие горничные! Когда в дом нанимали саму Дженни Эрлин, первое, чему постаралась научить ее тогдашняя экономка мисс Блумер – умению держать язык за зубами. Слуги должны быть невидимы и неслышимы для хозяев, глухи и слепы в их присутствии во всем, что не касается выполнения непосредственных обязанностей, и молчаливы с другими слугами. Не соблюдай эти правила Дженни, она ни за что не стала бы мисс Эрлин. Не умеющие держать языки за зубами, а свое мнение при себе так и остаются младшими горничными и вторыми лакеями, у них нет шансов подняться до дворецкого или экономки, болтунов не допустят до должности личной горничной или камердинера. Одна из главных обязанностей близких к хозяевам слуг – способность хранить их тайны.
Говорят, в Лондоне есть даже закрытое общество для слуг, где те выбалтывают другим секреты своих хозяев и составляют черные списки. Попавшему в такой список хозяину трудно нанять слугу, поскольку никто не захочет идти к нему в услужение. Но и слуге, которого хозяин заподозрил в принадлежности к клубу, найти работу невозможно, поскольку он ни за что не получит хорошую рекомендацию, а без таковой двери всех приличных домов будут закрыты.
Мисс Эрлин служила в доме графа Грэнтэма уже три десятилетия, она видела нынешнего молодого графа совсем ребенком, а его мать – леди Вайолет – молоденькой невесткой весьма строгой и своеобразной ныне покойной графини Грэнтэм, бабушки нынешнего графа. Сменились хозяева – леди Вайолет стала леди Кроули графиней Грэнтэм, а теперь вот вдовствующей графиней Грэнтэм, сменилось и большинство слуг, но принцип Даунтона остался незыблем. Этот принцип прост – тот, кто желает считать себя частью Даунтона даже в качестве его прислуги, должен соответствовать высоким требованиям.
Она настолько задумалась о правилах поведения слуг в доме, что не заметила, что давно стоит перед шкафом с одеждой, держа в руках ключ. Мэри за спиной с опаской косилась на экономку, не понимая, что случилось.
Неожиданно даже для себя мисс Эрлин повернулась и строго произнесла:
– Мэри, если ты продолжишь болтать все, что придет в голову, то, боюсь, долго в Даунтоне не продержишься. Не стоит этого делать.
Горничная как-то слишком быстро опустила глаза, что вызвало подозрение.
– Тебе не нравится в Даунтоне?
– Нет, мисс Эрлин, нравится, но…
– Что «но»? Не рассчитывай на особое внимание мистера Адамса, он не из тех, кто увлекается молоденькими горничными. И мистеру Адамсу не до женитьбы.
– Я… вовсе я не рассчитываю! Он старый.
– Вот именно! – недовольно посмотрела на девушку экономка. – У мистера Адамса дочь старше тебя.
– До-очь?.. – разочарованно произнесла Мэри.
– Да, и двое внуков. А чего ты ожидала? Мистер Адамс стал камердинером графа, уже овдовев.
– Но ведь дочь замужем и живет отдельно?
– Мэри, – сокрушенно покачала головой мисс Эрлин, – займись лучше делом.
Они разобрали платья, прикидывая, какие можно переделать в соответствии с нынешней модой, а с какими придется расстаться. Девушка не выдержала:
– Столько всего! Часто ли это надевали?
– Редко, некоторые лишь однажды. Хотя леди Вайолет не транжира, она просто обязана менять, например, бальные платья, тем более если кардинально меняется мода.
Нашелся целый ворох траурной одежды, хотя возможность переделать ее под нынешние модные веяния сомнительна, отобранное мисс Эрлин решила отправить вниз, чтобы леди Розамунд посмотрела и распорядилась, как поступить с тем, что категорически не подойдет.
Понадобилась помощь двух лакеев. Мэри сокрушенно вздыхала:
– Как мне нравятся эти турнюры! И к чему от них отказываться?
Лакей Джон, помогавший нести платья, усмехнулся:
– Как в таком ходить и сидеть?
– Не садись! – фыркнула горничная, словно замечание сделано ей лично.
– Я-то? Мне-то что? Леди жалко, стоят бедненькие, как не посмотришь, или сидят на самом краешке стула, того и гляди свалятся.
Это была правда – турнюры при всем великолепии невыносимо неудобны для их обладательниц.
Обсудить неудобство турнюра слугам не удалось, попались на глаза дворецкому.
– У вас продолжается отпуск или вы вообще решили уволиться? Тогда почему я об этом ничего не знаю?
– Нет, мистер Бишоп, мы просто несем платья из шкафов вниз, чтобы леди Розамунд могла выбрать что-то для переделки, – затараторила Мэри.
– И это нельзя делать молча?! – Голос мистера Бишопа почти загромыхал.
Пискнув, как мышка, застигнутая котом в кухне, Мэри помчалась прочь от рассерженного дворецкого. Джон припустил за ней, досадуя, что ввязался в разговор с горничной.
Мистер Бишоп был раздосадован: неужели слуги почувствовали слабину и распустились? Это очень плохо, поскольку дисциплина прислуги забота дворецкого и экономки, а не хозяина, то есть здесь их с мисс Эрлин недоработка. Нужно что-то делать с этой болтушкой Мэри, а лакеям строго указать, что бескостный язык младших горничных вовсе не означает и их распущенность.
Молодой граф Грэнтэм, конечно, не делает замечаний, он вообще непривередлив, но это не означает, что в доме можно работать спустя рукава.
Роберт как раз поднимался по лестнице на второй этаж то ли в кабинет, то ли в свою спальню.
– Милорд, у вас будут какие-то распоряжения или пожелания?
– Нет, мистер Бишоп. Вернее, если я не должен что-то срочно подписать или решить, то пусть все идет так, как заведено. Меня вполне устраивает порядок, который вы поддерживаете в доме, искренне благодарен вам за прекрасно выполняемую работу и обязательно поблагодарю еще раз позже. Просто… мне нужно обдумать ситуацию.
– Конечно, ваша милость. Пока не требуется вашего срочного вмешательства.
Нет так нет. Даунтон впал в спячку и, похоже, надолго…
Роберт и сам понимал, насколько странно выглядит его отстраненность от ситуации, но ничего не мог с собой поделать. Чтобы что-то решать, нужно разобраться в положении дел в Даунтоне, понять, почему отцу не хватало денег при, в общем-то, благополучном состоянии поместья. Но для этого нужно идти в кабинет и снова садиться за стол, открывать ящики, изучать документы.
Умри отец и впрямь от сердечного приступа, Роберт сумел бы справиться со своими чувствами, но к горечи от потери близкого человека добавлялась горечь от тайны, с ней связанной. Начинало казаться, что он поступил неправильно, даже низко, что предал память об отце.
Что, если это все-таки было убийство? Нет, он не подозревал ни мистера Бишопа, ни доктора Мозерли, но отца могли довести до самоубийства. Роберт помнил, что в день гибели отец получил какое-то письмо. Где оно? Что там?
Возможно, ответы есть в ящиках стола в кабинете. Требовалось открыть их и внимательно изучить содержимое, но заставить себя сделать это очень трудно.
Шли день за днем, но он никак не мог заставить себя открыть отцовский кабинет и заняться разбором его бумаг. Почему? Интуитивно чувствовал, что может найти там нечто, что изменит его представление если не о самом отце, то о жизни, которую тот вел.
Роберт был даже рад, что отсутствует управляющий поместьем мистер Симпсон, отправившийся в Австралию навестить заболевшую сестру. Получив телеграмму о смерти графа Грэнтэма, мистер Симпсон сообщил, что немедленно выезжает, но от Канберры до Лондона слишком далеко. Новый граф Грэнтэм пытался обмануть себя тем, что ждет возвращения управляющего, чтобы прояснить некоторые вопросы у него. Возможно, мистер Симпсон даже знает или хотя бы догадывается о причине, побудившей графа совершить самоубийство.
Следующие два дня Роберт бродил по Даунтону и его окрестностям, благо погода сменила гнев на милость и порадовала настоящим теплом и солнцем. В Англии сентябрь часто бывает куда лучше летних месяцев…
Сначала он вспоминал счастливые детские годы, шалости, которые совершались то тут, то там, а также дни каникул и праздников, проведенные в поместье, отца, дедушку и бабушку… Детство у всех счастливое, даже если в действительности оно ужасное, нищее и голодное. Просто дети не знают другой жизни и умеют находить радости там, где взрослые увидят только заботы.
А если ребенок окружен любящими родными, няньками, воспитателями, заботой и лаской, и немалым достатком, в таком случае даже розги через два десятка лет кажутся если не благом, то смешным происшествием.
Роберт был строптивым ребенком, не умеющим, вернее, не желавшим скрывать свои проступки, как это делал его двоюродный брат Джеймс, потому бывал наказан куда чаще, но сейчас эти наказания действительно выглядели милыми неприятностями, тем более его никогда не пороли по-настоящему, только грозили.
Довольно скоро благостное, хотя и грустное из-за кончины отца, настроение Роберта сменилось настороженным унынием. Уже много лет он видел Даунтон либо празднично украшенным, либо в такие дни, когда его меньше всего волновало состояние оконных рам или потолочных балок. Теперь став хозяином поместья, Роберт вдруг заметил, что Даунтон давно требует ремонта, если они не хотят потерять часть внутренней отделки. В центральном корпусе и правом крыле, конечно, сырости не было, но из окон заметно дуло, старые рамы не справлялись с порывами ветра.
– Мистер Бишоп, сколько у нас окон?
Дворецкий почувствовал смущение от того, что не мог точно ответить на вопрос молодого хозяина.
– Милорд, я не считал… Но это можно сделать. Высоких в бальной зале и…
– Не трудитесь, это не столь важно. Я приглашу архитектора, который все сочтет сам, это его работа.
Мистер Бишоп хорошо умел прятать эмоции, но даже у него промелькнуло легкое сожаление после слов графа. Роберт заметил, но отнес это к слишком большому объему предстоящей работы. Конечно, страшно даже подумать о том, чтобы отремонтировать такой огромный дворец, как их Даунтон!
– Мистер Бишоп, мы не станем производить работы во всем доме сразу. Обновим сначала одно крыло, потому другое… Кстати, продумайте, что нужно изменить в кухне и комнатах слуг, там наверняка проблем не меньше, чем в левом крыле.
– Да, милорд.
И непонятно, к чему относится это «да» – к согласию подумать или к проблемам.
Все же он заставил себя войти в кабинет и сесть за отцовский стол. Открыл ящики стола, одну за другой перебрал все лежавшие там бумаги, что-то бегло проглядывал, что-то внимательно изучал…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?