Читать книгу "Опалённая жизнь"

Мари Милас
Опалённая жизнь

Посвящается

Моей маме. Спасибо за твою безусловную любовь. Спасибо, что в твоих объятиях я всегда чувствую себя ребенком.

Плейлист

FEVER DREAM – Alex Warren

More Than A Feeling – Declan J Donovan

Deeper – JERUB

break my heart – Matt Hansen

Not Getting Better – Ashley Singh

Kumbaya – JERUB

Soul Tied – Ashley Singh

Whisper – Chanin

Waiting for Your Love – Jamie Bower

FOREVER AGAIN – Matt Hansen

Пролог

Я люблю жизнь.

Или люблю ее только в те моменты, когда мама не перекрещивает меня вот уже в третий раз, призывая Иисуса, который должен защитить меня по пути домой.

– Мама, ради бога, прекрати! – тяжело выдыхаю я, пытаясь зашнуровать чертов ботинок.

Все еще не понимаю, почему продолжаю попытки, если с седьмого месяца беременности это стало такой же невыполнимой задачей, как вовремя купить подарки на Рождество.

Серьезно, существуют ли вообще люди, которые покупают их заранее?

– Так вот, я, ради всего святого, умоляю тебя не ехать! – она наклоняется, чтобы помочь, но ее мягко отталкивает папа, принимаясь завязывать мои шнурки, словно трехлетнему ребенку. Эта та самая отцовская шнуровка с тугими узлами, бантиками и всем прочим.

– Сколько раз я говорил, чтобы ты не наклонялась. Ты пережимаешь ему… что-нибудь точно пережимаешь, – бормочет он, пока я поглаживаю живот и делаю все возможное, чтобы не упасть в обморок от того, как резко только что выпрямилась.

– Со мной все в порядке, – в тысячный раз повторяю и надеюсь сбежать раньше, чем настанет тысяча первый. – До моего дома от ранчо двадцать минут максимум. Я знаю эту дорогу с того момента, как научилась ходить. Пожалуйста, не заставляйте меня оставаться и не портите себе вечер тем, чтобы отвезти меня. Я взрослая, самостоятельная женщина.

По крайней мере, я стараюсь в это верить.

К концу этой независимой речи меня настигает такая одышка, что могла бы посоперничать со старым котом Саммерсов. Ему уже сколько? Лет сто?

У нас с ним, на самом деле, теперь много общего. Мы оба заплывшие жиром. Мы оба еле шевелимся. И мы оба, черт возьми, предпочитаем сожрать все, что попадается под руку.

В коридор выходят Гарри, Томас и Марк и скептически смотрят на меня.

– Ты уверена? – спрашивают они чуть ли не в унисон.

Я топаю ногой и наступаю папе на палец.

– Прости, прости, – пищу я. – Да, я уверена, что в свои двадцать три года могу самостоятельно добраться до дома.

– Ты беременная, – открывает тайну Гарри.

– Сильно, – замечает Марк.

– Очень сильно, – Томас просто не может не прокомментировать.

– Не поверите, но я в курсе, что я сильно, очень сильно беременная! – я вскидываю руки почти в бешенстве. – И я сильно, очень сильно хочу спать. А еще так же сильно начинаю злиться, так что прекратите это немедленно.

В прихожей главного дома Локвудов появляется все больше людей, и с каждой минутой здесь становится все сложнее дышать.

Вся семья Саммерсов в полном составе смотрит на меня, нахмурив свои фирменные густые темные брови. Логаны озадаченно почесывают виски, а мама с папой просто смотрят на меня так, словно я собираюсь в космос. В беременный полет на Луну.

– Вам не кажется, что эта прихожая мала для такого количества людей? – уточняю я, оглядывая всех по очереди.

Мы все – одна большая сумасшедшая семья. Мои родители дружат с Саммерсами и Локвудами, кажется, еще с прошлой эры. Они неразлучны, как хлеб и арахисовое масло. Так получилось, что их дети – мои самые близкие люди во всем городе. Я бы даже сказала – в мире.

Моя лучшая подруга Мия отталкивает своего брата Люка с пути и заключает меня в объятия.

– Не злись, мы просто заботимся, – шепчет она, поглаживая одной рукой мой живот, упирающийся в нее. – Надеюсь, у меня получится приехать к родам. Не смей рожать, пока я снова не пересеку черту Флэйминга.

– Хорошо, я передам своему сыну, что ему нужно подождать крестную, прежде чем наконец-то вылезти из меня, – цокаю я. – Ведь обычно дети слушаются, верно?

– О нет, – миссис Локвуд взмахивает рукой. – Посмотри на Саммерсов, их детям плевать, что им говорят.

– Делайла, мои дети, может, и напарники сатаны, но давай не будем забывать, как семилетний Нил сварил все яйца из курятника, чтобы цыплята быстрее вылупились, – с ухмылкой добавляет миссис Саммерс.

– Справедливо, – почесывает короткую бороду вышеупомянутый истребитель цыплят.

Лили, еще одна моя подруга и жена Марка Саммерса, подходит к нам Джулией на руках. Я чмокаю малышку в пухлую щечку и поправляю огромный розовый бант на ее шевелюре.

– Увидимся завтра? – Лилли обнимает меня одной рукой. – Нам нужно еще выбрать пеленальный столик и заказать молокоотсос.

– И подстричься перед родами, – добавляет Джемма, стоящая неподалеку в объятиях своего мужа Томаса Саммерса. – Нужно срезать эти отросшие розовые концы, а когда родишь, перекрасимся хоть в зеленый.

– Помню, да, если завтра я не рожу, то встретимся.

Мия угрожающе указывает на меня пальцем.

– Ты завтра не родишь! Тебе еще ходить три недели. Даже не смей.

Мы с Лили, как женщины, знающие, что такое беременность, смотрим на нее с долей сомнения.

– Ладно, всем счастливо оставаться, – машу я рукой и ковыляю за дверь.

– Лола! – меня останавливает Гарри. Он единственный, кто не является родственником ни Саммерсам, ни Локвудам, ни уж тем более Эвансам, но это не значит, что он не член наших семей. – Ты забыла.

Я оборачиваюсь и вижу, что он пробирается ко мне с моей книгой и вложенным в нее киндлом.

Боже! Мой дырявый беременный мозг. Как я могла забыть самое главное? Я бы и вечера не прожила, не узнав, где именно этот сталкер трахнет свою одержимость. По моим предположениям – где-то в лесу, когда она будет убегать от него, сверкая пятками и крича: «О нет, не трогай меня», но думая: «О да, трахни меня так, чтобы я не смогла ходить».

– Спасибо, – улыбаюсь я и протягиваю руку, чтобы взять книгу.

Гарри держит ее так, словно не хочет отдавать, но, когда я встречаюсь с ним взглядом, он все же отпускает ее и быстро убирает руки в карманы джинсов.

– Эта книга называется «Грязный взгляд»? – озадаченно спрашивает Марк, наклонив голову.

– Да, – хмыкаю я, убирая книги в сумку. – Действительно очень грязный.

Под всеобщее хихиканье я наконец-то покидаю эту душную прихожую, выхожу под холодный весенний ветер, несущий аромат влажного сена с ранчо, и сажусь в машину.

Мне удается пристегнуться только с пятой попытки. Возможно, поездки в машине действительно стоит свести к минимуму. Но я просто уже не могу оставаться на этом празднике жизни, называемом воскресным ужином у Локвудов. Мне необходима кровать и подушка для беременных, иначе моя спина сломается к чертовой матери.

Весна, как, собственно, и зима, в этом году выдалась просто отвратительной. Вечная слякоть и дожди просто не прекращаются. Я включаю дворники на более мощный режим работы, как только ливень усиливается.

Адам-или-Лео (я еще не определилась) пинает меня под ребра, заставляя чуть ли не взвизгнуть от боли.

– Вы сегодня плохо себя ведете, мистер! – Я кладу одну руку на живот, быстро поглаживая его и пытаясь уговорить малыша вести себя прилично, хотя бы пока мы не доехали до дома. – Потерпи еще чуть-чуть, ладно? Маме тоже тяжело. Скоро мы съедим что-нибудь вкусненькое, наберем еще пару килограммов и наконец-то узнаем, где наш сталкер завалит свою даму. Как тебе план?

Он отвечает мне новым, особенно метким толчком прямо в мочевой пузырь. Ну и характер! Я шиплю сквозь зубы и сосредотачиваюсь на дороге.

В этот момент дождь внезапно перестает быть самим собой.

Сначала это выглядит почти красиво. Крупные хлопья, редкие, ленивые, будто весна сама не понимает, что делает.

Снег.

В апреле.

В Монтане.

– Прекрасно, – выдыхаю я, а снег тем временем усиливается с каждой секундой. – Просто идеально. Если не в июле, так в апреле здесь обязательно должен пойти этот гребаный снег.

Асфальт под колесами становится предательски мокрым, машину слегка ведет в сторону. Я инстинктивно выворачиваю руль. Но... слишком резко, и понимаю это уже после. Колеса скользят, мир дергается, фары выхватывают из темноты мокрую траву, канаву и размытый край дороги.

– Нет, нет, нет! – голос срывается, когда автомобиль мягко, но неотвратимо съезжает на обочину.

Глухой чавкающий звук не предвещает ничего хорошего. Машина дергается и замирает. Я жму на газ. Колеса крутятся впустую, разбрасывая грязь.

Еще раз. Ничего.

Снова и снова.

И машина все еще не двигается с места.

– Видимо, нужно было позволить твоей бабушке крестить меня более качественно, – бормочу я, опуская голову на руль.

Боль пронзает меня так резко, что из легких выбивает воздух. Я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Ремень безопасности впивается в живот, призывая отстегнуть его немедленно.

– Черт… – шепчу я, зажмуриваясь и нащупывая замок ремня. – Черт-черт-черт…

Снег усиливается, быстро превращая мир за лобовым стеклом в рождественский стеклянный шар. Я дрожащей рукой тянусь к телефону, но связи нет. Конечно, ее нет. На этом участке дороги всегда так.

– Только не сейчас… – дрожу я, чувствуя, как живот снова каменеет. – Ты слышал тетю Мию? Нам нельзя рожать еще три недели!

Я дышу, как учила меня Лили. Сбиваюсь. Снова дышу. Темный ужас расползается в моей груди.

Мне по-настоящему страшно. Не так, как было почти год назад, когда я узнала о беременности и поняла, что невинный поход в клуб обернулся серьезными последствиями, а иначе – глубже и холоднее. Страх остаться одной на этой дороге перекрывает все разумные мысли и знания о поведении во время схваток.

Так, без паники. Это маленький город, кто-то обязательно проедет мимо. Во Флэйминге невозможно остаться одному, потому что каждый здесь имеет врожденный талант совать нос в чужие дела.

Еще ни разу в жизни я так сильно не мечтала о том, чтобы чей-то нос засунулся именно в мою машину. Даже если это будет миссис Трент и десяток ее кошек.

Я кое-как выбираюсь из машины и опираюсь руками на мокрую крышу в приступе новой схватки. Живот вдруг каменеет так сильно, будто внутри меня кто-то медленно и безжалостно сжимает кулак. Воздуха не хватает. Я тяну его через нос, но он отказывается наполнять мои легкие.

Соберись, Шарлотта Грейс Эванс! Ты вот-вот станешь матерью, ты должна уметь дышать.

Я пытаюсь расслабиться и сделать новый вдох.

У меня получается. Схватка потихоньку начинает отпускать, но я не успеваю сделать и шага, как чуть не падаю на колени от спазма, окутывающего все тело. Я не чувствую ни ног, ни поясницы.

Я чувствую только гребаную боль.

Кто-то вообще подумывал мне сообщить, что роды похожи на сжигание ведьм в Средневековье? Или все решили умолчать об этом ради приличия?

Я наклоняюсь и упираюсь руками в колени, пока дождь со снегом продолжают безжалостно атаковать бедную беременную женщину. Неудивительно, что снег и дождь мужского рода. Ведь только мужчина может так легкомысленно относиться к женской боли.

Я медленно переставляю тяжелые ноги в сторону ранчо. Может, мне удастся дойти до дома Локвудов, ведь это совсем недалеко. Бросив взгляд через плечо, понимаю, что мне удалось сделать лишь два шага от машины, хотя по ощущениям за спиной уже пара миль.

Я кричу в небо от злости и боли, мечтая, чтобы кто-то в этом чертовом городе наконец-то проехал по этой дороге. Почему когда я впервые напилась в местном баре, собралась целая коалиция, задокументировавшая этот момент, а когда я рожаю – весь город вымер?

Эй, жители, у меня для вас охренеть какая сплетня. Я скоро рожу на обочине дороги ребенка, который был зачат в грязном туалете клуба Миссулы.

В конце дороги, как свет в конце тоннеля, вспыхивают яркие и живые фары. Они вырастают и становятся все ближе и ближе, будто ответ на мою немую мольбу. Машина, которую я безошибочно узнаю, останавливается прямо передо мной.

Дверь хлопает. Доносятся шаги по грязи и мокрому снегу.

– Лола!

Я всхлипываю, даже не пытаясь вытереть слезы и поднять голову.

– Гарри…

– Машину занесло? – коротко спрашивает он, уже все понимая и приседая передо мной на корточки, чтобы поймать мой взгляд.

Я киваю.

По его куртке скатываются капли, а волосы цвета жженой карамели намокают, темнея от дождя. Его взгляд сосредоточенный и слишком спокойный для ситуации.

– Хорошо, – говорит он ровно. – Посмотри на меня.

– Я… – меня накрывает новая схватка, и я сжимаю его рукав до боли в пальцах. – Кажется, я рожаю.

Он крепко и уверенно сжимает мои пальцы в ответ.

– Вижу, – говорит он снова, ничуть не испугавшись, когда у меня отходят воды. – Я умею принимать роды.

Мои глаза расширяются.

– Ты умеешь что? – мой голос срывается на смешок, истеричный и неверящий.

– Принимать роды, – повторяет Гарри уже жестче. – Может быть, я и был бесполезен последний год, – его голос впервые слабеет, но он быстро вновь становится серьезным. – Но я спасатель, Лола. Я принимал роды дважды. И сейчас мы с тобой сделаем это еще раз.

Он быстро оглядывается по сторонам, пытаясь, кажется, попросить совета у дороги, канавы и моей застрявшей машины. Снег с дождем продолжают лупить по нам безо всякой жалости.

– В свою машину ты не сядешь, – решает он. – Там тесно.

Он чуть ли не одним движением поднимает меня на руки и быстро идет к своему пикапу, припаркованному на твердом участке дороги. Гарри открывает заднюю дверь, ставит меня на ноги и крепко держит за руку.

– Сможешь постоять пару минут? – его глаза смотрят на меня так уверенно, что я могу лишь кивнуть, хотя ноги совсем ватные. – Тебе нельзя садиться после того, как отошли воды.

Я снова киваю и проглатываю комок в горле, пока слезы стекают по моим щекам.

Гарри двигается к багажнику, но мои ледяные пальцы обвиваются вокруг его татуированного запястья со шрамами от ожогов.

– Я не могу потерять его, Гарри, – мой голос ломается, и я дрожу всем телом. – Пожалуйста, не позволь мне потерять его.

Слезы струятся по щекам от острого, как кинжал, страха, пронзающего сердце. Мое сердце, полное любви к ребенку, от которого избавилась бы любая здравомыслящая женщина.

Но я люблю жизнь, и я не здравомыслящая, раз не смогла. Этот ребенок – мой шанс на жизнь, полную красок и смеха. На жизнь, где у меня будет цель, а не только мечты.

Гарри обхватывает мои щеки огрубевшими горячими ладонями, и, боже… в его глазах нет ни грамма паники.

– Я клянусь своей жизнью, что ты не потеряешь его.

И я верю ему так, как никому не верила за всю свою жизнь.

Гарри достает из багажника аптечку и необходимые вещи: плед, пару полотенец и бутылку чистой воды. Его движения отточенные, почти автоматические.

– Лола, смотри на меня, – он снова ловит мой взгляд, когда аккуратно усаживает на сиденье. – Схватки через сколько?

– Я… – пытаюсь вспомнить цифры, но боль смывает их, как вода мел. – Часто. Очень часто.

Он кивает. Одним движением достает из нагрудного кармана рацию и зажимает кнопку.

– Диспетчер, это Гаррисон Эшфорд. Преждевременные роды. Женщина, двадцать три года. Срок – тридцать семь недель, укороченная шейка матки, резус-конфликт и низкое предлежание плода. Мы на старой дороге у мельницы. Нужна бригада. Срочно.

Он отпускает кнопку и возвращается ко мне так, будто мира вокруг больше не существует. Полагаю, мне нужно поблагодарить бога, что Гарри сегодня должен был заступить на смену.

– Помощь в пути, – говорит он без ноты дрожи в голосе, пока я пытаюсь осознать, что этот мужчина только что наизусть пересказал все мои беременные штучки. – Но ребенок, похоже, решил не ждать.

Как будто в подтверждение его слов меня пронзает такая боль, что я громко кричу, не сдерживаясь и не думая о приличиях. Гарри тут же склоняется надо мной и обхватывает мои плечи.

– Дыши. Вот так. Со мной. – он дышит медленно и глубоко, и я цепляюсь за этот ритм, как за спасательный круг. – Ты делаешь все правильно. Ты сильная. Слышишь?

Я хочу сказать, что не сильная. Что мне страшно. Что я не так представляла этот момент. И я совсем не хочу, чтобы он принимал мои роды, потому что… ну, потому что!

Но тело решает за меня снова и снова закручивая живот в тугой канат адской боли. Я теряюсь во времени, но стараюсь сконцентрироваться на размеренном счете, который Гарри шепчет мне на ухо. Мы переживаем около десяти схваток подряд. И я понимаю, что…

– Гарри… – выдыхаю я. – Я рожаю!

Лицо Гарри меняется. И снова это не страх, а сосредоточенность. Он опускается ниже, быстро, но осторожно. Сняв с меня обувь и новые джинсы для беременных, которые я купила только вчера, он раздвигает мои ноги и смотрит на меня.

– Хорошо. Лола, сейчас будет потуга. Когда скажу – тужься. Не раньше. Смотри на меня.

Я киваю, слезы катятся по щекам и тут же теряются в мокрых прядях волос. Пока я пытаюсь осознать, что мужчина, которого я знаю с детства, собирается посмотреть мне между ног и достать моего ребенка, Гарри снимает с себя куртку с футболкой и обрабатывает антисептиком руки по локоть.

Вау… это… либо я умерла и попала в рай, либо у Гарри охрененный пресс, как у моих книжных мужиков. А эти татуировки, украшающие грудь и руки? Матерь божья, проанализирую это, когда рожу.

– Сейчас. Давай.

Я кричу. Мир сужается до боли, дыхания и его голоса. Я тужусь, как будто от этого зависит вся вселенная. Наверное, так и есть.

– Отлично. Еще раз. Ты справляешься.

Я всхлипываю и сжимаю в ладони его руку, упирающуюся в сиденье рядом с моим бедром.

– Это так странно, – бормочу в истерике, когда потуга отступает на мгновение.

– Да, – в его голосе вдруг появляется что-то мягкое и теплое. – Не так я себе представлял… – он прочищает голос. – Не важно. Продолжай, Лолс.

Еще одна потуга, и вдруг все становится… иначе. Боль не исчезает, но отступает, словно уступает место чему-то большему.

– Хорошая девочка, – воркует он ласковым тоном, снимая тяжелый страх с моих плеч. – Еще чуть-чуть, Лола. Последний раз. Давай.

Я собираю в себе все – злость, одиночество, целый год страха и огромную любовь к моему сыну – и толкаю куда-то вперед.

И потом раздается крик.

Громкий. Настоящий. И живой.

Я задыхаюсь, не сразу понимая, что это не я.

– Он… – голос Гарри дрожит. Впервые в нем слышится что-то неуверенное и очень хрупкое. – Он родился.

Он осторожно поднимает маленькое, скользкое, теплое существо и кладет мне на грудь. Мой сын.

Только мой.

Я смотрю на него – сморщенного, красного, орущего на весь этот чертов снежный апрель – и вдруг чувствую, как что-то внутри меня окончательно встает на место.

– Привет, – шепчу я, прижимая его к себе. Мои слезы касаются его бархатных щек. – Я очень тебя ждала. Ты все-таки не послушал тетю Мию.

Он замолкает. Его пальчики сжимаются, цепляясь за мою кожу. Малыш такой теплый, несмотря на холод вокруг. Он такой… светлый, сияющий, как капля росы в утреннем весеннем солнце.

Гарри нависает рядом, весь в крови, покрывающей его кожу с мурашками, и смотрит на нас так, будто видит чудо.

– Ты справилась, – говорит он тихо. – Вы оба.

Вдалеке наконец раздаются сирены, а я поднимаю взгляд на человека, который первым взял моего сына на руки.

– Эйприл. Лео Эйприл Эванс.

Ведь нужно придерживаться пожарного календаря.

Глава 1. Гарри

Ноябрь

Я любил ее.

Я любил ее, когда мне было пять, а она только родилась. Это кажется немыслимым, но мое детское сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда я впервые увидел ее.

Я любил ее, когда мне исполнилось пятнадцать, а ей всего десять. Любовь тогда не имела плотских очертаний, а представляла собой нить, которая тянулась от моей души к ее.

Я любил ее в двадцать, когда в пятнадцать лет ее впервые поцеловал одноклассник.

Я любил ее в двадцать один, когда умерла мама, а она испекла кексы с черникой, потому что это, по ее словам, избавляет от боли хотя бы на два укуса.

Я любил ее в ее восемнадцать с влюбленным взглядом, направленным на моего друга.

Я любил ее в двадцать четыре, когда умер отец и мой мир рухнул, а она обняла меня так крепко, что невозможно было дышать.

Я любил ее в двадцать пять и в ее двадцатилетие, на которое подарил лимитированное издание ее любимой книги.

Я любил ее, когда первым увидел ее ребенка.

Я не помню дня, когда не любил ее.

– С днем рождения, Лолс, – шепчу я в волосы, пахнущие клубникой и сладостью детской присыпки. – Тебе уже двадцать четыре.

Я люблю ее в ее двадцать четыре, когда она все еще понятия не имеет о моих чувствах.

Наши объятия крепчают с каждой секундой, пока мои руки отказываются покидать плечи Лолы, а ее холодные ладони – мою талию.

– Спасибо, что пришел, – говорит она тихо.

Как будто я хоть раз пропустил ее день рождения. Хотя нет, один раз все же не смог прийти, потому что был прикован к больничной койке.

Между нами разливается тепло, и на мгновение я думаю, что это мое дурацкое сердце наконец-то разрывается к чертовой матери. Но нет, тепло разливается в буквальном смысле.

Лола ахает и резко отстраняется. Ее щеки покрываются нежно-розовым румянцем, соответствующим оттенку ее волос. Я опускаю взгляд и вижу на своей футболке небольшое мокрое пятно размером… с ее левую грудь.

– О боже, прости, – она проводит рукой по лицу, на котором отражаются следы недосыпа. – У Лео получился большой перерыв между кормлениями, и мои сиськи просто сходят с ума.

Я чувствую себя последним подонком, но ничего не могу поделать с тем, что мой член реагирует на то, что ее сиськи сходят с ума. Добавьте к этому мокрое пятно на ее цветастом платье, которое подчеркивает сосок, и я, черт возьми, мертв.

– Все сходят с ума при виде меня, Лолс, – улыбка растягивает мои губы. – Это нормально.

Она шлепает мне по плечу.

– Нет, не нормально, мы продолжаем попадать в эти странные ситуации, – стонет она. – Как будто нам мало того, что ты буквально достал из меня ребенка, поэтому нужно добавить еще и грудное молоко на твой дурацкий пресс.

– Тут я поспорю, – я толкаю ее плечом, когда мы идем по коридору в гостиную. – Мой пресс идеальный.

Она щипает меня за бок.

– Когда ты успел стать таким самодовольным?

– Я таким родился.

Она фыркает и убегает на второй этаж, чтобы, видимо, переодеться и справиться со своей грудью. Мой мозг заполняют образы того, как она сжимает ее в своих изящных пальцах, и я чуть не стону. Посмотрев в потолок и взяв себя в руки, вхожу в гостиную, уже заполненную людьми, которых я знаю всю свою жизнь.

– Дорогой, что с твоей футболкой? – спрашивает Элла Саммерс, ставшая мне второй мамой после того, как я остался без семьи. – Сколько раз я говорила, что не стоит ничего есть, когда ты уже одет? У вас, мужчин, проблемы с меткостью.

– О, Элла, – ухмыляется ее муж Рид, – у меня нет никаких трудностей с меткость.

Он обводит рукой своих детей, которые разражаются стонами и рвотными позывами.

– Рид! – ахает Элла.

Я целую ее в щеку, а потом обнимаю Рида. Эти двое могут быть очень, очень странными, но то, как они любят своих детей и меня, сводит все их причуды на нет.

– Когда-нибудь настанет день, когда моя семья станет нормальной, – заключает Марк, откидываясь на спинку дивана.

– Верь в это, – ухмыляется мой лучший друг Томас, поглаживая бедро своей жены Джеммы, уютно расположившейся у него на коленях.

Эта гостиная слишком мала для всех людей, собравшихся в ней, но мне все же удается найти одинокий табурет рядом с родителями Лолы.

– Где наша девочка? – спрашивает ее отец, Джеймс Эванс. Он единственный, кто одет в костюм-тройку. Обычно он надевает его на официальные мероприятия, потому что должность мэра Флэйминга требует этого. Но, думаю, день рождения дочери тоже входит в число самых главных торжеств в жизни отца.

– Она… – я опускаю взгляд на пятно грудного молока на своей футболке. – Пошла к Лео.

– Этот товарищ спит уже три часа, – кивает ее мама, Руби. – Пора вставать, иначе ночью он опять устроит ей ад.

Как раз в этот момент в широком дверном проеме появляется «наша девочка» в новом платье с васильковым принтом. Одной рукой она держит Лео, уютно устроившегося на бедре и склонившего голову на ее плечо.

Боже, она прекрасна.

У меня, как и всегда, пересыхает во рту, когда я отмечаю изящные ключицы и шею с бледными веснушками, все еще сохранившими тепло ушедшего лета. Стройные ноги с тремя шрамами на колене, оставшимися после того, как в одиннадцать лет она упала с лошади. Васильковый цвет платья подчеркивает ее ярко-зеленые глаза, превращая эту девушку в богиню лета.

Лео сонно моргает и тянется своей пухлой ручкой к ее декольте. Лола успевает перехватить его ладошку до того, как он сожмет грудь.

– Ты только что поел, мистер. Имей совесть.

– Он истинный мужчина, милая, – говорит Руби, делая глоток шампанского.

– Согласна, – кивает Делайла, мама Нила. – Алан до сих пор не имеет совести.

Раздается новая череда ругательств от детей, которые давно не дети, и ворчание Нила:

– Вы можете хоть раз быть не такими неловкими?

– Что естественно, то не безобразно, сынок, – отец похлопывает его по плечу.

Лола опускает Лео на детский игровой коврик посреди гостиной, где Лили играет со своей дочерью Джулией. У них парный наряд, состоящий из розовых платьев.

Джулии уже больше года, поэтому неуверенными шагами она ковыляет к Лео и вцепляется в его светлые вьющиеся волосы.

Мы все шипим, представляя, как это неприятно.

– Джулия Саммерс! – Марк строго, но с нежностью смотрит на дочь. – Ты не можешь постоянно таскать его за волосы.

Лили хихикает и пытается освободить из мертвой хватки Джулии волосы Лео, который, к счастью, сохраняет спокойствие лабрадора.

– Она просто всегда берет дело в свои руки.

– Вся в мать, – хмыкает Марк.

Лола опускается на пол рядом с детским ковром, и ее спина оказывается прямо передо мной. Я ощущаю аромат ее духов, вызывающий мурашки по всему телу. Мягкий изгиб лопаток манит меня провести по ним кончиками пальцев, но, как и всегда, я сжимаю руку в кулак и отвожу взгляд.

К черту мою жизнь.

– Боже, почему я родилась в ноябре? Мам, ты не могла выбрать не такой дождливый месяц? Мы даже не можем выйти на улицу, потому что нас сдует ветром.

– Не то чтобы я могла повлиять на день твоего рождения, тебе ли не знать, – усмехается Руби.

Лола фыркает от смеха.

– Верно.

Я потираю челюсть, стараясь скрыть широкую улыбку. День родов Лолы отпечатался в моей памяти так ярко, поэтому теперь я не уверен, что его что-нибудь переплюнет.

Я ни разу в жизни не испытывал такого ледяного страха. Даже огонь, лижущий кожу, не пугал меня так сильно, как маленькая жизнь, появившаяся на свет в тот день. Ответственность за жизнь Лолы и Лео лежала в моих руках, и все, что я мог делать, – это всем своим существом добиваться того, чтобы они оба были здоровы.

До сих пор, каждый раз, когда я смотрю на Лео, перед глазами всплывает картина, как четкая фотография, на которой в моих руках оказалось теплое, живое и такое маленькое существо.

Прошло семь месяцев, а сердце не перестает замирать, когда этот ребенок смотрит на меня таким же, но, может быть, более осознанным взглядом, как когда мы впервые встретились.

В череде шумных разговоров и тостов за здоровье и терпение Лолы я забываю о ноющем чувстве тревоги, преследующем меня с того момента, как я вышел из комы. Спустя больше года мое тело все еще не мое. Такое ощущение, что за месяцы комы моя душа поселилась совсем в другом организме.

Организме, который не слушается. Организме, где все органы чувств обострены. Организме, который мне пришлось заново настраивать, как новый смартфон.

Неожиданный стук в дверь заставляет лопатки Лолы напрячься.

– Кто это?

Она опирается на руку и встает, оглядывая присутствующих, словно пересчитывая всех, чтобы убедиться, что все близкие ей люди на своих местах. Пожав плечами, она уходит, и спустя пару минут из прихожей доносятся визги, крики и сопливые шмыганья носом.

– Не могу поверить, Мия! – верещит Лола. – У тебя разгар учебы!

Взгляд ловит подергивание ноги Нила, как только он слышит это имя. Его лицо превращается в нечитаемую маску, а рука крепко сжимает стакан с виски.

– У моей самой лучшей, самой сексуальной подружки с огромными сиськами день рождения!

– Мои сиськи не такие уж огромные.

Ага, расскажите мне.

С того момента, как Лола забеременела, они увеличились вдвое, а после родов стали еще больше. Я бы не сказал, что они огромные, скорее… красивые и созданные для моих рук. Такие красивые, что приходили ко мне во снах больше раз, чем хотелось бы признать.

И вот опять все свелось к ее груди.

– Я правильно понимаю, что они… – откашливается Томас.

– Меряются сиськами? – подсказывает Люк, самый младший и самый беспардонный член семьи Саммерс.

– Да, именно это они делают, – кивает Джемма, хихикая.

– Твои больше! – ахает Лола.

– У наших девочек просто нет комплексов, – отмахивается Руби, поднимая бокал в сторону Эллы. – Это прекрасно.

В чем-то я с ней согласен, однако… у всех есть комплексы. Просто ее дочь очень умело их скрывает. Я не думаю, что хоть один человек в этой комнате, несмотря на любовь к Лоле, знает, что именно терзает ее изнутри. Ведь вечная улыбка и целый вагон неловких ситуаций, в которые она постоянно попадает, не дают никому увидеть настоящую Шарлотту Грейс Эванс.

Это не значит, что внутренний мир этой женщины известен мне больше, чем остальным. Просто… я не могу это объяснить.

Даже если Лола не чувствует связи между нами, ее чувствую я. И всегда знаю, что ее тревожит, что у нее болит и что не дает ей спать по ночам. Может, у меня нет ясных и четких ответов на некоторые вопросы и тайны, но иногда мне достаточно просто взглянуть на нее, чтобы понять, что что-то не так.

В гостиную влетают Мия и Лола, держась за руки.

– Вы не поверите, кто приехал! – восторг озаряет лицо Лолы, отчего ее глаза становятся еще ярче.

– Поверим, – кивает Марк. – Она же буквально стоит в одной комнате с нами.

Моя грудь вибрирует от смеха. Сухой юмор Марка иногда очень освежает.

– Фу, все такой же скучный, – ворчит Мия, целуя в щеки родителей и всех своих братьев.

– Тебя не было три месяца, вряд ли Марк резко станет лучиком счастья, – добавляет Люк.

– Он такой только с Лили, – говорю я, беря бутылку пива, которую мне протягивает Лола.

Наши пальцы соприкасаются на долю секунды, может, меньше, но я успеваю задержать дыхание, как какой-то подросток. Лола же даже не обращает внимания на это электричество, чуть не взрывающее бутылку пива, и улыбается Мие.

– Как тебе удалось приехать? Ты говорила, что этот семестр будет напряженным.

– Так и есть, – тяжело вздыхает Мия, опускаясь на детский коврик и заключая Лео в крепкие объятия, сопровождаемые звонкими чмоканьями в щеки. – Ого, парень, ты стал таким большим! Уверена, в следующий раз, когда я приеду, мы сможем отправиться в бар.

– Ты не поведешь моего ребенка в бар.

– Если только ты не соизволишь вернуться спустя лет двадцать, – хмыкает Нил, делая глоток виски.