Читать книгу "Опалённая жизнь"

Глава 3. Гарри

Я возвращаюсь домой после ночной смены и почти валюсь с ног, но мне нельзя спать. Сначала нужно выгулять моих девочек, а заодно пробежаться и проветрить мозг, потому что раздражение гудит под кожей, как рой пчел.

Этой ночью было два вызова. И на обоих вызовах я облажался. Никто не заметил, что два раза я замирал как вкопанный, потому что у меня сводило то лопатку, то бедро, но достаточно того, что это заметил я.

Станет ли когда-нибудь мое тело снова нормальным? Вопрос, который я задаю себе с того момента, как открыл глаза в больнице и не смог пошевелить рукой.

Черт, да я даже языком пошевелить толком не мог.

Первые дни и недели моя речь ничем не отличалась от речи трехлетнего ребенка, который только учится выговаривать «р» и шипящие.

Я свистом подзываю Меган и Фокс, которые совсем не обращают внимания на возращение хозяина домой. Они спят так крепко, что дом могли бы ограбить раз десять, а они бы поняли это только в тот момент, когда грабитель обронил бы какую-нибудь еду.

Вот тогда они бы сразу проснулись.

Девочки выбегают из гостиной, где спали на диване, на котором я запретил спать, но кого это волнует?

– Привет, красотки, – я приседаю и почесываю их бока. – Пробежимся?

Они начинают вилять хвостами и быстро переступать с лапы на лапу, цокая когтями по паркету.

Мы выходим на улицу, где из-за синих верхушек гор медленно поднимается солнце. Небо окрашивается в красный цвет с переливами фиолетового из-за мороза, который все еще хозяйничает мартовским утром.

Я глубоко вздыхаю и сбрасываю куртку, начиная разминаться, пока собаки бегают вокруг дома. Скоро солнце полностью проснется и зальет светом озеро, на берегу которого я живу. Тогда мы сможем отправиться на пробежку, не рискуя провалиться в какой-нибудь овраг в темноте.

В кармане спортивных штанов вибрирует телефон. Я достаю его нехотя, боясь увидеть сообщение от Марка, в котором он снова отстраняет меня от работы на вызовах и заставляет быть дежурным по части.

Может, все-таки кто-то заметил мое состояние на вызовах и передал ему?

Настроение становится намного лучше, когда вместо имени моего ворчливого капитана на экране высвечивается ее имя.

Лола. В моем телефоне – просто Ангел. Ведь, кажется, им она и стала для меня.

Ангел: Посмотри на эту попку и, пожалуйста, не завидуй. *фото*

Я стою. Не шевелюсь. Не дышу. Даже, черт побери, не моргаю и не глотаю.

Просто снова и снова перечитываю сообщение и смотрю на фотографию, где мне в ответ чуть ли не подмигивает задница Шарлотты Грейс Эванс. Задница женщины, которую я хочу видеть в своей спальне.

Я никогда не метил в святые, потому приближаю фотографию и рассматриваю мягкий изгиб ягодиц под тонкой сетчатой белой тканью с вышивкой маленьких клубник.

Я бы съел.

Жар разрастается в груди, клубится в животе и опускается в член, встающий как по команде. Рука дергается от желания провести по нему и смахнуть капельку возбуждения, уже выступившего лишь от одного взгляда на эту молочную кожу, на которой, держу пари, прекрасно смотрелся бы отпечаток моей ладони.

Черт возьми.

Я резко выдыхаю и плюхаюсь в скрипучее древнее кресло на пороге.

Эта женщина сведет меня с ума. Станет моей смертью. И даже после того, как я попаду в ад, она все равно будет иметь надо мной власть.

Понятия не имею, что делать с этим фото. Я же не могу просто лайкнуть его или сделать вид, что его не существует в нашем диалоге? Потому что оно существует. Оно заполняет весь мой экран и прокручивается в голове даже тогда, когда мой взгляд направлен на горизонт.

Образ ее задницы теперь исчезнет из моей головы только если я снова впаду в кому.

И то не факт.

Скорее всего, даже в бессознательном состоянии я буду думать о пятой точке Лолы Эванс, чтобы скорее вернуться в мир живых. В конце концов, я восстанавливаю контроль над своими эмоциями, потираю грудь, в которой бешено стучит сердце, и отвечаю.

Я: Я завидую, но не смотрел.

Наглый врун. Смотрел, смотрю и буду смотреть.

Ангел: Правда?

Я: Классные трусики, Лолс.

Мои пальцы зудят, легкие горят, а губы растягиваются в ухмылке. Я просто не могу оставить это фото незамеченным.

Лола рассказывает мне о своем утреннем перле, таком свойственном ей, что я даже не удивляюсь. Радует лишь то, что ей удалось хоть немного потушить пожар раньше, чем он разгорелся. Мне нужно заставить Люка Саммерса удалить диалог с Лолой и не смотреть на эту фотографию. Ну или выколоть ему глаза, как вариант.

Меган и Фокс, покрытые грязью с головы до кончика хвоста, тянут из озера какую-то палку с водорослями, и при этом выглядят такими гордыми своей находкой, словно я должен вручить им премию.

– Девочки, мы не возьмем это домой! – кричу я.

Они удерживают палку с двух концов и смотрят на меня своими карими глазами.

– И не нужно смотреть на меня как на предателя.

Я взмахиваю рукой и призываю их следовать за мной.

Моя утренняя пробежка обычно представляет собой два круга вокруг озера, но раз Меган и Фокс решили устроить заплыв в только-только оттаявшей ледяной воде, то ни о какой пробежке не может быть и речи. Они подумали, что это отличная идея. Я же склоняюсь к тому, что им просто не слишком нравится бегать.

Добавьте к этому всему Лолу с ее красивой задницей, и мне явно, черт побери, не до занятий спортом. Нужно придумать, как дистанционно взорвать телефон Люка Саммерса.

Я звоню ему, он отвечает после пары гудков.

– Если ты звонишь мне, чтобы спросить, видел ли я задницу твоей девушки раньше, чем она показала ее тебе, то мой ответ…

– Заткнись, – чуть ли не рычу я.

Всегда знал, что совершил ошибку, разболтав свой секрет Люку, когда на мой прошлый день рождения мы с парнями ограбили бар «Пей или уходи». Теперь самый невыносимый из Саммерсов донимает меня чуть не каждый божий день. Клянусь, он хуже Томаса.

– Во-первых, она не моя девушка, – продолжаю я. – Во-вторых, ты сейчас же удаляешь сообщение и выбрасываешь свой телефон в реку. Для надежности можешь промыть глазные яблоки в отбеливателе.

Люк смеется, и я слышу глухой топот копыт. Дурак явно несется на лошади и при этом умудряется разговаривать по телефону.

– Спокойно, Ромео. Я действительно не стал всматриваться. Это же Лола, – хмыкает он. – Б-р-р, это все равно что рассматривать задницу Мии. А я имел удовольствие купаться с ней в одной ванне. У меня достаточно травм, спасибо.

– Ты удалил?

– Нет, отправил в местную газету.

– Люк, – грозно предупреждаю я, потому что его язык пора отрезать.

– Да-да, удалил.

– Ты никому не расскажешь. И это не вопрос.

– А если все же…

– Я, может быть, и не Саммерс, но имею такие же привилегии надрать тебе задницу.

– Справедливо, – ворчит он. – Я считаю, что подвергаюсь абьюзу с рождения, несправедливо, что…

Я сбрасываю вызов до того, как он вывалит на меня тираду о тяготах жизни в семье Саммерс. Что, на самом деле, с одной стороны правда, но с другой… многие отдали бы каждый цент за родных, готовых пойти за тебя против любого. Даже против медведя гризли.

Поверьте мне, в такой ситуации я тоже был.

Проходит минут десять с момента, как Лола прислала последнее сообщение, но я, как идиот, возвращаюсь и возвращаюсь в наш диалог. Прокручиваю вверх, смотрю на фото и возвращаюсь вниз. Я повторяю это снова и снова.

Мой член снова бунтует в штанах, ругаясь на меня за то, что я нерешительный дурак, который просто продолжает смотреть на эту девушку со стороны и флиртовать с ней при каждом удобном случае, как какой-то Казанова.

Я бы отдал все на свете, чтобы уткнуться носом в изгиб ее шеи и вдохнуть цветочный аромат. Чтобы сжать в руках мягкие бедра, усадить на стол и наброситься на ее губы с блеском. И даже если бы я покрылся блестками, мне было бы плевать, потому что у меня была бы она.

Я: Кстати, клубника – моя любимая ягода. И тебе не нужно худеть.

Вдох застревает у меня в груди, где вместе с теплом вспыхивает застарелая и ржавая, как старый гвоздь, боль. Боль, которую я как будто сам себе придумал. Ведь Лола не может ранить меня, не зная, что я влюблен в нее.

Я сглатываю и запихиваю свои чувства как можно дальше. Запираю их на замок, не давая им играть на моих нервных окончаниях, как на лире, созданной для какой-то трагической мелодии.

Воздух Монтаны все еще хранит дыхание зимы, но с каждым днем солнце начинает нагревать набухающие почки деревьев все сильнее. Однако на улице слишком холодно для мокрых водолазов в лице двух ретриверов.

Я решаю не продолжать несостоявшуюся пробежку, а скорее отправиться домой, пока девочки не простыли. Шум гравия под колесами доносится со стороны подъездной дорожки, и я ускоряю шаг, чтобы обойти заднюю часть дома, выходящую на берег озера.

Томас выпрыгивает из машины и потягивается, будто провел за рулем несколько часов, а не десять минут.

– Ты опоздал, – ворчу я.

Он зевает и достает из машины два стакана кофе в картонном подстаканнике.

– Но я с дарами.

Я хватаю кофе, как одичавший. Два глотка, и мир становится не таким уж отвратительным.

– Спасибо, но это все еще не отменяет того, что ты пропустил пробежку.

Я не говорю ему, что тоже пропустил ее, потому что у меня случился сердечный приступ размером с задницу Лолы.

– Проспал, – вздыхает он, мечтательно глядя куда-то вдаль. – К утру Джемма спала на мне, и я решил не шевелиться.

Я приподнимаю бровь.

– Что? – разводит он руками. – Когда у тебя появится жена, поймешь. Нет ничего страшнее, чем женщина, которую ты разбудил раньше, чем она планировала проснуться.

– Или ты можешь просто признать, что Джемма держит твои яйца в своем маленьком кулаке, – усмехаюсь я и пожимаю плечами.

Томас бьет меня в плечо, но я успеваю предотвратить удар и отпрыгиваю.

– Не переживай за мои яйца. Они в надежных руках.

– И я о том же, дружище.

Я делаю пару шагов назад прежде, чем он срывается с места, чтобы дать мне подзатыльник. Мы делаем пару кругов вокруг дома с кофе в руках, Меган и Фокс бегают за нами все еще с палкой в зубах.

– Ну вот, я все-таки вытащил тебя на пробежку, – смеюсь я.

Боже, мы приближаемся к тридцати годам, а играем в догонялки вокруг дома, как какие-то дети. Но в этом и есть вся суть нашей дружбы. Если бы у меня не было Томаса, я бы загрыз сам себя от череды неудач и разочарований. Наши подшучивания хотя бы позволяют мне расслабиться.

Томас вдруг останавливается и бросает маленький камушек мне в спину.

– Эй, – кричит он, – а что с домом?

Я подбегаю к нему медленной трусцой, встаю рядом и делаю глоток кофе, расплескавшегося по руке.

– А что с домом?

Минуту мы смотрим на дом, построенный еще моими бабушкой и дедушкой. Он выполнен в классическом фермерском стиле с широкой верандой, белыми перилами и окнами, которые мама каждую весну мыла так, будто готовилась к визиту королевы. Или Иисуса.

Мы смотрим.

Дом смотрит на нас.

И… что-то не так. Или мне кажется?

– Ты видишь то же, что и я? – медленно произносит Томас.

Я прищуриваюсь.

– Если ты про то, что он… – я делаю шаг в сторону. Потом еще один. – …как будто немного…

Мы одновременно наклоняем головы влево.

Дом, кажется, тоже наклоняется.

– Да, – говорит Томас.

– Нет, – говорю я.

– Да.

– Нет.

Томас ставит кофе на землю и делает пару шагов вперед, вытягивая руку, будто проверяет перспективу.

– Гарри, – медленно произносит он, – твой дом выглядит так, словно превратился в Пизанскую башню.

Я молча смотрю.

Черт.

Черт-черт-черт.

Если смотреть прямо – вроде нормально.

Если закрыть один глаз – вообще отлично.

Но если стоять вот здесь, то левая сторона дома явно ниже правой.

– Это оптическая иллюзия, – уверенно заявляю я.

Томас оборачивается и смотрит на меня как на идиота, которым я, скорее всего, и являюсь, раз не заметил того, что мой дом вот-вот рухнет.

Меган и Фокс радостно пробегают мимо нас с палкой и, как назло, останавливаются ровно у фундамента. Я подхожу к ним, смотрю вниз и впервые замечаю то, что, видимо, игнорировал последние… несколько недель? Месяцев? Лет?

Черт его знает.

После выхода из комы все вокруг вообще имеет странный ход времени.

Я чуть приседаю и всматриваюсь. Земля у основания стены темнее, а значит… мягче.

– Могу предположить, – осторожно начинает Томас, – что это все из-за того, что этой зимой выпало слишком много снега, а теперь он еще и тает так, будто Монтана решила стать Флоридой.

Я не отвечаю, а иду вдоль стены, всматриваясь в каждую неровность.

– А еще этот участок земли явно подвержен проседанию из-за озера поблизости. Как ты не заметил этого раньше?

Возможно, я бы и заметил… если бы не был слишком занят никчемной реабилитацией, тренировками, возвращением на работу, злостью, сожалением, избеганием мыслей о Лоле и вообще всем, кроме очевидного.

Я делаю шаг ближе к дому и прикладываю ладонь к стене.

– Он крепкий. Не думаю, что все слишком критично. Он простоял здесь больше века.

Томас молча достает телефон, включает приложение с уровнем и прикладывает к стене.

Мы оба смотрим, как пузырек на экране медленно… уходит влево.

– У тебя кривой телефон, – ворчу я. – И вообще, я не доверяю какому-то приложению. Все не может быть настолько плохо.

Томас встряхивает телефон и прикладывает его еще раз.

– О, – выдыхаю я, когда пузырек и вовсе чуть не уплывает за пределы экрана.

– Ага.

Мы стоим в тишине секунд десять.

– Ну, – наконец говорит Томас, – хорошие новости?

– Удиви меня, – отвечаю я сквозь зубы, злясь на самого себя.

– Теперь ты официально владелец уникального архитектурного объекта. Можно брать деньги за экскурсии.

Я выдыхаю и провожу ладонью по лицу.

– Это не смешно.

Я обхожу дом, осматривая линию фундамента. Там, где снег таял быстрее всего, грунт явно размыло, а сваи, думаю, давным-давно дышат на ладан.

– Как думаешь, сколько это будет стоить? – спрашиваю я, не оборачиваясь.

– Дороже, чем твой новый гриль. Дешевле, чем полная реконструкция.

Я облокачиваюсь на перила веранды. И они… наклоняются вместе со мной.

– Черт.

Меган подпрыгивает на ступеньках, они тихо скрипят под углом, который мне совсем не нравится. Как я не замечал всего этого?

Я снова отступаю и смотрю на дом, будто он магическим образом должен выпрямиться. Но, что логично, ничего не происходит. Он все так же склонен на одну сторону.

Сейчас это все совсем не вовремя.

Мне нужно сконцентрироваться на работе – только-только Марк начал позволять мне регулярно выезжать на вызовы, а не просиживаться в части. Я не могу взять отпуск.

И черт, где я вообще буду жить, пока будут ремонтировать дом, неожиданно ставший образцом средневекового романского искусства?

Я делаю круговое движение рукой и тяжело вздыхаю.

– С этим явно нужно что-то делать.

– Да, отрицать точно не стоит.

– Я не отрицал.

– Ты только что спорил с уровнем.

Я молчу, ведь он прав.

– Слушай, – уже спокойнее говорит Томас, – это не катастрофа. Такое часто случается, и специалисты по фундаменту давно научились поднимать дома без риска. Дом не развалится за ночь. Мы не в фильме ужасов.

– В фильмах ужасов они, наоборот, стоят до тех пор, пока там не заведется какая-нибудь нечисть в подвале.

– Ты, кстати, проверял подвал после больницы? Вдруг…

– Ты идиот? – спрашиваю я, но мои плечи дергаются от рвущегося смеха.

Томас заносит руку, чтобы хлопнуть меня по плечу, но опускает ее, вспомнив, что моя тактильность в последние годы оставляет желать лучшего.

– Ты не один. Мы разберемся.

И почему-то именно эта фраза звучит крепче любого фундамента.

Я невольно усмехаюсь, зная, что действительно не один… просто почему иногда кажется, что все в моей жизни так же наклонено, как и дом передо мной? Мое тело все еще регулярно сводит судорогами, фантомные боли – каждую ночь по расписанию, профессия, которой я посвятил годы, возможно, и вовсе больше не моя судьба, а женщина, от которой я без ума… Боже, даже не хочу продолжать.

Меган вдруг с энтузиазмом вонзает лапы в мягкую землю у стены и начинает копать.

– Нет! – одновременно орем мы с Томасом.

Фокс, конечно же, воспринимает это как приглашение к вечеринке и присоединяется.

Грязь летит в разные стороны.

– Девочки! – я подбегаю, хватаю собак за ошейники и оттаскиваю. – Мы и так скоро станем бездомными, не ускоряйте процесс.

– Почему ты станешь бездомным?

Я поворачиваюсь к Томасу, все еще удерживая Меган и Фокс. Поврежденная кожа на моей спине неприятно натягивается, когда собаки тащат меня в разные стороны.

– Возможно, потому что я не смогу жить в летающем доме, когда его поднимут, чтобы залить новый фундамент?

Томас сжимает губы, чтобы не расхохотаться, но все же берет себя в руки.

– Я не имел в виду буквально, – он качает головой. – Я хотел сказать, что ты можешь жить у меня столько, сколько потребуется, пока здесь будут вестись работы. Тем более Меган и Фокс не придется привыкать.

В последнем он прав. Девочки жили с Томасом все то время, что я путешествовал где-то между раем и адом, пытаясь вернуться в свое тело и открыть чертовы глаза.

Но…

– Я не могу жить в твоем доме.

– И почему же? – хмыкает он, скрещивая руки на груди.

– Потому что твой дом – это твой дом.

– Слава богу, ты не адвокат, потому что у тебя явные проблемы с вескими аргументами, – он вздыхает. – Мы все равно живем в доме Джеммы, так что это не доставит ни мне, ни ей никаких неудобств. Ты переезжаешь ко мне и точка.

Я обдумываю его предложение. Привычная волна злости и самоуничтожения пытается накрыть меня как цунами, но я пресекаю ее раньше, чем она успевает добраться до меня и напомнить, что все в моей жизни теперь наперекосяк.

Мне не нравится, что я ощущаю себя вечной девицей в беде, которой все пытаются помочь.

Сначала – в период реабилитации, когда каждый считал своим долгом пожалеть меня. Затем – в месяцы, когда я пытался восстановиться на службе и наконец-то принести пользу. Теперь я еще и планирую стать бездомным. Просто замечательно.

– Хорошо, спасибо, – наконец выдыхаю я, не глядя Томасу в глаза.

Я не хочу видеть искру жалости, которую он хоть и пытается скрыть, но она всегда там есть.

Я смотрю на веранду, где отец курил трубку. На кухонное окно, из которого мама махала мне, когда я уходил на службу. На ту стену, у которой однажды сидел, когда впервые не успел спасти человека на вызове.

Этот дом хранит в себе слишком много воспоминаний, чтобы легкомысленно относится к тому, что ему требуется ремонт. Возможно, где-то в своих мечтах, спрятанных глубоко в душе, мне бы даже хотелось… иметь свою семью именно в этом доме.

– Он не рухнет, – вдруг говорит Томас, словно прочитав мои мысли.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что если бы он собирался рухнуть, он бы сделал это в момент, когда ты внутри и без страховки. Это было бы более драматично.

И как тут поспорить?

Глава 4. Лола

Я собираю волосы в высокий хвост, натягиваю леггинсы, которые обещали эффект пуш-ап и «второй кожи» (наглая ложь), и надеваю на уши спортивную повязку цвета розового зефира.

Ветер все еще кусается, а мне ни в коем случае нельзя болеть. Любой кашель или насморк с грудным ребенком на руках приравнивается к прохождению девяти кругов ада. Про температуру я вообще молчу.

Лео внимательно наблюдает за мной из своей спортивной колесницы, как строгий тренер, оценивающий форму. Я натягиваю на него новую шапочку кофейного цвета с маленькими ушками, как у медвежонка.

– Ох, Лео, мама сегодня так облажалась, – продолжаю причитать, вспоминая свое утреннее фиаско. – Но ничего, сейчас мы побегаем, и жизнь наладится, верно?

Ведь у всех этих мам в интернете всегда все замечательно. Они бегают по утрам с идеально спящими младенцами в коляске, улыбаются в камеру с сияющей кожей, будто проспали часов восемь без пробуждений, а не сорок минут. Их леггинсы не впиваются в бока, волосы лежат так, словно они успели уложить их с утра пораньше, а не завязать резинкой за доллар из отдела у кассы.

Их дети не орут.

Не плюются морковкой.

У них идеальная кухня с сияющей техникой из нержавеющей стали и совсем нет отпечатков ладоней на зеркалах и холодильнике. Видимо, эти мамы успевают готовить, когда дети спят, а не ползают под ногами, когда они переворачивают панкейки. А еще их малыши не стягивают с них штаны, пытаясь овладеть навыком ходьбы, пока они моют посуду.

Я толкаю коляску к выходу и мысленно представляю, как кто-нибудь фотографирует нас со стороны. Ведь всех этих интернет-мам всегда кто-то фотографирует на пешеходном переходе.

Фильтр: «Вдохновение». Подпись: «Быть мамой – это счастье». В реальности – я уже вспотела, хотя еще даже не начала бежать.

Когда мы выходим на улицу, Флэйминг встречает нас запахом сырой земли и булочек с корицей, которые уже успела испечь моя соседка Линда. Мать двоих детей, к слову.

А что успела сегодня я? О, разослать всем фотографию своей задницы.

Я щелкаю тормоз на коляске, проверяю ремни – дважды – и начинаю легкий бег. Лео подпрыгивает на кочках, широко раскрывая глаза, будто мы бежим не по тротуару, а по сафари-парку.

– Это называется кардио, малыш, – пыхчу я. – Полезно для сердца. И для психики.

Прохладный воздух сковывает дыхание, напоминая, что весна в Монтане – это когда солнце светит так, будто на дворе июль, а ветер хлещет по щекам, как в январе.

Мы пробегаем через всю нашу улицу, и я понимаю, что в глазах уже темнеет, хотя не прошло и десяти минут. Минуя дом почтальонши Глории, которая зачем-то поливает клумбу, на которой только-только растаял снег, я выбегаю на соседнюю улицу, а мне в спину звучит:

– Доброе утро, Лола! – кричит она так, будто находится на другом конце штата.

– Доброе! – машу я, стараясь выглядеть человеком, который любит бег.

Мимо проезжает пикап с подростками в кузове. Один из них поднимает кулак в воздух:

– Вперед, мэм! У вас отличная задница для мамочки!

О боже, они видели мое фото? Или они просто невоспитанные жертвы пубертата? Или у меня и правда отличная задница… для мамочки? Что это вообще значит? И когда я стала «мэм»?

Неужели я больше не Лола и не женщина? Я давно поняла, что уже давно не та, кто когда-то танцевала на барной стойке «Пей или уходи» после трех маргарит, но…

Я же не только мама, верно?

Я ускоряюсь, будто могу убежать от этого осознания.

Правда, мое тело явно не подписывалось на такие драматичные рывки. Поясница возмущенно ноет, а сустав в бедре щелкает так выразительно, словно аплодирует моим амбициям. Поблагодарим за это роды. Их подарки продолжают радовать меня каждый день.

Мы выбегаем на Мейн-стрит и вынужденно останавливаемся у светофора, который, судя по всему, работает в зависимости от настроения и атмосферного давления. Он то мигает желтым, то внезапно гаснет, то включает сразу все цвета, будто пытается устроить дискотеку на главной улице города.

Перед пешеходным переходом тормозит пикап мистера Грега, соседа Лили. Он великодушно машет мне рукой, пропуская, несмотря на красный свет.

– Спасибо! – улыбаюсь я и перебегаю дорогу, толкая коляску.

Совершенно случайно я бросаю взгляд на лобовое стекло. И замираю. Из-под приборной панели со стороны руля медленно поднимается… голова миссис Трент. Ее волосы цвета фуксии растрепаны, а малиновая помада смазана.

Я моргаю.

Она тоже моргает.

Мы смотрим друг на друга через стекло, и в этот момент мне хочется официально лишить себя зрения.

Она что…

Нет.

Нет-нет-нет.

Я не хочу знать, что ее голова делала в районе ширинки мистера Грега. Просто не хочу. Я резко отворачиваюсь и продолжаю бежать, стараясь вытеснить из головы любые сцены с участием этих двоих.

Флэйминг – маленький город, и иногда я бы не отказалась, чтобы даже в пикапах были шторки.

– Видишь, Лео, – пыхчу я, ускоряясь, – вот почему нам нельзя останавливаться. Никогда.

Остается надеяться, что совесть миссис Трент проснется и она сохранит фотографию моей задницы в тайне так же, как и я сохраню ее… да что бы там они ни делали.

Мы пробегаем мимо пожарной части. Ворота закрыты, но я все равно бросаю взгляд, потому что сердце делает странный скачок. Я все еще не разобралась в неуместных кульбитах в животе и с ускоренным пульсом при мысли о пожарном, с которым за последние несколько лет у меня возникла связь.

Лео начинает ерзать. Потом хныкать. И, в конце концов, переходить в режим сирены.

– Нет, – шепчу я. – Мы же только начали быть спортивными.

Он выгибается, краснеет, и через секунду Флэйминг узнает, что Лео Эйприл Эванс ненавидит бег так же, как и его мать.

Прохожие оборачиваются, собака у аптеки начинает лаять в ответ, а птицы на тротуаре разлетаются в разные стороны от шума. Самые умные мамы около детской площадки на центральной площади, конечно же, шепчутся:

– Наверное, он хочет есть.

– Я думаю, она просто плохо его одела и ему холодно.

– Мой в таком возрасте, конечно, так себя не вел.

– Она что, не в силах успокоить собственного ребенка?

Я притормаживаю и делаю все возможное, чтобы не повернуться к ним и не зарычать, как бешеная собака. Мне всегда было легче избегать конфликтов, как, видимо, и всего, что меня окружает. Я всегда сбегала в книги, потому что единственный выбор, который мне приходилось делать на странице, – блондин или брюнет. Брюнет, конечно же, всегда побеждал.

С рождением Лео я начала ощущать, как эмоции, которые подавляла в себе всю жизнь, вырываются на свободу. С каждым днем становится все труднее и труднее сдерживаться. Почему никто не говорил, что материнство делает нас по-настоящему свирепыми, когда дело касается детей?

– Все хорошо, – шепчу я, наклоняясь к Лео и поглаживая его пухлую щечку. – Ты не в рекламе подгузников. Ты настоящий ребенок. Можешь злиться на этот дурацкий бег и на этих сучек.

Он не в восторге от моей поддержки, но перестает кричать и просто недовольно хныкает.

Через пять минут я уже не бегу, а иду быстрым шагом, одной рукой качая коляску, другой поправляя повязку, которая сползла набок и теперь делает меня похожей на теннисистку, проигравшую три сета подряд.

Когда мы доходим до супермаркета, я решаю, что заслужила шоколадку.

– Быстро зайдем и выйдем, – говорю я Лео, притормаживая около доски объявлений.

Мои глаза пробегают по цветастым листовкам.

«Продам козу. Не спрашивайте почему».

Надеюсь, речь не про Пушинку с ранчо «Дыхание». Нил не избавился бы от нее даже при угрозе апокалипсиса.

«Митинг против сноса фонарного столба. 13 марта, в 15:00».

«Разыскивается три курицы. Пожалуйста, позвоните, если найдете, и не готовьте их на ужин».

«Куплю уличный туалет. Срочно».

«Пастор Джо напоминает, что в это воскресенье состоится прямой эфир с Богом».

И ни одного предложения или объявления, связанного с книгами. Неужели никто не читает? Я давно думаю организовать книжный клуб, но, когда вижу подобные объявления, начинаю думать, что населению Флэйминга намного интереснее искать кур, чем вдыхать аромат книжных страниц.

Лео начинает хныкать еще до того, как автоматические двери супермаркета закрываются за нами. Внутри пахнет кофе из автомата у кассы, бананами и чистящим средством с запахом лимона, въевшимся в шахматную плитку пола.

Я беру тележку. Потом понимаю, что у меня коляска. Значит, корзину. Нет, неудобно. Лучше буду складывать в нижний отсек коляски. Хотя нет – не поместится, и что-нибудь вывалится.

Стоп, ты же пришла за шоколадкой, Лола.

Но мне еще нужно молоко, и яйца, и хлеб. А еще у Лео закончилась каша мелкого помола. И не помешало бы захватить туалетную бумагу.

Боже!

Я все-таки хватаю тележку и кое-как управляю двумя транспортными средствами на непослушных колесиках в узких проходах магазина.

Лео переходит к полноценной истерике примерно на моменте выбора макарон, которые я не собиралась покупать, но вспомнила о них в последний момент. Мой малыш громко и драматично рыдает, придерживаясь пауз на вдох и оценку ситуации вокруг.

– Все хорошо, – шепчу я, одновременно хватая молоко и йогурт. – Мы сейчас быстренько скупим половину магазина и поедем домой.

А как мы поедем? Я же не на машине.

Ладно, я смогу привязать пакеты к ручке коляски. Должно сработать, верно? Это лучше, чем возвращаться домой, пересаживать Лео в автокресло и ехать в магазин, снова начиная сначала.

Лео взвизгивает, когда видит отдел с какой-то яркой игрушечной ерундой, и я пролетаю мимо, как ужаленная, лишь бы он ничего не схватил.

Еще пара отделов, и вроде мой список продуктов укомплектован в корзине. Миссис Кларк у кассы уже смотрит на меня с выражением «я пережила троих детей, и ты переживешь».

– Добрый день, детка, – говорит она так спокойно, будто Лео не орет на весь супермаркет.

Уже день? Совсем недавно было утро.

– Добрый, – выдыхаю я, одновременно качая коляску ногой и выгружая продукты на ленту.

Лео решает, что сейчас самый подходящий момент проверить пределы своих вокальных возможностей. Его крик отражается от стеклянных дверей холодильников с замороженной пиццей и возвращается ко мне эхом.

– О, легкие хорошие, – одобрительно кивает миссис Кларк. – Певцом будет.

– Или диктатором, – бормочу я.

Я тороплюсь и хватаю шоколадку (за которой вообще-то и пришла) у стойки импульсивных покупок. Потом еще одну на случай, если первая не справится с моим эмоциональным состоянием.

Пока миссис Кларк пробивает молоко, хлеб и кучу всего, что вообще не планировалось покупаться, я пытаюсь одновременно успокоить Лео и вспомнить, взяла ли вообще с собой банковскую карту.

Взяла!

Я расстегиваю куртку и достаю ее из спортивного лифчика чуть ли не с победным кличем. В очереди позади меня начинается яростный спор по поводу парковочных мест и цен на продукты. Кто-то швыряет на ленту колбасу и кричит:

– И сколько она стоит? Там нет ценника!

– Не кричи, Билл, сейчас я позову администратора.

Вся очередь стонет, когда миссис Кларк встает из кресла и медленно, почти лениво идет за администратором. Слава богу, я уже все оплатила и мне не придется ее ждать.

Быстро сваливаю покупки в пакеты, хватаю коляску и пулей вылетаю из магазина. Кто-то вежливо предлагает помощь, и я автоматически говорю «нет, спасибо», потому что Лола Эванс сильная и самостоятельная женщина, которая явно справляется.

Дыхание успокаивается, как только свежий воздух овевает разгоряченную кожу. Этот поход в магазин оказался более энергозатратным, чем моя долбаная пробежка. Я покачиваю ногой коляску, а сама пытаюсь найти в пакете шоколадку, чтобы хоть чуть-чуть скрасить этот день.

Но что-то не так.

Я не сразу понимаю, что именно.

Просто слишком… тихо.

Мое сердце останавливается с таким же визгом, как шины автомобиля на мокром асфальте.

Я вскидываю голову.

И действительно смотрю.

Смотрю не на коляску, а на тележку супермаркета, которую продолжаю покачивать ногой.

О боже.

О БОЖЕ.

В голове становится так тихо, будто кто-то выключил звук во всем мире. Я бросаю пакеты и резко разворачиваюсь, срываясь на бег.

– Нет-нет-нет-нет.

Коляска.

Где коляска?