Текст книги "Дракон из Перкалаба"

Глава шестая
Доктор Витенька и другие

Ей очень не везло с мужчинами, Владке, красавице, принцессе, Альпийской Руже, как будто в изгнании живущей. Мы с ее сестрами удивлялись, почему она, такая красивая, такая особенная, находила в своей внешности какие-то не видимые никому изъяны и постоянно в себе сомневалась, а какой-нибудь толстый, корявый, пузатый, низкого роста хам был абсолютно уверен в своей неотразимости и не стеснялся делать ей сомнительные предложения, почесываясь и пританцовывая на месте.

Или вот, к примеру, один кавалер. Везде, всегда, на улице или в помещении, в любое время года – в шляпе типа «стетсон» или вроде того. Кажется, он в ней и спит. Мужчина-загадка: что у него под шляпой, спрашивала я. Что? Блохи? Залысины? Запасная голова?

– Рога?! – кто-то из подруг помогал размышлять. – Деньги? Золото-брильянты с собой носит?

Он всем хвастался, что купил эту шляпу в Кракове, в специальном магазине. А его друг признался, что они вдвоем эту шляпу у местного ксендза выпросили. А сейчас я думаю, встречая этого типа в том же видавшем виды «стетсоне» или в его подобии, скорее не выпросили, а, наоборот, – стащили.

Так вот он, в этой своей вечной залоснившейся, пожившей жизнь шляпе, тоже за Владкой волочился, и удивлялся, и злился, почему его, неотразимого такого и оригинального в его шляпе, послали.

На такое Владка всегда пожимала плечами: ну что ж, каждый имеет право на мечту. И потом, есть же спортивный интерес: а вдруг получится?

Однако постепенно зрело в ней убеждение, что достойные мужчины бывают только в кино. И то лишь потому, что их придумали женщины. А реальные, непридуманные мужчины – сплошное разочарование. Ну вот, к примеру, ее муж Витенька. Верней, бывший муж доктор Витенька.

И ведь такой яркий – высокий, видный, бард, любитель туризма и здорового образа жизни. Чуть полноватый, очень обаятельный и улыбчивый – от таких как раз меньше всего ждешь гадостей. И когда вдруг тот совершает подлость, тут уже спасайся. Уговорил Витенька ее ехать с ним по распределению в Казахстан, называя декабристкой. Потому что, во-первых, в районную больницу небольшого городка его как раз и направили в декабре. А во-вторых, городок этот был в северной казахстанской степи. Практически в Сибири. И поехали они туда, как в ссылку. Ну и, конечно, Витенька чувствовал себя героем – конечно. А Владке все равно было куда ехать, лишь бы с Витенькой, а Владке всего 19 лет. Она ведь как к собственной свадьбе готовилась? Встала утром, умылась, причесалась, приколола маленькую фату и пошла. И до сих пор говорят в том самом дворце бракосочетаний, что краше невесты не было. И про нее вообще подумали сначала, что она школьница. Но там, в Казахстане, в провинциальном городке, где Владка, казалось бы, моментально обросла друзьями, быстро приспособилась и к климату, и к местному ритму жизни, все пошло не так. Совсем не так. Стали они вдвоем жить-поживать, и взрослеть, и развиваться. Но в разных направлениях. Владка продолжала учиться – рисовать в разных техниках, лепить, работать по коже, мастерить и шить. А доктор Витенька, полагая, что обучение его с получением диплома окончилось, не притрагивался к книгам, перестал интересоваться окружающим миром, природой, неведомыми тропами и прочими радостями туриста и дома сразу норовил принять только горизонтальное положение. Доходило до смешного: даже если он забегал ненадолго, например, пообедать или просто поговорить о чем-то семейном, он не садился, а тут же ложился, аккуратно лежал, смирно, чтобы не помять костюм. И еще оказалось, что у доктора Витеньки детей быть не могло. И он знал об этом – доктор же. Но Владке не сказал. Промолчал. Владка ждала-ждала, бегала по врачам, проверялась, и потом все-таки у него спросила. Соврамши Витенька оказался, да. А дальше врать у доктора Витеньки вошло в привычку, пошло как закон. И по крупным событиям, и по мелочам. Даже если он шел с работы своей по левой стороне улицы, то, скроив глубокомысленное выражение на лице, говорил, что шел по правой. Это в тех случаях, если дневной план по вранью не был выполнен и чего-то не хватало.

Спустя некоторое время, ощущая рядом с ней, умной, красивой, уверенной и спокойной, свою неполноценность, доктор Витенька стал выпивать и отчаянно загулял с веселыми медсестрами. И, конечно, случилось то, что должно было случиться.

Владка редко писала письма – и только по серьезным поводам. Мне казалось, что она пишет лишь для того, чтобы объяснить свое недоумение, непонимание, ощущение, свою боль и потрясение, потому что так ей легче все понять самой. И сверить – правильно ли она принимает решение.

* * *

(Из Владкиного письма)

Главное – я спала утром столько, сколько хотела. Высыпалась за все свои неполные двадцать лет. Наконец-то. Была счастлива. Ну правда. Несмотря на то, что в этом казахстанском городке было грязно и противно, что неместных, приезжих, как Витенька часто любил повторять, нас, декабристов, недолюбливали. Хорошо, я осознавала, что именно сейчас счастлива. Вот. Спала до одиннадцати. Котик мой Семен тоже «давил» диван по двадцать часов в сутки. Он только шевелился где-то у моих ног, мол, пора позавтракать. А я ему: «Семен! Еще спим». И он башку бах! – и спим дальше.

А потом уже вставала, делала все дела и к часу бежала на работу. Вообще интересный городок, интересные люди… Слушай, а ты сайгаков видела? Очень смешные. Значит, у них такой огромной хобот – лицо, представляешь? Просто не лицо, а нос. Ходячий нос на тоненьких ножках. Чистый Гоголь Николай, умора! И уже на этом носу и глаза, и зубы, ну и все, что полагается. Очень смешные, высокомерные эти сайгаки, ходят величавые – куда верблюду. А если испугаются, несутся оголтело и бегут иноходью, как игрушечные. Видела когда-нибудь? Это когда передняя правая и задняя правая ноги сайгачьи одновременно ступают. И левые ноги – аналогично. И еще, если им надо рассмотреть что-то, они не голову задирают, а подпрыгивают на месте, а что там впереди.

Да, здорово здесь.

Такая история случилась сегодня. Ну, мы с котом Семеном встали, помыли окошко. Выпили кофе. Потом я стала искать бумагу какую-нибудь, ну, знаешь, для палитры. И нашла стопочку листков. Убористый такой крепкий почерк моего Витеньки-декабриста. Думаю, о, Витька кроме своих туристских песенок стал прозу писать – ну-ка, ну-ка. Проза эта была обо мне. Нормально, а?

Словом, так, я сейчас вещи собираю – уезжаю от него. Домой. Зайди к моей маме – подготовь.

* * *

Эти листки были странным письмом никому и в никуда, письмом, где доктор Витенька тщательно, изощренно придумывал ей, Владке, несуществующие грехи и, видимо увлекшись, комментировал, на его взгляд, странные ее искренние высказывания, ее вкусы, ее одежду, даже ее белье, критиковал ее фигуру, ее внешность и уж как-то слишком подробно клял и бранил ее почем зря. Владка не верила и холодела, когда читала эти Витенькины записи. Невыносимо было их читать, но и не читать уже было нельзя. Владка вспоминала, как она кидалась ему на шею, когда он приходил с работы, как нетерпеливо ждала, как искала, названивая по всем номерам телефонов, когда он задерживался (а задерживался он частенько, и не было у него привычки предупреждать ее), как замирала от ужаса и решала, что жизнь кончена, если его не было долго и она думала, что с ним что-то случилось. Как не могла уснуть, пока он не вернется, а если его не было три дня, то три дня не могла спать, и как замирало сердце от радости, когда он приходил наконец и слышны были его шаги в подъезде. А он, поужинав, закрывался в комнате и писал, что Владка лицемерна и хитра, и ужасно транжирит его деньги, и носит уж слишком короткие юбки, и шлюха, шлюха, шлюха – страстными, вразлет, буквами, вдохновенно, прикусив кончик языка, подпрыгивая на стуле и азартно почесываясь, строчил хмельной доктор, бездарный угрюмый пьяница Витенька. Владка в это время, уже окончив художественное училище, готовилась поступать в академию и подрабатывала, где только могла – благо руки у нее были золотые, – она шила платья подругам, вязала свитера и рисовала-рисовала на экспорт картинки из обыденной жизни. Как раз в то время из Казахстана в Германию стали выезжать этнические немцы и увозить с собой Владкины незамысловатые, но очень милые картинки. А доктор Витенька в это время выпивал с приятелями, мотался с компаниями на охоту, встречался с простенькими девушками, которые, раскрыв рот, со слезами умиления на глазах готовы были слушать и слушать, мягко говоря, не очень зрелые Витенькины размышления о жизни или его пение под аккомпанемент гитары одних и тех же старых, петых-перепетых бардовских песен про лесное солнышко и лыжи у печки.

* * *

Да, нелегко ей далось это чтение. Наверное, нужно было швырнуть эти записи в его физиономию, но она все-таки поняла, что уязвленность доктора Витеньки была уж слишком велика: обида на то, что не получилось из Владки крепостной домохозяйки в ситцевом линялом халатике, что Владка учится, развивается и растет, что Владке все интересно и все радостно, что ее любят друзья, что о ней как о подающем надежды молодом художнике и педагоге уже пишут газеты и снимают телерепортажи, что она хороша собой и везде ее принимают приветливо, радостно, с удовольствием. «Ах, ты, – мстительно, ядовито марал Витенька бумагу после очередной неудачи на работе, после встречи с Владкиными друзьями, где ему не уделяли достаточного внимания и где разговоры велись малопонятные для него, туманные, к тому же о том, о чем он совершенно представления не имел, поскольку читал мало, в живописи не разбирался, да и привык всегда и везде быть в центре внимания, а не получалось, – ах ты ж… – опускал Павлинскую доктор Витенька мысленно, – Значит так, да? Вот ты так?!»

Владка даже почувствовала какую-то вину перед Витенькой, читая листки, один за другим, и вдруг поняла, что постепенно, чем больше она рисовала, чем лучше были результаты ее работы, тем больше становилась она истовым предметом Витенькиной ненависти, главной причиной всех его неудач и единственным конкретным, непобедимым врагом в его, Витенькиной, казалось бы, до его женитьбы на Владке, счастливой и благополучной жизни.

Да, да – он сам не мог себе признаться в этом, но именно об этом вопило каждое слово, каждая буква – доктор Витенька завидовал. Большой, сильный, уверенный в себе красавец доктор Витенька страшно завидовал своей молодой и талантливой жене.

Бывшей жене, решила Владка, – бывшей. Она положила листочки на место, собрала вещи и немедленно уехала домой, написав Витеньке на последней страничке его рукописи, что с декабристками так не поступали и что декабристки знали, к КОМУ едут, с КЕМ живут, КОМУ посвящают свою жизнь.

Котика Семена забрала к себе Владкина подруга и соседка по площадке Катя.

Доктор Витенька в ответ написал довольно бойкое обвинительное письмо Владкиным родителям, где сначала энергично откостерил свою бывшую – как она смела, как могла, а потом вдруг распустил нюни, в основном цитируя стихи собственного сочинения про «в ответе за тех, кого приручили», про клятву в загсе и про печать в паспорте.

Владка в ответ на родительские упреки, прочитав письмо, позвонила:

– Витя! – спокойно сказала она. – Ты уже большой. Ты уже вырос! Попробуй, наконец, быть счастливым и не пропасть. И печать в паспорте еще не значит, что ты получаешь человека в полную собственность и почему-то решаешь, на какой плантации ей работать и как служить. И вообще – есть более честные методы поддерживать свою самооценку, чем бездарно и трусливо писать пасквили мирозданию, поерзывая, почесываясь, высунув кончик языка и хихикая. Ты дурно воспитан, Витя. Подумай об этом. Все, Витя.

– С-с-суууукаааа ты, Павлииинская… Тваааарь, – заныл Витя из своего Казахстана, – ты – сссуууукаааа!!! С декабристами так не поступали. Предательница!

– Виииитя… – сменила Владка решительный тон на игривый и ласковый, – а, Вить…

– Чо, – мрачно, но с надеждой в ответ буркнул доктор Витенька.

– Я давно тебе сказать хотела, Витя, ты, знаешь… Ты… Ты… Ты на сайгака похож. На взрослого половозрелого, но блудливого и очень несамостоятельного сайгака.

И трубку бросила.

Витенькина, а следственно, потом и Владкина фамилия была Майборода. Случайно или нет – но такая же фамилия была у того самого офицера, который написал донос на Пестеля и других декабристов. Руки ему после этого не подавали, уехал он в какой-то дальний гарнизон и погиб бесславно, то ли убит был, то ли сам покончил счеты с такой бесчестной жизнью. Майборода.

Владка быстро поменяла паспорт и фамилию и опять стала Павлинской. Ее жизнь теперь была заполнена интересными и важными событиями, людьми, делами, она очень торопилась, как будто знала, что все это временно, что недолго. Жизнь была очень насыщенной, но с того самого телефонного разговора в ней уже не осталось места инородному доктору Витеньке, ее униженному существованию, где не было защиты и заботы, где были дни и ночи, полные бесконечного ожидания, Витенькиного вранья и хвастовства, страха быть непонятой, недоверия, глупости, эгоизма – словом, всего того, что олицетворял собой сам доктор Витенька.

Кстати, он вроде и не пропал, как думали Владкины родители, когда уговаривали дочь вернуться к мужу.

– Такой положительный, с высшим образованием, травматолог, – уговаривали ее родственники.

– Такой интересный мужчина, бард, на гитаре играет, песни поет, – уговаривали ее подруги.

А доктор Витенька быстро и легко ужился с крепкой сухой жилистой санитаркой из ближайшей деревни, бойкой и наглой девушкой с мелкими мышьими зубками. И пленил он ее не разговорами да песнями. Взял он ее не высоким ростом, смазливой внешностью и маленьким курносым носиком, а квартирой со всеми удобствами в центре городка и статусом заведующего отделением районной больницы. Говорят, она его лупила, когда была недовольна, что он задерживался или выпивал. И даже сначала разбила в гневе, а потом сожгла его гитару, чтобы прекратить, по ее словам, «баловство».

После развода с Витенькой Владка, хоть и храбрилась, но часто была грустна и долго вообще никому не верила. Рассматривала мужчин, как энтомолог рассматривает подопытных кузнечиков. Ей все казалось, что собеседник думает одно, а приходя домой, пишет-пишет о ней совершенно другое. Такой мстительный след оставил во Владкиной жизни мелкий, коварный, жалкий иезуит доктор Витенька.

Потом, спустя время, когда у нее случилась та самая последняя дорога в ее жизни, дорога только в один конец, она как-то мельком вдруг подумала, что никакие другие события в ее жизни и ничьи другие, а именно Витенькины злобные завистливые проклятия сыграли в ее горемычной судьбе особенную немаловажную роль и послужили предательским толчком, с которого и начала резко крениться и валиться в пропасть ее короткая жизнь.

Я все время думаю, если бы случилось, ну если бы так случилось, что вот опять можно было бы начать с какого-то времени… (Владка так не любила условное наклонение.) А все-таки… Думаю, что в любом случае она нашла бы в себе силы уйти. Уйти из уютного красивого дома, где уже сам воздух был отравлен ненавистью, завистью, злостью и ложью.

Не каждая смогла бы. Пожалуй, вряд ли кто смог бы. А Владка смогла.

* * *

Но однажды весной… (Владка бы сказала: «Какое унылое начало».) Наверное, каждый пишущий хоть раз в жизни должен написать: «Был яркий мартовский день», или «Однажды весной…». Словом, однажды весной Владка вдруг не то чтобы влюбилась, а так… Видный парень, такой элегантный, такой умный. С небольшой лысинкой на затылке и декоративными усиками. Демонического вида мужчина. Необычный. Да. На первый взгляд. Оказалось, что как все. И опять разочарование. Он все время хвастался: йаааааа! Да йааааа!!! И с самоиронией у него было как-то… Не было, словом. Ни чувства юмора, ни самоиронии. Над собой смеяться вообще не мог, оскорблялся, обижался на всех, если попадал в неловкую ситуацию. Надуется, сидит насупленный. Славочка. Из Минска.

Она повела его как-то в ГУМ, так просто, погулять. Купила какие-то подарки друзьям, сестрам, племянникам. Потом забрели в отдел шуб. Покупателей там не было, весна ведь. И Павлинская – ну, Владка! – давай прикидывать на себя одну шубку за другой. Девушки-продавцы, поддавшись ее обаянию, таскали с вешалок шубы одну шикарней другой… И все трое, Владка и девочки, развлекались, хохотали, знакомились, щебетали. А молодой человек Славочка из Минска наблюдал, бледнел, краснел и незаметно-незаметно так, извините, слинял. Владка рассказывала, что еле нашла его потом. В отделе пуговиц. Там же и бросила. Не объяснять же ему, что это была просто игра и его кошельку ничего не угрожало.

Потом был Тима. Симпатичный парень, тоже художник, и опять тоже «йааа!» Пригласили их как-то в один дом на какой-то семейный праздник. Тима шел рядом с Владкой, торжественный, важный, как будто корона на голове у него – еще бы, сам нарядный красавец, такая девушка рядом – солнце затмевает. Шел и крепко держал Владу за руку, исподтишка бдительно посматривая по сторонам, всем ли видно, что девушка эта в легком открытом светлом платьице – его. Его! Его собственность, его драгоценное имущество эта девушка. Вошли в калитку, и вдруг на них срывается огромный волкодав. Тима быстро обратно как сиганет на улицу! И калитку за собой – хлоп! – и присел. Чтоб, значит, собака его не увидела. Спрятался. А Влада осталась стоять во дворе – лицом к лицу с собакой. Ну, тут надо было ее знать – она разулыбалась, собака опешила, Павлинская протянула руку, положила руку псу на лоб, потрепала за ушами и, фамильярно оттолкнув морду скулящего от удивления пса ладонью, заметила: «Ой, можно подумать!» И спокойно прошла в дом. Сообщив подоспевшим хозяевам, между прочим, что Тима уже не придет. Никогда. По крайней мере – с ней, с Владой Павлинской.

– А где он? Вы же вдвоем шли? – недоуменные хозяева спрашивают.

– А он там, – махнула Владка рукой куда-то за спину, – под забором валяется, боится.

Может сложиться впечатление, что Павлинская со временем просто стала бесчувственной и холодной. И расчетливой. Ну вот еще! Сейчас что-то расскажу, и будет понятно, какая она на самом деле была. Вот как-то шла я по городу, смотрю, идет странная пара. Не идет – плетется. Тащится еле-еле. В белом плаще на высоченных каблуках медленно ступает Павлинская, а рядом ползет ветхий миниатюрный дедушка в тапочках коричневых и в пижамной курточке. И в шапке детской, лыжной, зеленой с помпоном, на веревочки под подбородком завязанной. Обгоняю, спрашиваю, куда это вы вдвоем. Владка говорит, заботливо дедушку за ручку подхватывая, а вот, заблудился, аптеку ищет. И так они топают дружно, дедушка семенит мелко, шаркая ножками, и нет-нет да и взглянет на Владку восхищенно и благодарно слезящимися выцветшими глазами, задирая голову на посланную небесами прекрасную спутницу, дрыгая зеленым лохматым помпоном на маковке. И держатся они за ручки, как дети, танцующие полечку, сплетя пальцы. И Владке абсолютно плевать, что скажут окружающие, потому что ей радостно, что она может этому дедушке помочь, и они так доплелись до аптеки. Павлинская еще помогла ему купить все, что надо, и дедушка Владке чуть ли не всю жизнь рассказал, а тут и сыночек дедушкин подоспел, тоже чуть в обморок не свалился – в какой компании его немощный полоумный старенький папа дефилирует по городу, губа не дура.

* * *

Почему же так случилось? Ну почему?

Ее акварели висят у нас дома на видных местах – все, кто приходит в дом впервые, удивляются, как и чем можно рисовать такие тоненькие нежные усики душистого горошка или бахрому на анютиных глазках. А Владка что делала – она аккуратно отрезала маникюрными ножничками пару волосков с шейки своего ленивого, толстого и косматого котика, прикрепляла их к соломинке и так, одним-двумя волосками, и писала акварельными красками.

А у дочки моей свитер есть, который Влада ей связала ко дню рождения, этот свитер лет семь рос вместе с моей дочкой. Так и носила его постоянно – очень красивый, весь в косичках, изумрудного цвета. Владка. У нее такие пальчики были – длинные-длинные, и тонкие-тонкие, кончики пальцев узкие-узкие…

Господи, Боже мой, ну как же так случилось!

Глава седьмая
Как в кино

Еще тогда, когда Владка и Светка заканчивали в Вижнице художественное училище, они как-то пошли с группой на пленэр с этюдниками. Потом обе отошли куда-то в другую сторону от всей группы и вдруг встретили Лесю, мольфарку. Она беременная была. Говорит им, мол, хлопчик будет у меня, имя Пантелеймон.

– Ну ты, Леся, даешь, что за имя ты выбрала? Смеяться же будут. Пантелеймон.

– А то не я выбрала. Он сам. Первенец мой, – сказала Леся, – хлопчик, он, когда подрастет, лечить будет. А другие дети мои – посмотрим.

– Какие другие, – переспросила Владка немного раздраженно, ей все время казалось, что Леся туману напускает и хитрит, – ну какие другие, Леся, откуда ты знаешь?!

Леся в свои восемнадцать лет, молодая, красивая, жила с пятидесятипятилетним вдовцом. Жили они не венчанные, не расписанные. Вот так ходила незамужняя и беременная, но ужасно гоноровая, и что-то еще планировала.

– Знаю. И все. Хлопчик за Пантелеймоном еще будет Богодар. И третья девочка – Леся.

И вслед девушкам Леся сказала странное:

– Владка! Обэрныся и слухай, – серьезно, тихо, твердо глядя Владке в глаза, сказала: – Важнише за всэ в свити – жинка, та йийи породженя. (То есть важнее всего в мире – это женщина и тот, кого она родила.) Запамъятай, Владка! – сурово приказала Леся, повернулась к ним спиной и пошла своей дорогой.

Больше они – Леся с Владкой – не встречались.

А я ее, недавно совсем, нашла и к ней была звана, к Лесе. Этой весной ездила. Она даже не удивилась, когда я ей позвонила, а я три месяца ее номер телефона искала, оказалось, что и у нее есть мобильный телефон – с сыном Пантелеймоном разговаривать, тот в городе живет, в медицинском колледже учится. Она, Леся, не удивилась, сказала, ну прыйидеш на ту недилю – распорядилась и не спросила, свободна ли я, хочу ли приехать. А ведь права была – и редкое выдалось у меня свободное воскресенье, и хотела напроситься приехать. Оказалось, проще простого – все за меня продумала и решила сама Леся.

Долгий был путь, через Коломыю, потом – длинное, вытянутое вдоль одной дороги село Яблунив, и дальше-дальше. С Васылем тем самым они «побралыся та-як-мае-буты». То есть поженились как должно. И вправду: трое детей у них, хорошие умные скромные дети – Пантелеймон, Богодар и маленькая Леся. Пантелеймон тоже на выходные домой приехал, как не от мира сего – печальный и задумчивый. Лицо прозрачное как будто. Красивый и молчаливый. У всех троих глаза Лесины, черные, прямо вишневые. Хорошие воспитанные деточки. Породженя Лесино.

* * *

Владка ехала в лифте. Вместе с ней в свой номер подымались московские артисты кино. То ли приехали премьеру свою показывать, а скорей всего – чес у них был, так называемые творческие вечера. И один, опять же кругленький, маленький, игривый, веснушки на лысинке и на руках, давай виться. И еще там какой-то, чуть помоложе. Спорт у них такой был, что ли. Владка только снисходительно улыбалась и даже контрамарки, на творческие вечера подаренные, отдала подругам. Противно было.

Это Владка уже рассказывала, когда слегла.

Она тогда еще сказала:

– А что? Должен же человек от чего-то умереть? И потом, зачем ждать старости? Что меня там ждет?

Такие фигли, как говорила Василина, шутки то есть. И Владка еще говорила:

– Оооо, а какие у меня есть тайны… Знаешь, – она дразнила, – они такие, что достойны даже опальных королев.

– Ну расскажииии, – ныла я, – ну, Влаадка…

– Не-а! – смеялась Владка, накручивая локон на палец. – А вот и не расскажу!

Она иногда лежала и перебирала эти свои тайны, как драгоценности в шкатулке…

Ну вот, однажды там же, после встречи с веснушчатым, в Свердловске она увидела К……а.

Сейчас-то он выглядит просто ужасно. Ну просто уродски выглядит. Шел как-то – по телевизору видела – по красной дорожке, плечи задраны, надутый как индюк, так и чувствовалось, что он на себе все взгляды окружающих несет и наслаждается. И лепешку какую-то под локоток тянет, бесформенную, но тоже очень важную, как будто она только что брильянт многокаратный на ужин скушала. И у него оказались очень маленькие ступни. Я не поверила. Оператор, видимо, тоже не поверил и как в ступор впал – вел и вел его ножки в туфлях тридцать девятого размера.

А тогда, когда он случайно с Владкой столкнулся в коридоре гостиницы в Свердловске, он тогда был на пике популярности, он не шел, а шествовал, а Владка летела сломя голову. В буфет мчалась за булочками к чаю. Он шествовал, она бежала и влетела прямо в него на повороте к лифту. И карандашик, которым она волосы на затылке заколола, ррраз! – и упал. И волосы волной на плечи, на спину.

Короче, они только пришли с пар, – Владка и две ее подруги: заочников держали до ночи – сначала теория, после обеда практика, серьезно все – учили по-настоящему, не то, что сейчас. И вот пришли в гостиницу уставшие, кое-как поели, заварили чай, стали ждать, когда в буфет завезут булочки. В ту гостиницу к определенному часу завозили знаменитые горячие булочки. Тащили спички – были уставшие все, – жребий пал на Владку. И не то чтобы просто случайно пал, он на нее свалился, грохнулся, этот жребий, оказавшийся слишком щедрым. Жребий выплыл на Владку, как алые паруса. Владка вышла в буфет за булочками на пять минут. Вернулась через четыре дня.

Он такой необычный, этот К…..в – ох, артист-лицедей. Он был в молодости очень привлекательный, ну очень. А иначе ему бы той большой, на весь мир известной роли не предложили бы. Очень симпатичный он был. И от таких искренних и симпатичных, открытых и улыбчивых меньше всего ждешь какой-нибудь подлости. Это не мои слова. Это Владка так говорила. Просто голову потеряла.

Между ними, собственно, не было никакой договоренности. Никакой. Ему уже надо было уезжать, маршрут его творческих вечеров закончился, он ее обнял на прощание. По-дружески. Она улыбнулась весело, ну как могла. Как получилось. И все.

И все. Ни телефона, ни адреса он не взял, она тоже, конечно, ни о чем не спросила. Ну что, никто никому не должен. Ну так… А что?

Через месяц – цветущая беременность. Владка только развелась официально с доктором Витенькой. Родители еще не привыкли к ней дома, воспитывали по старой привычке, все еще осуждали, уговаривали вернуться к мужу. А тут – вернулась с сессии – и беременность.

Подруги все поняли, все организовали. В соседнем городке нашли хорошего врача, привезли, увезли. Одна только Светка, из Вижницы подруга, умоляла – оставь, пожалуйста, оставь. Мальчик, зеленоглазый, талантливый…

– Ага, – согласилась Владка, – и такой же самовлюбленный павлин, как К…..в.

Светка тогда, как последний козырь из рукава:

– Павлинская, ты про Лесю помнишь? Она же тебе сказала?

– Что сказала?

Светка как выдохнула. Выкрикнула:

– Леся тебе, именно тебе сказала, она тебя позвала, вернула, сказала: «Оберныся и слухай. Важнише за всэ в свити – жинка, та йийи породженя».

Увы, большую роль в решении сыграла мама Тамарапална. Аргумент «Что люди скажут» затмил и Владкино будущее, и чужую, не Тамарепалне принадлежащую, отдельную, уже бьющуюся жизнь. Но хотелось жить спокойно, так ведь? Обрабатывать огород, смотреть «Богатые тоже плачут» по вечерам и поучать дочерей. А внуки в доме есть, родившиеся легитимно после получения другими дочерьми законного сертификата, ну или как там его – свидетельства о браке, который и давал право на беременность. Вот так вот сложно описала эту всю историю Владка.

Короче, после этого случая детей у нее больше не случалось.

Если бы она только подумала тогда о Лесиных словах, прислушалась бы к своим снам, поверила бы своим ощущениям и просто поехала бы в горы… Ну не нашла бы Лесю, хотя по законам, нам не известным, Леся обязательно бы вышла Владке навстречу, только подумай о ней Владка, и Леся бы пришла. Ну, если не к Лесе, так к Василине… Ну хорошо, не поехала бы, а просто спросила – в пространство перед собой – делать что, да или нет, что делать. Но «если бы» предполагает несбывшееся. А Владка, я же говорила, очень не любила условных наклонений.

И о нем, о К….ве, больше не говорила и не вспоминала. Ведь что – на нем никакой вины – а кто его обвиняет, кто? Он был мил, он был обходителен, он не брал на себя никаких обязательств. И всю ответственность с первых же объятий возложил на молодую, наивную, провинциальную девушку. И слащавые мысли, что ответственность несут оба – ну не надо этого, – за четыре-то дня, ну да мало ли чего такого в этой жизни случается, во время чеса по России. Мало ли…

И вот она, Владка, лежит уже совсем больная, в розовой мужской сорочке, ну такая красивая. И я спрашиваю:

– Что это было у тебя с ним, Владка?

– А страсть, голова кругом, знаешь… Женщину он во мне разбудил, я и не знала до него, что такое бывает… – Владка повела лицом и губы сжала: – Ага…

Да, так вот, я видела его недавно по телевидению – ничего не осталось от того романтичного парня – легкого, сильного, в распахнутой на груди белой рубашке, волосы соломенные на ветру, лоб чистый высокий, глаза зеленые, не осталось ничего от сильного, спортивного, гибкого, нет. Как будто другой человек совсем. Ни намека на того мальчика ласкового, ни следа. Безжалостно выкатились глаза, обвисли щеки. Время вылепило внешность изнутри – такой безобразный, отекший, под глазами мешки и плотоядные мокрые губы, фу. Ему сейчас только Гобсека играть, Плюшкина. И жена рядом – улыбается во весь рот, а глаза затравленные и злые-злые. Бедная.

В интервью, опубликованном в одном глянце, прочла, что родители в детстве у него были строги и приучали его к труду. И что он не боится никакой работы. И жена его сказала, что ее всегда привлекало его умение глубоко и безоглядно любить.

Как бы Владка смеялась – безоглядно любить. Безоглядно.

А детей у него нет. Нет детей у него. Не-а. Ну, этих деток, с сертификатом качества, то есть легитимных. А других, ну кто ж его знает, он же такой милый, человечный, такой обаятельный был, просто обнимал по-дружески и уезжал. Мальчик-мотылек. Нет, конечно, можно было попросить у него оставить адресочек, чтобы если кто родится, так сообщить ему… А он бы оставил? Адрес или телефон? А вот наверняка оставил бы. Да, оставил. Но одну цифирку мог и поменять. Или букву. Или улицу не ту… Ну вроде ошибся, с кем не бывает… никаких ведь договоренностей не было.

Нету породженя.

* * *

Я пишу эту книжку и все время боюсь что-то забыть. Какие-нибудь мелочи, но такие важные. Например, как Павлинская закалывала волосы – заворачивала на затылке и вкалывала на манер китайских палочек кисточку или карандаш. А лоб открывала с помощью гребня. Однажды наша собака, пес наш любимый Чак Гордон Барнс, стянул у Владки ее гребень и погрыз его. Оказалось, что таких гребней в магазинах вообще нет. Таких широких, от виска до виска. Мы искали и заказывали в разных городах. Дарили ей разные ободки. Но она продолжала носить тот, подпорченный Чаком последний свой гребень.