Текст книги "Пьесы для провинциального театра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pesy-dlya-provincialnogo-teatra-253189.jpg)
Автор книги: Марина Нагайцева
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)
Пьесы для провинциального театра
Марина Нагайцева
© Марина Нагайцева, 2023
ISBN 978-5-0051-8177-0
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Часть первая. Евдокия
Глава первая
ВасичкаВсё бы ничего, да только вот сердце стало пошаливать: в постоянной тревоге оно.
Евдокия прикрыла рукой уставшие глаза. Может, заплакать и станет легче? Но слёз не было, выплакались, когда первый раз Василия ждала.
Те четыре года вовек не забыть. Столько раз выбегала на крыльцо, что и не сосчитать. Каждый звук, любой стук, шум проезжавшей телеги казались ей значимыми, важными.
Она отказывалась верить в его смерть, сердцем чуяла, что жив.
Вася был парнем видным: статный брюнет с синими глазами и усищами в пол-лица.
Совсем недавно пришёл он в найм к отцу Евдокии: купцам Просянкиным требовались грамотные работники, умеющие считать, писать и вести торговлю.
Увидела его Евдокия во дворе и разволновалась, щёки её заалели, голос задрожал, а когда обратился к ней, то и совсем застеснялась пятнадцатилетняя девчонка.
– Как зовут тебя, хозяюшка? – спросил он.
– Евдокия…
– Сестра моя тоже Евдокия. А тебя Авдотьюшкой называть стану, согласна?
– Ты сам-то, кто будешь? – поинтересовалась она.
– Василий Мазанов, работник ваш.
Больше и не поговорили ни о чём, а вот запал усатенький в душу. Стала Евдокия в окошки поглядывать, поджидать встречи.
А отец, как нарочно, то в село Василия с товаром отправит, то в соседний город. Нет и нет Васи.
А тут и праздник подоспел – День Святой Троицы. Украсили дом зелёными ветками, в руки взяли мяту, мелиссу и чабрец и пошли в храм всей семьёй.
Служба идёт, красота кругом невероятная – живые цветы, берёзки, травка свежая под ногами, прихожане с букетами в руках, дух стоит от разнотравья пьянящий. Хор церковный поёт, певчие голосами своими звонкими и чистыми душу раскрывают навстречу молитве.
Смотрит Евдокия, а впереди – Вася, тоже пришёл на торжественную службу.
«Суженый мой, Васичка», – подумала она и улыбнулась.
А потом травы лечебные освятили, на улицу вышли, радостные все, улыбаются, поздравляют друг друга, а Евдокия на церковь посматривает, Васю ждёт.
Не дождалась, зато дома увиделись.
Пришёл-таки Василий к праздничному обеду, но не один, сватов с собой привёл:
– Люди добрые, отдайте мне в жёны Авдотьюшку. Всем сердцем одну её всегда любить буду!
Так и просватали Евдокию Просянкину за двадцатипятилетнего Васичку Мазанова.
И всё хорошо у них было: на Покров день свадьбу сыграли. Совет да любовь не покидали молодых, а уж родные налюбоваться не могли на семейную чету: стройные, красивые, ясноглазые.
А потом и деток народили они – сынка Ванюшу, а через три с половиной годика и дочка Прасковьюшка на свет появилась.
И вдруг как гром среди ясного неба: пропал Васичка!
– Дуся, возвращайся, – просил отец. – И тебе, и детям здесь лучше будет. Ну, что ты изводишь себя? Совсем бледная да худая стала. И часу в родительском дома не побудешь, не поговоришь, всё торопишься, бежишь.
– Не могу я долго гостить, не сердись. А коли Вася придёт?
– Может, и нету уже Васи твоего на этом свете, кто ж знает? Был бы жив, весточку бы прислал.
– Не надо так, папа! – Евдокия обняла отца и зашлась в беззвучных рыданиях.
Павел Алексеевич погладил её по голове и вздохнул. Жалко было ему старшую дочь: красивая, добрая, умная, воспитанная, а кончилось счастье её женское.
Не сказать, что он недолюбливал зятя. Нет, наоборот: и на работу принял его продавцом, и зарплату платил, и ценил Василия. Парень он толковый, работать любит, не бездельник, да и ответственный очень. Куда исчез? Никто теперь не скажет. Сгинул мужик! Пропал без вести…
Евдокия плакала только ночами.
Укладывала детей, молилась и часами смотрела на свечу, словно хотела в мерцающем огне найти ответы на свои вопросы: куда исчез Васичка, почему бросил её с детьми?
Родители мужа, в доме которых она жила с тех пор, как пропал Василий, не должны были видеть её слез. Старики и так извелись, тая на глазах от горя и неизвестности.
Утро Евдокии начиналось ровно в три. Спали петухи, сопели дети, а она ставила тесто: надо успеть пирожки с капустой испечь, да большой, открытый, сладкий пирог сделать для Васички: муж всегда хвалил её выпечку, ел с удовольствием.
И пусть люди говорят, что он умер давно, это – досужие вымыслы. Она верит, что Вася обязательно придёт, обнимет её, поцелует, прижмёт к себе детей, они так ждут его все эти годы.
– Уж неживой если, то знать бы: так сердцу лучше молиться за упокой. А уж если живой или увечный какой, то любым Васятку примем, выходим, – причитала свекровь.
– Господи Иисусе, верни нам сына! – просил свёкор с утра до глубокой ночи.
Четыре года ждали Никифор Карпович и Анна Федосьевна Мазановы весточки от сына, не сразу решились пойти против воли Господней.
СтаричокПодсказал ли кто или сами узнали, что есть в одном селе Петровского уезда старичок, он знает и про живых, и про мёртвых.
Всей семьей к нему собрались, детей и невестку усадили на телегу, да и сами поехали. Долго ехали, много часов искали село и старичка, не раз возвращаться хотели. Только Евдокия умоляла не прекращать поиск.
Совсем они из сил выбились, уж об обратном пути и речи не велось. Попросились на ночлег в самую крайнюю избушку. Жили там старик со старухой, они и приняли в дом.
– Куда, люди добрые, путь держите?
Поведали Мазановы о беде своей, доверились, а старик и говорит: «Неспроста вы сюда попали. Я и есть тот человек, которого ищите».
Погладил он по голове Ванюшу, а Прасковьюшке подарил свистульку ямчатую из серо-белой глины.
Взяла девчушка её в руки, а что делать и не знает.
– Доченька, ты подуй в дырочки, и запоёт свисточек, словно птичка ранняя, – сказал старик.
Тем временем хозяйка выставила на стол угощения: кашу гороховую, овсяный кисель и мазуню – сласть из редьки пропаренной.
– Покушайте, да спать ложитесь, а дед подумает, как вам помочь. Утро вечера мудренее.
Никто из взрослых в ту ночь глаз не сомкнул. Только Ванюшка и Прасковьюшка сопели на печке, маленькие ведь совсем были, уморились сильно.
А утром ранёхонько деток подняли, умыли, да и сами приготовились. Сели рядком на скамью, стали ждать, когда старец к ним выйдет и скажет, где же Василий, жив он или мёртв?
А хозяин не появился, больным сказался. Об этом жена его сообщила да попросила, чтобы возвращались к себе, к встрече готовились: Василий через три дня дома окажется. Будто он все эти годы в беспамятстве пребывал, не помнил, что есть у него семья.
Опоила Васю колдовской водой и умыкнула из Петровска соседка-цыганка, что в доме напротив жила. Полюбила его сильно, вот и пошла на это. А он и не ведал, что испил водички наговорённой у её крыльца: жарким тот день выдался, жажда донимала.
Ещё сказала, что старик очень устал, лежит, подняться не может: всю ночь молитвы читал, чтобы вернулся к деткам отец.
Не поехали тогда Мазановы домой, а понеслись вскачь. Совсем лошадей загнали. Такая надежда вселилась в сердца, такая вера в то, что Васичка обязательно найдётся.
И всё сбылось!
Он и пришел ровно через три дня.
Весёлый, улыбчивый, радостный! Деток на руки подхватил, целует, наглядеться не может.
– Авдотьюшка, как же стосковался я по тебе! Прости меня, неразумного! – на колени встал перед женой.
Потом к матери и отцу кинулся, обнял их, а они плачут от счастья.
Хотели родители поехать, отблагодарить старичка, но не смогли дорогу вспомнить в то село, да и имя не спросили тогда у благодетеля своего.
Глава вторая
ВанюшаТолько недолго радовались Мазановы, не прошло и двух лет, как новые слёзы и страдания пришли в их жизнь.
Нашёлся Василий Никифорович, а сынишка его, Ванюша Мазанов, задохнулся от болезни удушливой.
Когда братик умер, Прасковье совсем мало годков было, но запомнила, как Ванюшку несли в крошечном гробике через все улицы Петровска, как отпевали его в церкви и как просила она у мамы разрешение подержать братика за ручку, чтобы не страшно ему было одному в дощатой постельке лежать.
Много народу собралось проводить мальчика в последний путь. Говорили, что ребёнок необыкновенным рос.
А Ванюшка и вправду мог погоду предсказывать: смотрит на небо, смотрит, а потом и скажет вдруг, что дождь злой прольётся, яблонь цвет смоет, урожая не будет. Так и выйдет потом.
Бывало озаботится: «Ночью ветер сильный поднимется, надо скотину в сарай загнать».
Откуда одиннадцатилетний мальчонка знал это?
Сказать никто не мог, только потянулись люди к дому Мазановых, стали просить мать его, Евдокию Павловну, поговорить с сынком да разузнать, в какой день им лучше сажать или косить, и Ваня всем отвечал.
Очень Ванюша сестричку свою любил.
Когда на свет она появилась, то он от люльки и не отходил. Чуть заплачет девочка, а Ванюша тут как тут: к маме на колени вскарабкается и качает ручонками колыбельку.
Он как-то быстро вырос, повзрослел и в школу сам попросился, учиться очень хотел.
Скучал сильно по сестрице. Прибежит после уроков и сразу с ней играть примется, сказки ей рассказывать да азбуку читать.
Однажды помогал Ваня отцу дрова переносить в сарай, да руку поранил: большая заноза прямо под ноготь вошла. Палец покраснел, распух, стрелять начал. Завернул Ванятка палец в белую тряпицу, сел на скамеечку и плачет.
– Давай играть, – говорит ему Прасковьюшка.
– Не могу. Видишь, пальчик у меня болит?
– Покажи пальчик, – попросила сестричка.
Развернул тряпицу Ванюша, сестра посмотрела-посмотрела, жалко ей братика! Стала она своей маленькой ладошкой гладить пальчик и смешно так приговаривать:
– У кошки заболи, у собачки заболи, а у Ванюши заживи!
Боль и прошла. Лёг Ваня спать, наутро просыпается, а палец-то здоровый, занозы в нём – как и не было вовсе!
– Мама, мама, смотри! Пальчик у меня новый! – закричал он радостно.
Улыбнулась Евдокия: «Видно, у нашей Прасковьюшки ручки целительные».
И впрямь, чудеса какие творятся на свете белом.
За месяц до смерти исхудал Ванюша сильно, совсем прозрачным стал.
Волосики белые у него и кожа белая-пребелая, одни нежно-голубые глаза сияют на лице, словно незабудки.
Молчал Ванятка подолгу. С Прасковьюшкой более не играл, как будто силы у него кончились.
Обнимет сестричку, а она льнёт к нему, как котёнок, ручонками шею обвивает, такие ласковые дети.
Сидели они вдвоём на крылечке, а потом Ванюша вдруг расплакался.
– Что случилось, сынок? – бросилась к нему Евдокия.
– Жалко мне стало Прасковьюшку, мама… А то как останется она одна на белом свете, тяжко ей будет без нас.
– Почему одна, сынок? А куда мы все денемся? Что ты такое говоришь, Ваня? – встревожилась Евдокия.
– Подумалось мне так, мама, – ответил Ванечка и замолчал.
Через несколько дней после разговора того поднялась у мальчонки температура высокая, стал он кашлять сильно.
– Где же ты так остыл, сыночек? – Евдокия повязала Ванюше пуховый платок, прижала к груди и носила, носила по комнате лёгонькое тельце, баюкала сынка, как маленького.
И тёплого молочка козьего даст ему, и чабрец заварит, и шалфей, а улучшения всё нет и нет. Глаз не открывает ребёнок, уже и кашлять не может, из горла только свист идёт.
Поехал отец за врачом, да поздно было.
Раздулась шея у Вани, задыхаться он стал. Так и умер на руках у матери.
Думали-то, что простуда обычная, про дифтерит и слыхом не слыхивали.
– Ванюша, сыночек, а как же мы без тебя будем?!! И на что ты нас покинул? Дитятко ты наше ненаглядное! Горе-то кааа – ааа – ко – еее…
Выла Евдокия, вне себя была, кричала истошно, всё нутро её выжгло от горя.
Кто же может подсчитать слёзы матери? Льются они денно и нощно, а сердце разрывается в груди от неутолимой боли, которой никогда не будет конца.
Кто не хоронил детей своих, тот не поймет…
После смерти сына Евдокия долгое время ни с кем не разговаривала: то на кладбище уйдёт на целый день, то в церковь – молиться, чтобы там, на другом свете, Ванечка не страдал, чтобы хорошо было мальчику, ведь он душу свою чистую, детскую, Богу отдал.
Так прошла осень. За ней наступила зима, и вот уж новая весна на пороге, а с ней и новые заботы.
Стала Евдокия дочку к хозяйству приучать: даст теста кусочек, чтобы вволю наигралась, а потом покажет, как из него пирожки лепить. Прасковье нравилось, что её игрушечные пирожки пеклись вместе с мамиными, настоящими.
Мама выставляла пироги на стол и говорила бабушке, дедушке и папе: «Угощайтесь, Прасковьюшка наша сама напекла».
Росла мамина помощница всем на радость: послушная да скромная, понятливая, а уж работница какая! От мамы ни на шаг не отстаёт!
УченицаВ восемь лет определили девочку в церковно-приходскую школу.
Целых три года обучалась Прасковья чтению, письму и счёту.
А когда ей одиннадцать лет исполнилось, то дед Никифор и говорит:
– Пора тебе, Параскева, швейному делу учиться. Всегда с куском хлеба будешь. Да и мне помощница нужна, старый я уже стал, строчку вижу плохо, глаза подводят.
Никифор Карпович всю молодость портным был, шил на заказ Петровским мужикам зипуны да порты, а сейчас – только внукам обновки, да и то редко.
По совету деда и определили Прасковью на частные женские курсы, чтобы изучала швейные премудрости.
Учительница-немка была очень строгой и требовательной. Ох, и мучила она юных портних! Возьмёт и распорет сшитые и отутюженные изделия. Увидят ученицы, что все их труды насмарку, плакать начнут.
А она и скажет им: «Девочки, главное в портновском деле – это терпение».
Решила Прасковья маму порадовать – сшить к четырнадцатому марта, её дню рождения, блузку.
Пошли в магазин, купила Евдокия шёлка столько, сколько дочка сказала.
Вот и мерки с мамы сняты, и юная портниха целый день старательно шьёт, осталось только рукава пристрочить. Тут-то Прасковья и обнаружила, что у маминой блузки всего один рукав, не скроила она второй и, самое обидное, ткани больше нет.
На всю жизнь запомнила девочка слова учительницы: «Никогда не спеши резать, семь раз отмерь, один – отрежь!».
А блузку своей мамочке Прасковья, всё-таки, подарила! Только пришлось ткань докупить.
Очень хотелось Прасковье всё делать правильно, поэтому от немки она не ушла, выдержала два года и научилась всему: кройке, шитью, моделированию, вышивке машинной и ручной – нитками, бисером, стеклярусом, блёстками.
Узнала все премудрости швейного мастерства, самые изысканные и сложные техники освоила, филейную вышивку, ажурную – «ришелье», «ренессанс», «венецианскую».
В честь окончания женских курсов с отличием мамин отец – Павел Алексеевич Просянкин, подарил прилежной ученице машинку «Зингер»: швейную, ножную, немецкую.
Приметная была машинка – ножки у неё литые, чугунные, чёрные. Посередине – педаль, а к ней маховик приделан, он педаль и двигает. Ставишь на педаль обе ноги и тихонечко так вперёд-назад наклоняешь ступни, маховик крутится всё быстрее, и вот уже иголка начинает вверх-вниз ходить, нитку тянет за собой, строчку прокладывает.
А ещё были у машинки ящички выдвижные. Жили они под станиной из натурального полированного дерева.
Прасковье не терпелось узнать, что же в ящичках этих? Открыла она их, а там нитки разноцветные, мелки, сантиметры, напёрстки, иголки, лапки для вышивки, фигурной строчки и обмётки петель.
Не так и долго радовалась Прасковья дедушкиному подарку, потому что после окончания курсов вся жизнь семьи кувырком пошла.
Глава третья
МазановыВскоре поползли по Петровску слухи, что у всех, кто хозяйство крупное имеет, начнут отнимать добро в пользу колхоза.
Никифор разговоры те слышал, и даже из сельсовета приходила к нему комиссия какая-то: мол, куры у тебя, коза дойная, огород.
Только не воспринял он всерьёз комиссию эту. Ну, какая от двадцати кур польза колхозу? Ишь, чего удумали: курями стращать!
– Ладно, птицу забирайте, а коза-то мне самому нужна, козу не отдам, если что, – заявил он.
Так, на всякий случай сказал, чтобы не командовали чужим добром.
– Ой, не хочешь ты, Никифор, по-хорошему, не хочешь! Значит, будем раскрестьянивать тебя, – пообещали активисты.
– А что, вам таперича крестьяне не нужны? – спросил их Никифор Карпович.
– Такие, как ты, не нужны вовсе! – был ответ.
Приблизил Никифор лицо к мутному зеркалу над рукомойником, смотрит на себя, уразуметь пытается, что изменилось в облике его? Отразился в зеркале грустный семидесятилетний старик с седой окладистой бородой.
И ведь не обманули! Заявили на Никифора Мазанова: нетрудовой доход имеет, рясу дома держит, жена его часто церковь посещает, к тому же огород за домом виднеется, а также сельскохозяйственные орудия на виду лежат – грабли, тяпка, вилы и лопата. Сопротивлялся власти, не дозволял козе стать социалистической собственностью.
То ли зуб держали на старика, то ли из местного начальства расстарался кто-то на славу, выслужиться захотел, то ли домик его на тихом пригорке за рекой Медведицей присмотрели себе, но только вскоре к Никифору гости пожаловали.
– По решению Петровской особой комиссии сын и дочь твои раскулачены.
Зарыдал Никифор Карпович. Детей и внуков он больше жизни любил.
Не баловал их, правда, в строгости держал. Мог и ложкой запросто по лбу треснуть, ежели кто из них осмеливался болтать во время трапезы. Учил жить по-христиански, главные добродетели воспитывал – послушание, уважение к кормильцу, почитание отца с матерью.
На сына возлагал большие надежды: умным был Вася, деловым, работящим и очень обаятельным. Как поедет товар продавать на рынок, то всегда с деньгами вернётся, продаст всё до грамма. Умел поговорить с покупателями, никто от него с пустыми руками не уходил.
Учил Никифор Карпович своего Васятку в церковно-приходской школе, свидетельство об окончании трёх классов повесил на видном месте, гордился сыном: грамотных-то в ту пору мало было.
Там же, в красном углу, на восточной стороне дома, держал Никифор Карпович единственную фотографию в резной деревянной рамке, выкрашенной бронзовой краской: на ней они с Анной Федосьевной запечатлены вместе с сыном Васей и его семьёй.
Взял Никифор фотографию эту, снял с полки образа Спасителя, Божьей Матери, икону Святой Троицы и побрёл в сельсовет.
Просил он, чтобы их с женой вместе с детьми в ссылку отправили.
– Нет тебя в списках и супруги твоей нет. Старые вы больно, чтобы по северам разъезжать, живите уж, – смилостивился председатель.
– А где жить-то, если и дом отняли, и сарайку?
– Ты, Никифор, не возмущайся: выселили вас на законном основании, потому что вы – члены семьи классовых врагов.
Куда податься? На улице не останешься, запросто окоченеешь: зимы в Петровске холодные, снежные, с морозами крепкими.
– На старости лет ни угла своего, ни затишки, как собаки бездомные, – заплакала Анна Федосьевна.
Побрели они в храм, где много лет служили: там всегда путникам и бездомным и кров, и пищу давали. Никифор последние годы имуществом церковным заведовал, а Анна Федосьевна полы мыла, подсвечники чистила, помощь посильную прихожанам оказывала.
Только не узнали они места святого: сила нечистая в одночасье колокол сбросила, образа на помойку кинула, всё разнесла и внутри, и снаружи.
– Чего шляетесь? Нету больше храма! Идите отсель подобру-поздорову, а то в острог вас оправлю! – прикрикнул на стариков какой-то мужичонка в шубе с барского плеча и новых хромовых сапогах.
– Беда всенародная пришла в Петровск, – прошептал Никифор Карпович супруге.
Заплакали они и пошли прочь.
Мария одна лишь и уцелела из всех Мазановских детей, на глаза комиссии каким-то чудом не попалась.
В пятнадцать лет вышла она замуж за Павла Меренова и жила с ним на окраине Петровска, к той поре уже шестерых наследников народили они – Аннушку, Петра, Елизавету, Александра, Любочку и Ивана.
К ней и направились Никифор и Анна.
Спрятала родителей Мария. У неё доживали они свой век в слезах и молитвах.
Младшая дочь Евдокия фамилию поменяла, Малюковой записалась, по мужу. Сыну Ваське шестнадцатый год шёл. Первым составом и выслали их из Петровска.
СельсоветПросил Василий Мазанов комиссию о восстановлении в своих избирательных правах, только отказано ему было.
– Я сама к ним пойду, Васичка, сама просить стану, авось сжалятся. Ведь нет твоей вины, не крал и не убивал, работал честно.
– Не надо, Авдотьюшка, не ходи, не рви душу понапрасну. Не добрые они люди, – сказал Василий жене.
Не послушалась его Евдокия, на другое утро побежала в сельсовет, а там уж очередь стоит: жёны да матери за мужиков и сыновей своих пришли просить.
– Фамилию, имя, адрес назови, – попросил секретарь сельсовета.
– Мазанова я, Евдокия Павловна. Живу на улице Белинского, дом четыре.
– Чей дом?
– Мазанова Ивана Фёдоровича, племянника моего.
Адрес назвала без утайки: там, на Белинского, они с мужем и дочкой вот уже вторую неделю жили у её родной сестры Елены Просянкиной.
– Я за мужа пришла просить, за Василия Мазанова.
– Не положено, раскулачен он по решению районной комиссии. Решение обратной силы не имеет.
– Да вы послушайте меня, прошу вас! Никакой он не кулак, крестьянский сын, в батраках работал.
– Гражданочка, ещё раз объясняю: ваш муж – классовый враг, а с врагами мы будем бороться, – ответил ей решительным голосом человек из комиссии.
– Васичка мой и мухи не обидит. Неправильно вы это удумали, не виноват он ни в чём. Родился в Петровске, вырос здесь, каждая былинка в поле его знает. Какой же он враг?
– Классовый враг! Враг всех рабочих и крестьян, всего народа враг! – мужчина уже объяснять устал, а Евдокия всё никак не могла понять, в чём же провинился её супруг.
Плакать принялась, да комиссию слезами не проймёшь.
– Соответственно, жена и дети классового врага – тоже враги и подлежат выселению из городов проживания и трудовому перевоспитанию в необжитых районах страны, – зачитал грозный человек важную директиву.
Только Евдокия не считала мужа классовым врагом и продолжала упрямо твердить своё:
– Я заявление принесла, ходатайство, сама написала, вы уж прочтите, пожалуйста, и простите моего Васю, – она протянула исписанный листок бумаги председателю комиссии.
Пуще прежнего он рассердился, стукнул кулаком по столу:
– Что ты мне бумажку суёшь эту?!! Я всё тебе уже сказал! Выполняй требования органов власти!
Не признала власть жалобу Евдокии, решение своё оставила в силе, да ещё и добавила её мужу по всей строгости закона: раскулачить Василия Мазанова по четвёртой категории, с конфискацией имущества и высылкой из Петровска вместе с семьёй.
А какая такая четвёртая категория? Хорошая или плохая? И сколько их, категорий? Этого Евдокии не сказали. Не поняла она и витиеватых слов из директивы, а потому, когда предложили ей покинуть помещение сельсовета, упираться стала, голос повысила, закричала на членов комиссии:
– За что? Я как жена и мать знать хочу: за что Васичку моего судить собрались?
– Вот дура-баба! – в сердцах сказал председатель комиссии. – Степан, выведи её отсюда!
Схватили Евдокию сильные мужские руки и поволокли с крыльца вниз. Упала она в снег лицом и принялась голосить на всю округу.
Только у каждой женщины такое же горе, некому было утешить Евдокию и слово доброе сказать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?