Текст книги "Сыворотка правды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/syvorotka-pravdy-22890.jpg)
Автор книги: Марина Серова
Жанр: Современные детективы, Детективы
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 8 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]
Марина Серова
Сыворотка правды
«При внутривенной инъекции допрашиваемому препаратов барбитуратной группы (скополамин, натрий-амител, натрий-пентотал) у последнего снимается сознательный самоконтроль и высвобождаются глубинные, истинные переживания и установки…
Методика позволяет вопреки желанию допрашиваемого извлекать из его памяти информацию, расположенную на подсознательном уровне…
По окончании действия инъекции препарата барбитуратной группы допрашиваемый не в состоянии вспомнить содержание допроса…»
Методические указания к курсу К-ТД-467
Светлана Алексеевна ехать в Таджикистан не хотела. Выборы в Госдуму были не за горами, а главный противник нашего председателя тарасовского Комитета солдатских матерей – подполковник запаса Смирнов – уже показал себя фигурой серьезной и решительной.
– Помяните мое слово, будет у нас диктатура почище пиночетовской! – пыталась то ли запугать, то ли перетащить на свою сторону подчиненных Светлана Алексеевна.
«А что нас перетаскивать, – подумала я. – Подчиненный и так, ввиду своего положения, всегда шефа поддержит».
– Вот победите на выборах, пройдете в Госдуму, и никакой диктатуры не будет, – утешила я свою председательшу. – Вы, кстати, подумали, кто вас заменит, если вы в Москву уедете?
– Думала, – сосредоточенно затеребила поясок платья Светлана Алексеевна. – Вы.
Я усмехнулась и покачала головой:
– Ну да, вы там армию профессиональной сделаете, беспредел сразу прекратится, и мы все разом потеряем работу. Кого защищать, если беспредельничать перестанут?
Светлана Алексеевна попыталась понять, насколько серьезно я это говорю, и я рассмеялась:
– Да шучу я, не принимайте все так близко к сердцу.
– Шуточки у вас, Юлия Сергеевна! – недовольно хмыкнула Светлана Алексеевна. – Странные какие-то.
– Не переживайте, – мягко поспешила я ее успокоить. – Проводите свою кампанию, а в Душанбе я съезжу.
– Вот и отлично, – улыбнулась Светлана Алексеевна. – Хорошо, что вы понимаете.
Конечно же, я понимала. Потому что командировка в Таджикистан была придумана и организована неким Андреем Леонидовичем Суровым, более известным в определенных кругах под псевдонимом Гром, именно для меня. Но Светлане Алексеевне знать об этом было необязательно – пусть себе готовится к битве за политический Олимп.
Задание мне досталось курьерское: приехать, выйти на связь, получить пакет и вернуться домой. Впрочем, я и этому была рада: квартира вычищена до блеска, «хвосты» на работе подобраны, и я уже начала испытывать глухое томление от избытка нерастраченной энергии… привычный «синдром донора»: не отдашь «лишнюю» кровь – начнутся недомогания.
Через сутки я уже пересекла казахстанскую границу. Входили и выходили на железнодорожных станциях пассажиры, проверяли документы ребята из транспортной милиции в России и полиции – в Казахстане, острым наметанным взглядом оценивали багаж таможенники…
Попутчики большей частью жаловались. И конечно, на власть: наши – на нашу, казахстанцы – на казахстанскую. Я терпеливо все трое суток вникала в нужды соседей по купе и, чем дальше, тем больше, приходила к мысли, что у нас только последний дурак захочет баллотироваться в президенты.
Лишь на ташкентском вокзале жалобы разом – как по команде – прекратились. Народ заговорил на узбекском и выглядел деловитым, озабоченным, но никак не затравленным. Я внимательно вглядывалась в людей и постепенно понимала: уровень недовольства жизнью никак не соотносится с реальным уровнем этой самой жизни – можно ездить на джипе и чувствовать себя самым несчастным из смертных.
Узбеки на нытье и жалобы время не тратили. Повсюду – чайханы, шустрые темноглазые подростки сновали туда-сюда с огромными цветастыми тюками, базар кипел неудовлетворенными восточными страстями, в целом город жил напряженно и целеустремленно.
Зато на узбекско-таджикской границе жизнь как-то сразу остановилась: автобус в ожидании таможенников простоял восемь часов, и, когда нас все-таки досмотрели и пропустили, пассажиры не могли скрыть своего удовлетворения.
– Прошлый неделя, – сказал мне полный улыбчивый сосед, – они двацыть шесть часов аптобус держаль. Даже шофер такой не видель.
К исходу пятых суток пути я добралась до Душанбе. Серо-черные халаты и тюбетейки стали доминирующей формой одежды, лишь изредка разбавленной камуфляжем небольших групп российских военнослужащих. Это выглядело, как пятна весенней травы на холодном каменистом склоне. Я почему-то вспомнила что-то из раннего детства: «Марионеточный режим президента Панамы держится исключительно силой оружия Соединенных Штатов. Иначе разгневанный народ давно бы сверг ненавистное правительство».
Я поразилась глубинной лживости тогдашней цековской оценки: было очевидно, дай в такой ситуации волю «народу», и арыки заполнятся трупами не только иностранных подданных и солдат, но и собственных изнасилованных и растерзанных сограждан. «А может быть, так и надо? – задумалась я. – Имеет же народ право на самоопределение, даже если это самоопределение – трупы, безграмотность, разруха и произвол немногих…»
Как ни странно, в Душанбе меня ждали. Когда я, по настоянию Грома, дала из Ташкента телеграмму, то на это даже и не рассчитывала.
– Юлия Сергеевна? – подошла ко мне беленькая дама, едва я сошла с автобуса. – Здравствуйте, меня зовут Софья Александровна. Где ваши вещи? Это все?
Я хотела было удивиться, как это меня так сразу опознали, но потом поняла, что во всем автобусе я одна приехала не в национальной одежде.
В Таджикистане все прошло как по нотам. Краткий визит в российское консульство, ужин в офицерской столовой, несколько часов тряски в машине, четыре часа сна в общежитии при какой-то части, еще четыре часа в машине и, наконец, пункт назначения.
Когда мы прибыли, мне самой впору было оказывать медицинскую, гуманитарную и прочие виды неотложной помощи: немытое тело чесалось, обожженное солнцем лицо горело, а глаза слипались. Высокогорный воздух плохо защищал от беспощадного ультрафиолета. Я сразу помчалась в местную гостиницу и, изнемогая от нетерпения, получила ключи, вбежала в свой двадцать третий номер, кинула сумку, стянула пропахшую потом и пылью одежду и нырнула под душ! Моему разочарованию не было предела – вода только называлась холодной, изо всех кранов текла одинаковая, примерно сорокаградусная желтоватая жидкость.
«Сервис, мать вашу!» – ругнулась поначалу я, но потом подумала, что от полуразрушенной, затерявшейся в религиозно-племенных противоречиях страны грех требовать большего. Я посмотрела на часы: 10.30 – я вполне могла посмотреть сегодня, что там творится в воинской части, и даже успеть на местный базар.
Часть располагалась рядом с военным аэродромом, и, наверное, поэтому солдатики находились в относительно благоприятных условиях.
– Проблем – море, – честно признался командир полка Сергей Довлатович. – Делаем что можем… Воду – кипятим, баню отстроили, только с пропаркой белья – трудности.
– Вши? – догадалась я.
Сергей Довлатович молча кивнул и вздохнул:
– Не было. Долго не было. Теперь боремся вот…
Тарасовских ребят я проверила быстро. Жалобы матерей были, в общем-то, необоснованными – если не считать закономерного, в общем-то, желания каждой из них, чтобы сынок служил от боевых действий подальше, а к ней поближе. Один парнишка сломал палец на ноге, слезая с «брони», другой перенес кишечную инфекцию и теперь выглядел, как узник Заксенхаузена, еще двое, похоже, попали под пресс старослужащих, и в этом я собиралась детально разобраться. «Попозже разберешься, Юленька, попозже, – скороговоркой уговорила я себя. – Выйдешь на связь, выполнишь задание, а уж тогда… Нужно еще на рынок успеть, а то время поджимает!»
Я попрощалась с Сергеем Довлатовичем, пообещала прийти завтра с утра и даже выпросила машину, чтобы добраться до города, – с транспортом в небольшом таджикском областном центре было неважно.
В установленном месте, а это были мясные ряды местного базара, и в установленное время никого похожего на связного не было. Я, как последняя идиотка, тридцать минут ковырялась в мясе, только понапрасну обнадеживая несчастных торговцев-таджиков. Они уже скинули для меня цены чуть не вполовину, видимо, искренне полагая, что раз я полчаса торчу возле них, то уж никак без покупки не уйду. И вот тогда меня дернули за рукав:
– Вам нужен дейс-твитель-на харощий мясо?
Я оглянулась, но никого не увидела.
Меня дернули за рукав еще раз. Я опустила глаза вниз: маленький таджикский мальчик смотрел на меня снизу вверх настороженно и серьезно.
– Вам нужен дей-ствитель-на харощий мясо? – тщательно проговаривая трудные русские слова, повторил он пароль.
– Не помешало бы, – механически произнесла я отзыв.
– Тагда вам нужен пойти со мной, – с облегчением сказал он.
Я растерялась – до этого дня разведка детей в свои дела не вовлекала.
Мальчик развернулся и вприпрыжку побежал вперед, и мне ничего не оставалось, как последовать за ним. На выходе с базара мы протиснулись в разбитый старый «пазик» и, проехав шесть остановок, оказались в районе одинаковых белых пятиэтажных «хрущевок». Мальчик приглашающе махнул рукой и помчался вперед.
Район был полумертв: выжженная солнцем, вытоптанная земля газонов, следы костров, разбитые стекла нижних этажей… Я прошла мимо группы подростков, сосредоточенно тянущих общий «косяк», двух бабушек на почти разрушенной скамье, русской женщины с темноглазым ребенком на руках, двух девиц в национальных штанишках, несущих ведра с водой, и вскоре входила в подъезд. На четвертом этаже мальчишка забарабанил в дверь, и через миг молодая таджичка, ни капли не удивившись, впустила меня в квартиру.
Она молча провела меня в спальню. Здесь на положенном на пол матрасе лежал крупный крепкий таджик. Рядом с ним стоял пустой тазик, чайник, пиала и остро пахнущая медикаментами коробка.
– Вы от Андрея Леонидовича? – с трудом спросил таджик. Ему было очень плохо. Пот катился по лбу, а загорелая дочерна кожа приобрела неестественный пепельный оттенок.
– Да.
– Возьмите, – протянул он мне маленький сверток. – Здесь дискета. Отдайте ее Андрею Леонидовичу. Хотя уже, наверное, поздно.
– Я могу чем-нибудь помочь?
– Вряд ли.
Таджик говорил на прекрасном, без малейшего акцента, русском языке. Девушка что-то расстроенно сказала ему на своем и посмотрела на меня.
– Он умрет, если останется здесь. Он ранен.
Я повернулась к мужчине.
– Это бесполезно, – тихо сказал он. – Меня ищут. Я не проеду и квартала. Лучше уходите. – Он повернулся к девушке и сказал ей что-то – коротко и жестко. Она сердито развернулась и, хлопнув дверью, вышла вместе с мальчиком из квартиры.
– Она хорошая, – тихо сказал таджик. – Но она не понимает.
– Я могу доставить вас в госпиталь, – предложила я.
– Все бесполезно, – сказал он. – Это – конец. Группа уничтожена, остался только я. Им помогут из Москвы, и тогда они найдут и меня.
– Вот что, – я поднялась. – Как вас звать?
– Называйте меня Аладдин.
– Хорошо, Аладдин. Давайте рискнем. Воинская часть вас устроит? Никто вас там не тронет.
– А-а… Сергей Довлатович?..
– Да-а, – удивленно протянула я, не понимая, почему он еще не там, если знает командира полка.
– Довлатыч – мужик хороший, но и он не спрячет. Меня и в Москве не спрячешь. Не тот случай.
Я засунула дискетку за пазуху, подумала и отправила туда же паспорт. В конце концов, каждый сам выбирает, бороться ему за жизнь или нет.
– До свидания, Аладдин.
– Прощайте.
Дверь хлопнула, и я обернулась – сзади стояли два молодых таджикских парня. Я прикинула: в окно не выпрыгнешь – четвертый этаж.
Один громко и радостно крикнул что-то через плечо, и в дверях квартиры появился мужчина постарше.
– В общем, так, больной, – громко обратилась я к Аладдину. – Больше питья и строгий постельный режим! Завтра я вас навещу… Разрешите, – нахально протиснулась я мимо парней и направилась к двери.
Парни растерянно отодвинулись.
– Подождите, – остановил меня в дверях высокий сухой мужчина с европейскими чертами лица. – Вы кто?
– Вторая поликлиника. А что?
– Ваши документы.
Я растерянно полезла в сумочку.
– Я с собой не взяла… А вы кто?
– Дайте-ка вашу сумку, – проигнорировал мой вопрос мужчина.
– А что?
– Дайте сюда, я сказал!
Я протянула и возблагодарила высшие силы за то, что загодя вытащила паспорт.
Мужчина порылся в сумке в поисках чего-нибудь важного, но, ничего не найдя, вернул сумку мне.
– Вам придется задержаться.
Я взяла сумку и послушно встала рядом.
– Отойдите от двери, – потребовал русский.
Я отошла.
В дверь зашли еще два человека.
– Ну что? – спросил один у русского.
– Он здесь.
– Алик, родной, ты здесь?! – радостно крикнул один из вошедших и прошел в спальню. – А то я уж думал, ты в Москве! Жалуешься… Видишь, как хорошо, что я тебя нашел!
Он отдал команду на незнакомом мне языке, и парни подхватили и поволокли Аладдина через комнаты к выходу.
– Что вы делаете? – с профессиональной медицинской отвагой возмутилась я. – Больного нельзя транспортировать без носилок!
– Вас не спросили, – парировал русский.
Мужчины проволокли Аладдина через квартиру, вытащили за дверь и понесли вниз. Теперь мне оставалось только незаметно исчезнуть.
В дверях появился еще один «персонаж» – толстый, потный мужик в мятой милицейской рубашке с полковничьими погонами.
– Все чисто? – спросил он у русского.
– Все, Алиакпер Букеевич, – подтвердил тот.
– А это кто? – показал он пальцем на меня.
– Врачиха. Из поликлиники.
Алиакпер Букеевич мельком глянул в глаза русскому, и я поняла, что для меня ничего еще не закончилось.
– Проедете с нами, – сказал толстый и вышел за дверь.
Русский жестко взял меня за локоть и повел вслед за ним по ступенькам.
«Черт! – думала я. – Этого еще не хватало! Как бы сорваться?! Надо сразу во дворе».
Когда мы вышли из подъезда, во дворе стоял добрый десяток российских спецназовцев в беретах, с закатанными по локоть рукавами и автоматами на изготовку. Моего «больного» как раз в этот момент засовывали в клетку милицейского «УАЗа».
«Черт! – еще раз ругнулась я. – Чем ты там занимался, Аладдин?! И почему выбрал Грома в душеприказчики?» Я глянула в холодные серые глаза наших русских парней и поняла: если побегу – живой и за угол не заверну. «Ладно, – решила я. – Менты – не самое страшное; технология выхода мне в принципе известна».
Меня посадили в клетку, спецназовцы запрыгнули в «рафик», и четыре машины тронулись и помчались по улицам областного центра. Мы проехали через площадь, проскочили мимо облУВД, мимо здания следственного изолятора и только тогда, когда возле военного городка «рафик» со спецназом отделился и поехал по своим делам, я поняла, что «попала», – меня везли за город.
Я стремительно начала анализировать все, что знала о ситуации, не забывая запоминать дорогу. Но понять ничего толком не могла. Я допускала тот вариант, что интересы внешней разведки ФСБ пересеклись с интересами таджикского руководства. Отсюда – и этот «захват». Но оставалось непонятным участие в операции российских военных. Такое бывает, когда берут обоюдоопасного преступника, но при чем здесь тогда Гром? Мне оставалось предположить, что или Андрей Леонидович Суров – предатель, или я стала участницей одной из тех жутких операций, когда структура пожирает собственных подчиненных – естественно, во имя высших целей. Ни то, ни другое предположение мне не нравилось.
Мы двигались в южном направлении около трех часов, потом машины резко свернули вправо и, пропылив километра четыре по каменистой дороге, въехали в село и остановились у белого глинобитного забора.
– Выходи! – открыл мне дверь милицейский полковник, и с этой минуты на «вы» ко мне никто не обращался.
Меня провели в крытый железом сарай и заперли. Здесь было невероятно душно. Когда-то хозяин из соображений престижа, наверное, соорудил металлическую кровлю, и теперь здесь была настоящая преисподня. Я тщательно изучила возможности для побега, но таковых не наблюдалось – стены были необычно высоки, а у дверей стоял вооруженный автоматом молодой парень.
– Эй! Я в туалет хочу! – забарабанила я в дверь. Мне ответили на фарси, и я поняла: это безнадежно.
Вскоре я услышала крик – кричал мой «связной». На некоторое время наступала тишина, и крик повторялся снова. Аладдина пытали где-то далеко, может быть, за пятью или шестью стенами, но человек кричал громко и отчаянно.
Я пощупала дискету… Надо было решить, избавляться от нее или нет. Теперь я понимала, что Гром не предатель и силовые структуры не пожирают своих «детей» – реализуется какой-то третий вариант. В этой ситуации дискета могла приобрести особое значение. «И потом, – сказала я себе, – не рассчитывай, что они тебя выпустят живой… Если ты сама не приложишь к этому усилий». Есть у меня на руках дискета или нет – большой разницы в судьбе не предвидится.
Мой «связной» все кричал и кричал. На некоторое время он замолкал, но тогда начинали недовольно орать палачи – видимо, он терял сознание. Я еще раз обошла сарай в поисках чего-нибудь железного, но, кроме уверенности, что даром мне эта «командировочка» не пройдет, ничего не обнаружила.
Дверь распахнулась.
– Выходи! – громко крикнул мужчина в стеганом черном халате, и я, щурясь от яркого электрического света, вышла.
На дворе стояла ночь. Где-то недалеко ритмично урчал двигатель, видно, работала мини-электростанция.
– Вперед! – скомандовал мужчина, и я пошла.
Он провел меня в большую темную комнату, затем подвел к какой-то двери, стукнул, что-то крикнул, и, когда дверь открылась, меня впустили внутрь.
Здесь, среди ковров и подушек, сидел пожилой мужчина, и я вдруг отметила, что не видела в этом доме ни одной женщины. Впрочем, и меня здесь почти что не было – никто меня просто не замечал. Для них я была чем-то вроде подушки или подставки для обуви – видят только тогда, когда нужна. Пока я никому нужна не была.
Дверь распахнулась, и на пороге появился уже знакомый мне милицейский полковник. Он, похоже, только что умывался, на вороте виднелись еще не высохшие капельки воды, а на манжетах синей рубашки – пятна крови. Пожилой сказал что-то, указав на кровь, но милицейский отмахнулся: мол, и так сойдет… И только тогда он заметил меня и что-то недовольно спросил.
Пожилой ответил – раздраженно и жестко.
Милицейский взмахнул рукой и сказал что-то резко и решительно, проведя рукой по горлу.
Пожилой пожал плечами: мол, делай, как знаешь…
Милицейский с неудовольствием посмотрел на меня и вышел за дверь.
«Все, Юленька, – сказала я себе. – Кончилась до срока молодая жизнь!»
– Эй! – обратилась я к пожилому. – Зачем меня сюда привезли?
Пожилой не ответил.
– Я вас спрашиваю!
– Заткнись! – обрубил пожилой.
И в этот момент за дверью громко и отчетливо протрещала автоматная очередь.
Пожилой вскочил. Дверь распахнулась, и в нее ввалился залитый кровью толстый полковник. Он упал на ковер, попытался встать, но не смог и, мыча от боли, пополз к стене.
Пожилой быстро отогнул висящий на стене ковер и исчез за ним, а в дверь, один за другим, ввалились четверо парней с автоматами.
Я вжалась в стену.
Парни бегали по комнатам, возбужденно кричали, пытались что-то выяснить у меня, тыкали милиционера стволами в лицо, но тот уже отходил.
Среди них появился один постарше. Он подошел ко мне, усмехнулся, сказал что-то парням и вышел. Я судорожно оценивала обстановку: ситуация менялась стремительнее, чем я успевала что-то решить. Проход к ковру был постоянно перекрыт кем-нибудь из парней, но хуже всего было то, что я не знала, стоит ли мне вообще пробовать скрыться за ковром. Если это был просто тайник, а не полноценный выход наружу, мне такая попытка сбежать могла стоить жизни – парни определенно оставляли впечатление невменяемых. «Под кайфом!» – догадалась я.
Один из них подошел ко мне и потащил на улицу. Здесь меня еще раз показали старшему, получили какое-то указание и начали вязать.
– Я ничего не сделала! – старательно плача, громко объясняла я. – Отпустите!
Но старший делал вид, что не слышит меня, а парни, похоже, ничего не соображали. Один изловчился и выдернул у меня из уха золотую серьгу, и я еле удержалась, чтобы не лягнуть его в пах – этот придурок был весь открыт, как у себя в постели. Но я удержалась, ведь бой с ними в этом доме мне был невыгоден.
Я, глотая слезы, тоскливо оглядывала высокие стены, но бежать не пыталась. Я знала, что эти ребята даже в горах у себя дома, а мне и кишлак не защита.
Меня посадили в тот самый «уазик», на котором привез меня сюда милицейский полковник, только не в клетку, а на заднее сиденье, между собой, и машина тронулась. Я попыталась сориентироваться, но это становилось все труднее и труднее. Тьма была полная, дорога постоянно петляла, и определенно я знала только одно: меня везут все дальше и дальше от цивилизации – дорога становилась все уже и уже, а «УАЗ» подпрыгивал на камнях все сильнее и сильнее. Еще несколько раз пыталась я привлечь внимание к себе, но старший просто не поворачивался.
Часа через три машина остановилась, и старший вышел. Потом вернулся, отдал распоряжение, и меня потащили куда-то пешком.
Я беспрерывно оценивала ситуацию для побега. Но, похоже, она с каждым часом становилась все хуже. Меня подвели к саманному строению, и оттуда вышел старик. После недолгих переговоров старик кивнул, и вскоре молодые парни, видимо, его сыновья, привели лошадей. Притащившие меня сюда люди куда-то торопились, и я поняла: они хотят перевезти меня до рассвета.
Я попыталась подсчитать расстояние отсюда до города. Получалось около шести часов езды, то есть километров двести пятьдесят.
«Что это может быть? – думала я. – А вдруг они хотят выкуп? И кто же будет плательщиком?»
«А никто не будет! – оборвала я сама себя. – Какой, на хрен, за тебя выкуп?! На маковых плантациях работать будешь!»
Мне засунули в рот кляп, посадили в седло, крепко привязали ноги и руки, чтобы я не смогла сползти. Делали они это умело, я бы сказала, профессионально. Через три-четыре минуты сзади меня в седло вскочил джигит, и мы тронулись.
Тропа была узкой, но протоптанной. Мягкий металл подков почти не цокал, и я знала, что стоит нам подойти к реке, и тогда даже этот размеренный звук просто растворится в реве горного потока. Впервые за ночь оказавшись на открытом горном воздухе, я начала мерзнуть, и джигит снял свой халат и накрыл меня. Я промычала сквозь кляп звук благодарности, но джигит на это не купился и кляп не вынул.
Через пару часов я услышала шум реки. Октябрьская сушь и ночь – пока солнце не освещало ледники – привели к падению уровня воды, но река все равно внушала уважение.
Здесь команда разделилась, и один из тех, что оставались на этом берегу, подъехал поближе и больно выдернул у меня и вторую серьгу.
Лошади вошли в воду. Они где плыли, где шли, и снова плыли, и снова шли. Река то подхватывала этих крупных животных и вместе с нами стаскивала метров на двенадцать вниз по течению, то отпускала, и лошади, найдя дно, упорно продвигались вперед. Я вцепилась пальцами в седло: мощь реки была ужасающей. Только когда моя лошадь выскочила на берег, я почувствовала, что снова могу вздохнуть полной грудью.
Двое оставшихся со мной джигитов провели лошадей метров пятьдесят по сухой части русла и пустили вверх по невысокому осыпающемуся обрыву. Теперь мы были на другом берегу.
«Ну вот тебе и командировка!» – невесело сказала я себе.
Километра через полтора джигит, ехавший вместе со мной, вытащил мне кляп и тут же содрал с меня последнюю золотую вещь – маленький перстенек с хризолитом, подаренный мне мамой в день семнадцатилетия.
– Я тебя запомнила, парень, – внятно сказала я ему. – Даром тебе это не пройдет.
Думаю, он меня понял.
Мы ехали весь день. К полудню яркое синее небо заволокло черными тучами, и повалил снег. Но через час солнце снова появилось, а через два на небе не было ни единого облачка. Вскоре после заката мы подъехали к одиноко стоящему на склоне горы строению.
Джигиты стащили меня с лошади и провели в низкую дверь в высоченной глинобитной стене. Они долго объяснялись с хозяином, и меня, изнемогающую от усталости, провели в комнату и закрыли снаружи на засов.
Я попыталась найти окно и не нашла – в этой комнате окон просто не было! И тогда я легла на ковер, на ощупь нашла и подтянула под голову подушку, приказала себе проснуться ровно через семь часов и отключилась.
Когда я проснулась, в доме стояла тишина. Страшно хотелось в туалет, ведь эти придурки только один раз меня и спустили с лошади – вчера в полдень… Сейчас должно быть около пяти утра. Солнце в октябре встает позже.
Я встала и разминалась до тех пор, пока тело не стало упругим и работоспособным. И тогда я села в позу «лотоса» и замерла. Постепенно ум прояснился, остатки вчерашней паники окончательно рассеялись, и мысль заработала быстро и четко.
Сначала я отобрала все плохое: я не выполнила задание. Нахожусь за пределами юрисдикции российских органов правосудия. Конечно же, я сбегу, но район для меня незнакомый, можно и заплутать.
Потом я перебрала хорошее: жива, здорова, не запугана, дискета – со мной.
Хорошего получалось больше.
Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в халате и чалме. Он кивнул и пригласил меня выйти.
«Ну вот, – подумала я. – Развязка близится».
Он провел меня во дворик и жестом пригласил сесть на ковер.
Я подчинилась.
Он спросил меня о чем-то, скорее всего на фарси, и я непонимающе развела руками.
Немного помолчав, он повторил вопрос на каком-то тюркском языке, по-моему, узбекском.
– Я не понимаю, – сказала я.
– Вы говорите только на русском? – усмехнулся он, и я поняла, что он просто играет, наслаждается своим всевластием.
– Ну почему? – возразила я. – Знаю немецкий – в пределах вузовской программы, конечно.
– Кто вы?
– Юлия Сергеевна Максимова, врач-терапевт. Что меня ждет?
– Ничего страшного, – улыбнулся собеседник. – Работа – как и везде…
Он говорил по-русски свободно, абсолютно без акцента, как на родном, и оставлял впечатление вполне образованного человека.
– Пойдемте.
– Куда? – поднялась я.
– На ваше новое место жительства.
Он повернулся и пошел, но на полпути остановился и обернулся:
– И, кстати, не пытайтесь бежать. Некоторые пробовали, но это всегда кончается одинаково.
– Как? – поинтересовалась я.
– Посмотрите вон туда.
Я вгляделась туда, куда он указывал. За забором на шесте виднелся темный округлый предмет.
– Я не рабыня, запугать меня сложно.
– Вы так думаете, Юлия Сергеевна? – иронично выгнул бровь собеседник. – Или знаете это наверняка?
– Убеждена. Кстати, вас-то как звать?
– Хафиз. Но вряд ли вам понадобится мое имя. – Он подвел меня к дверному проему, закрытому занавесом, и указал на него рукой.
– Поживем – увидим! – сказала я и шагнула за плетеную занавеску.
Здесь моим глазам открылся еще один, крытый навесом двор. Только в самом его центре несколько квадратных метров не были покрыты, и именно оттуда во все уголки двора поступал солнечный свет. Слева от нас сидела группа женщин в темных балахонах.
Едва мы появились, одна из них встала и подошла. Это оказалась черная высохшая старуха. Хафиз что-то сказал ей, и старуха поклонилась, взяла меня за руку и повела за собой.
«Черт! – подумала я. – Как они уверены в своем праве решать чужую судьбу!»
Старуха подвела меня к группе и указала жестом на свободное место.
– Эй, – прищурилась я от переполнявших меня чувств. – А где у вас туалет?
Старуха сверкнула глазами и повторно указала мне на циновку.
– Послушайте, это – потом! – почти крикнула я. – Где туалет?! Что, мне и это языком жестов показывать?!
Меня не понимали.
Еще немного, и мне придется показывать модернизированный «на злобу дня» танец живота!
Она внимательно посмотрела мне в глаза и, видимо, все-таки поняв проблему, по-хозяйски взяла за руку и повела через двор, затем – по узкому лабиринту мимо забора и, наконец, подвела к сараю, указав на ворота рукой.
Я вырвала руку и метнулась внутрь. Здесь все стало ясно. В огромном сарае стояли только две лошади, но зато среди редких пучков соломы то здесь, то там во множестве виднелись «продукты переработки» человеческого организма. Это было круто.
Я присела и подумала, что, в сущности, так жили почти все поколения не только старухиных, но и моих предков; что такое «удобства» успела познать разве что моя бабушка… «Господи! – дошло до меня. – А как же мыло, зубная щетка, крем для рук?!» Теперь я знала, что такое «полный кошмар».
Старуха терпеливо ждала меня у выхода и, только я появилась, потащила меня обратно и снова подвела к циновке и указала мое место. Мыть руки здесь принято не было. Я села.
Передо мной тут же оказался грубый джутовый мешок. Старуха опрокинула его слева от меня и выгребла сухой черной кистью на расстеленную ткань горстку риса. Все стало понятно. Рис следовало сортировать: целый – отдельно, битый – отдельно. Мелкие белые камешки – отодвигать в отдельную кучку.
Мы сидели, как лепестки одного цветка, с общей кучкой мусора посередине. Но только эта кучка и была у нас общей. Я вгляделась: каждая женщина отделяла битый рис от целого и складывала в свои мешки. «Тут, наверное, еще и норма есть! – подумала я. – Выполнишь – поешь…»
Я начала перебирать свой мешок риса и думать. Убивать меня, по крайней мере сейчас, не собирались. Моя судьба могла измениться только в том случае, если возникнет подозрение, что я имею отношение к Аладдину. День езды на лошади равен полутора дням пешего хода, но здесь – больше. Если выйти ночью, к утру я буду где-то на полпути к городу. А к полудню моя отпиленная кривым ножом голова уже будет торчать на шесте… Меня это не устраивало. Я отметила, что охрана здесь либо вообще отсутствует, либо настолько дисциплинирована, что не позволяет себе даже полюбопытствовать, что за новый пленник появился в доме. До этих пор я не видела никого.
Старуха крикнула и ударила меня по рукам. Я подняла голову. Старая ведьма ткнула пальцами в уже отобранную мной кучку чистого непобитого риса и сунула мне под нос зернышко – оно было отщеплено с краю. Похоже, она успевала не только перебирать собственный мешок, но и следить за качеством работы остальных.
Я послушно закивала и с утроенным усердием ринулась просматривать уже перебранные кучки.
В полдень все, как по команде, поднялись и дружно переместились на другую циновку. «Обед!» – догадалась я. А есть хотелось невероятно.
Так оно и было. Из-за одной из плетеных занавесей появилась молодая женщина с закопченным казаном в руках; из-под крышки вырывался сытный тяжелый пар. Молодуха поставила казан на циновку, снова исчезла за занавесью и вынесла огромное глиняное блюдо и что-то типа узкого и длинного половника. Поставила блюдо рядом с казаном и аккуратно выложила оставшуюся в казане желтоватую кашу на блюдо. Мои «сотрудницы» сразу воодушевились и весело защебетали. Я их понимала. Пустой казан отнесли на кухню. Я прикинула: здесь нас было семеро женщин, и до нас дошла примерно половина казана. Мужская порция должна быть больше. Значит, перед нами повариха накормила от трех до пяти мужчин. Скорее всего четверых, – решила я.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?