Читать книгу "Перекрёстки судьбы. Сны и знамения. Он меня больше не любит"

Иду я проходными дворами, чтобы путь скостить. Да что-то ещё длиннее получается, даже забеспокоилась, что им конца нет, этим дворам. Наконец увидела свет в воротах – значит, на улицу выйду. Только улицы никакой нет, а свет множеством лучей исходит от прекрасного дворца. Никогда такого не видела, остановилась, рот раскрыв. Очень много золота и зеркал. Стою и любуюсь этим сиянием. Только есть в нём что-то тревожное. Ага, звук! Сперва еле-еле, потом въявь различаю потрескивание и тонкий-тонкий звон. И тут же понимаю, что внутри бушует пожар, только пока невидимый. Сразу захотелось убежать, но во сне понимаю, что достаточно просто чуть отойти и стать боком, тогда мне ничего не грозит. Так и сделала, и вскоре ка-аак жахнет! Огонь из всех окон, как будто внутрь плеснули керосину. Дворец стал медленно оседать и рухнул совсем беззвучно. В тот же миг такая меня тоска взяла, такая боль захлестнула, что я зарыдала в голос. Проснулась в слезах, с предчувствием неизбежной потери.

Через месяц снится мне другой сон. Опять я дворами иду, но уже знаю, что на улицу свою не попаду. Действительно, выхожу из ворот – предо мной стоит новый дворец. Но уже без золота и зеркал, в жёлтый цвет выкрашен. Гораздо скромнее первого. И погода хмурая, вот-вот дождь пойдёт. Слушаю: не горит ли дворец. Нет, все спокойно и тихо. Только я так подумала, как поднялся ветер, да такой силы! Это смерч, решила я, но в то же время знала, что меня он не коснётся. Надо только за угол спрятаться. Тут как будто воздушная волна накатила на дворец, подмяла его, развалила. Опять тоска на меня нашла, но не такая сильная, как в первый раз, просто очень жалко было такого красивого, добротного здания…

А спустя полгода поднимаюсь я к себе в квартиру с сумками и пакетами – с дачи возвращаюсь. Захожу в прихожую, гляжу, Катиных тапочек нет, а куртка висит: значит, дома дочка.

– Так у тебя дочка есть? А что же ты… – начала было Ольга-Оса, но вдруг спохватилась, умолкла, на остальных глядит с вопросом: как же так?

– Была у меня дочка, ей тогда всего-то пятнадцать лет исполнилось. Всем бы такую дочку! В магазин, бывало, придём, так не я её, а она меня от прилавков оттаскивает – пойдём, ничего мне не надо, дорого всё. Чтобы Катя одна что-то вкусное съела – и не думай. Пока пополам всё не разделит, ни к чему не прикоснётся. Мне уж приходилось врать, что аллергия у меня на апельсины – их тогда не достать было, – лишь бы она поела. Уборка, посуда, мусор – никаких напоминаний. Как придёт со школы – сразу за дела, а потом за уроки, и только затем гулять или в секцию. Спортом занималась, хоть здоровьем и слабовата, вечно простуды и ангины. Пропади они пропадом, эти ангины!

Ритка голову опустила, незаметно слезу рукой смахнула, вздохнула и продолжила:

– Захожу я, в квартире тишина, решила – спит дочка. В её комнату дверь закрыта, будить не стала. А тут звонит подружка, говорит, что весь день дозвониться не может. Я с трубкой иду в комнату Катюхи и на полдороге понимаю, что её уже нет. Открываю дверь, она лежит на своём диванчике, как будто спит, но я уже знаю, что это не сон. Подошла без всякой надежды, руку тронула – холодна как лёд. А возле рта небольшая лужица. Сердце во сне отказало, не проснулась моя дочурка. Сердце у Кати было с детства больное, но с возрастом вроде прошло, мы и думать забыли… Сейчас бы ей двадцать пять было… Я больше в той квартире жить не смогла, продала и перебралась сначала в Псков, а потом в Парады.

В тот же год, как умерла моя Катюша, буквально через три месяца умер отчим. Он, правда, болел долго, на дочкиных похоронах всё убивался, что не ей, а ему туда надо бы. Только ведь сначала был блестящий дворец, а добротный – уже за ним. Так что всему свой час…

Племянница моя Леночка, та чуть не каждую ночь Катьку видела, разговаривала с ней. Раньше они очень дружили, как родные сестры были. И Катюха моя будто понимает, что нет её в нашем мире больше. Говорит, что долго ей тут оставаться нельзя, а скоро совсем приходить перестанет. Я сама дочку во сне только раз и видела, сразу после того… Будто сшила я ей такое модное пальтишко, чёрное, как она любила. Она подошла, улыбается и говорит: «Какое красивое пальто получилось у тебя, мама. Ещё бы золотые пуговицы пришить». Проснулась я и думаю: не любила моя Катюха блестюлин на одежде, зачем ей пуговицы золотые? Потом мне батюшка в церкви растолковал. Без покаяния и причастия дочка умерла, вот и просит за неё молиться – «пуговок золотых нашить». Я так и делаю теперь, больше не снится и не просит. Успокоилась моя доченька…

Приворот

Последний слабый отсвет заката, наконец, совсем потух. И такая вдруг темень настала – если бы не костёр, просто ничего не видно. Как домой идти, непонятно. На небе ни звезды, лишь фонарь вдали возле крыльца сельсовета волчьим глазом еле светит.

Луна взошла. Только что её не было, и вдруг небо над неровными зубцами Задолжского леса высветлилось, остро проклюнулся ослепительно-яркий краешек серебряного диска, и вот уже идеально-круглая, полная луна целиком выкатилась, всё подымаясь и вырастая. Неправдоподобно громадная, она повисела минуту над щетиной леса, убедилась, что все её заметили, восхитились и поразились, и только тогда стала набирать скорость. Через какую-то четверть часа гигантский диск уменьшился до привычных размеров и довольно обыденно повис на положенном месте.

Все зашевелились, ноги разминая. Кто к кустам двинулся за малой нуждой, кто в костёр ветки и доски старые подкладывать, а Настя с Варей зашептались в сторонке. Варя хмурилась, головой мотая, а Настя ей что-то быстро говорила. Наконец, когда все снова к костру подтянулись и посудой загремели, Настасья произнесла, поглядывая на младшую сестру:

– А помнит кто Марью Николаевну из Загосок?

– Знахарку, что ли? – вскидывается Оса. – Которая рожу умела заговаривать?

– И рожу, и чирьи, и крапивницу. А ещё порчу снимать и отвороты делать.

– Это что ещё за отвороты? – вопрошает Инна, Надюшина дочь. Её только-только привёз на коляске с молодёжной тусовки Антон, шестнадцатилетний сын Ольги-Осы. Привёз и тут же отправился, посвистывая и подпрыгивая, домой спать.

– Ну, если приворот тебе был сделан, она могла помочь от него избавиться, – пояснила Настасья.

– Как это мне приворот могут сделать? – не на шутку встревожилась Инна.

– Да я к примеру сказала. А приворот так делают, что ты не захочешь, а полюбишь. И без этого человека глумная ходишь, а с ним – тоже радости мало. Не понимаешь, что ты в нём нашла.

– Это мне знакомо, – разворачивая коляску поближе к огню, отозвалась Инна. – Так, значит, мне приворот кто-то сделал? Кому бы я понадобилась, не знаю…

– А почему ты думаешь, что не понадобишься никому? – тут же возразила мама Надя. Она старалась поддерживать в дочке уверенность в её привлекательности, покупала ей модные обновки, безоговорочно принимала и одобряла всех друзей.

– Да кто захочет с инвалидом возиться? Если только Мишка. Так ему никаких приворотов не надо, достаточно позвонить.

С Мишкой Инна познакомилась в санатории, на реабилитации. Он такой же колясочник, но вполне самостоятельный: машину водит и на жизнь зарабатывает.

– Приворот не всегда действует на того, кому сделан. И не так, как замышлялся. – Настя глотнула чая из своей большой чашки с яркой розой на боку и продолжила: – Может, слыхали нашу семейную историю? Про то, как нас с Варькой сватали?

– Слыхали, как вы за одного мужика обе замуж собрались, – смело ответила Васечка.

А Надюша-миротворица поспешила тут же её бестактность загладить:

– Да нет же, он к вам по очереди сватался, ведь правда?

– По какой ещё очереди? – фыркнула Варвара.

– Давайте, я всё по порядку расскажу, как было. А то люди слухам верят и басни друг другу передают, – покосившись на Васечку, сказала Настасья. – Мы до сих пор не всё поняли, да ведь с колдовством всегда так.

– Я тогда на ферму первый год как заступила после учёбы – зоотехник меня к себе взял, чтобы опыта набралась. Варька школу заканчивала. А Кирилл тот приехал в Парады строить новый коровник, что в руинах сейчас стоит. Их бригада целая прибыла.

– Дык я помню, сама всем прописку делала, я ж тогда в сельсовете машинисткой работала, – встряла Ольга-Оса.

Настасья губами неодобрительно пожевала: мол, обойдусь без твоих воспоминаний, и чуть громче продолжила:

– Да-а, построили – приходи, кума, любоваться, – сколько лет служил. А потом, как всё распалось, почитай за пять лет из справной домины – одни развалины остались, стоило крышу разобрать. А тогда это была такая стро-о-ойка – своих рабочих не допустили, белорусы понадобились! Кирилл приехал с семьёй, так ему сразу полдома дали, остальные, холостые, жили вшестером в другой половине. Это сейчас по деревням дома через один пустые стоят, сгорело уж сколько! А тогда ни одной комнатки свободной не было, всюду народ копошился.

– Ты давай ближе к делу, – приструнила Нинка, – нам про сватовство интересно, а ты всё про наше время окаянное, будто мы не знаем.

– Ну вот, теперь сбили, – посетовала Настасья, – придётся сначала.

– Ты про то говорила, что он с семьёй приехал, – напомнила Надюша.

– Да какая там семья? Ведь эта Маринка с ребёнком – она ж чистая цыганка была! – подала голос Васечка.

– Ну, цыганка не цыганка, а штамп загса у них в паспортах стоял, сама видела, – веско возразила Оса. – Правда, мальчонка, Феденька, только в её паспорте был вписан. Может, и не его сын? Хотя похож, такой же чернявый.

– Тогда мы не сомневались, что это его сын, – продолжила Настасья. – Кирилл мужик справный был. Работал без выходных, водку не пил. Вообще вся бригада ладная подобралась: работяги, и не старые. Одно слово: женихи. Девки-то наши сразу смекнули, мимо той избы по вечерам так и шастали.

– Я из Пекариков почти каждый день ходила, – подхватила Васечка, – Гришу повидать. Такой светленький, молодой самый. Помнишь?

– Тот, что в цементном растворе часы свои утопил? – предположила Настасья.

– Не, часы профукал Паша-экскаваторщик, у него вечно что-нибудь, а Гриша мой тихий, старательный, в подсобниках был.

– Да дайте же про дело послушать! – рассердилась Нина. – И ты, Настя, не отвлекайся, рассказывай, как обещала, про ваши семейные дела.

– Ну, дела обычные. Бригада работает, девки на женихов нацелились, ну и я тоже, конечно, не отстаю. Ведь в деревне мужиков и тогда почитай не было. Старики одни да пьяницы, не то чтоб жизнь строить, даже время не с кем провести. Я женатых в расчёт не брала, их для меня как и не было. А бригадир ихний мне приглянулся, так он многим нравился. Сергей Иванович Удалов, я его про себя Серёжей звала, да сама первой боялась заговорить. А он на работе серьёзный, по сторонам не смотрит, а после – то на рыбалке, то в их общаге полки какие прилаживает. Ну и я за ним таскаюсь: на озеро – бельё полоскать, либо мимо избы мелькаю, вроде как по делам. Лишь по субботам в клубе в открытую подступала, белого танца ждала, чтоб пригласить. Думаю, надоела ему тогда своими приставаниями, только он крепился, «здрасте» при встрече – да и только. Потом уж выяснилось, что у него жена и двое малявок. Он из-за них на заработки в чужие края и подался.

Вот, значит, пластаюсь я за своим Серёженькой, без проку время трачу, но примечаю, что Кирилл на меня особливо посматривает. Но я – без внимания – женат!

– Так они все были женаты, я думаю, кроме моего малолетки. Просто Кирилла его цыганка не пустила одного, следом поволоклась, да всё равно он девкам куры строил.

– Ой, строил, Василиса! Дело прошлое, но ведь он нам с Варькой всю жизнь испортил, пустоцветками так и остались. Но как подумаю, что врозь бы мы с Варюхой по разным семьям жили, так вроде и «спасибо» ему сказать надо.

Настасья глянула на Варьку, а та на луну смотрит да звёзды считает. Нет, не самостоятельная, каждому понятно. Кивнула на неё Настасья со значением и рассказ свой продолжила:

– Так всю зиму и продолжалось: я по Сергею Иванычу сохну, Кирилл меня обхаживает. А тут весна, работы по хозяйству навалило: сев, корову в поле пасти, уборка к Пасхе. Родители у нас строгие были, спуску не давали. Так днём на работе сев, вечером дома сев, ни выходных тебе, ни отгулов. И всё ж весна своё брала. К ночи, бывало, парами по околицам гуляем, от людей прячемся. Я бы с Серёженькой пошла, а меня всё Кирюша караулит. Вроде случайно, а стали мы с ним слишком часто видеться. Я говорю: тебе от жены попадёт, если прознает, а он мне: плевать, пусть знает, всё равно от неё ухожу.

– Это они все так говорят, – со знанием дела встряла Ольга. – Мол, погоди маленько, будем вместе, с женой расстаюсь. А как получит от тебя, что хотел, да наскучит ему, разговор на детей переводит: жалко, мол, детишек, ради них придётся с женой дальше жить. Хорошо, если без довесочка вывернешься, а то можно и с прибытком остаться.

– Не, у нас до этого не дошло. Целоваться целовались, ну обнимет покрепче, а так я ничего такого не позволяла. Но как-то всё больше к нему привыкаю, про Сергея уже не думаю, тем более что жёнка к нему приезжала навестить. Это меня враз отвернуло, а Кирилл – вот он, рядом.

– Что-то я тебя не пойму, мать моя, – удивилась Ритка. – К Сергею женатому ты сразу охладела, а к Кириллу, что на глазах твоих семьёй живёт, почему-то привыкла. Что-то у тебя с принципами не то.

– Да какие там принципы! Весна, кровь кипит, мне уж двадцатник стукнул, мужик каждый вечер, почитай, меня в руках держит. Всё, думаю, пойду на приступ. Пусть решает: со мной сойтись или с цыганкой оставаться, но тогда уж никаких гулянок. Я девушка приличная, в любовницы не гожусь. Как ему это всё выложила, он враз посмурнел, попросил подождать месяцок, пока стройку закончат. Ладно, отвечаю, а пока – никаких свиданок-обниманок.

День, другой проходит, я вечерами дома сиднем сижу. Неделя минула. На десятый день он к нам заявился. Вроде к бате шёл инструмент какой-то просить. Слышу, на крыльце промеж собой гуторят, потом в избу зашли. Я под окнами мамкину клумбу полоть уселась, оттуда всё слышно. Сначала про какие-то свёрла неинтересное говорили, а потом вглубь отошли, не слыхать ничего. И вдруг батя как гаркнет: «Ну и как же они без тебя?». А Кирилл в ответ: «Как раньше. Ведь жили без меня когда-то». Батя давай шептать, а Кирилл ему во весь голос: «Я пробовал, но если нет у меня к ней ничего!».

Тут они вышли, а я тихонько дом обогнула и навстречу им – будто с улицы иду. Отец на меня не взглянул, сразу в дом вернулся, а Кирилл – ко мне. Мы на скамейку под сирень сели, он и говорит: «По-твоему вышло, Настюха, один я теперь». Я молчу, только платок в руках тереблю. А он опять: «Так пойдёшь за меня?». Я кивнула – и в дом. После опять долго не виделись, он уехал – сказали, отпуск взял, чтоб семью домой отвезти, вроде тёща сильно больна, уход нужен. Но я-то знаю, какая тёща. А потом он вернулся и в доме нашем уже к вечеру был. Я припозднилась на работе – там корова растелиться не могла, а ветеринар был с жеребятами занят, так я вызвалась помочь, нашу-то корову всегда в такую пору обихаживала.

Вхожу в избу – сидят за столом батя, мамка и Кирилл. Все трое хмурые, а батя злой как чёрт. Смотрит на меня – а вроде как сквозь меня, и таким страшным голосом: «Что, разлучница, удалось семью порушить? Радуйся, добилась». Встал из-за стола – и за дверь. Мать тихонько выть принялась, а Кирилл поднялся, руку ей на плечо положил и говорит: «Не беспокойтесь, мама, всё образуется». Мне – ни слова, ни взгляда, да и вон из избы.

Какая, думаю, ещё «мама»? Что тут вообще деется? А мать уж во весь голос завыла, мол, опозорила я их, теперь придётся грех свадьбой прикрыть, да не того они хотели, не о том мечтали… «Какой грех?» – кипячусь я, а сама уж смекать начала. «Ты ж брюхатая, – говорит мамка, – нагуляла от женатого, беды не миновать».

Тут уж я озлилась, дверью хлопнула, за ним погналась. Но его дома не застала, по деревне ношусь, к недостроенному коровнику сбегала. Всё за глаза ему высказала и вслух, небось, кричала, потому как встречные на меня таращились. Когда его окаянного встретила, вся выдохлась. Только и молвила: «Выкинь меня из головы, не пойду за тебя». И обратно домой, родителей увещевать. Те не враз поверили, что ничего у нас не было. Когда сказала, что замуж за него не собираюсь и гулять с ним не буду, помаленьку успокоились. И мне полегчало, будто тяжесть с души спала. Ведь, думаю, виновата я, не любила его, а обнадёжила. Он и семью бросил, и хитростью моих склонить хотел. «Не волнуйтесь, мама»… – это надо такое придумать!

– Ой, бедный, неужели ты его совсем прогнала? – взволновалась Надежда. – Неужели не простила?! Или мальчишку его пожалела?

– Да не его этот Федька, ясно же было сказано: «Как жили без меня, так и дальше пусть живут», – напомнила Инна матери.

– Если бы любила по-настоящему, дело другое. А так, да ещё через чужое горе, мне стало от всего тошно. Так что я старалась с ним не встретиться ненароком, – вздохнула Настасья.

От леса потянуло сыростью, ветерок холодными ручейками проникал за шиворот, оставляя на коже знобкие пупырышки. Все придвинулись ближе к костру – того и гляди галоши загорятся. Руки о чашки с чаем греют, а спиной чувствуют промозглое дыхание ночи, её холодные объятия. А, может, сама ночь, заряженная полнолунием, нашёптывает таинственные и чуть-чуть страшные истории, нагоняет своё марево, выхватывая то одну душу, то другую.

– Так что, что там дальше было? – очнулась от внезапного морока Ольга-Оса. – Приходил он свататься или нет?

– Свататься? С чего бы теперь? – поджала губы Настасья. – Он сам по себе, я сама по себе. Как будто ничего и не было. Стройку к осени закончили, председатель – Тимофеич тогда был – открытие устроил. Сперва перед коровником речи говорили, потом в клуб пошли, там артисты из района, столы накрыты, а к вечеру танцы. Я уж после речей домой было собралась, чтоб с Кириллом не столкнуться. Только председатель меня крепко под руку прихватил и рядом усадил. Ну, как ему перечить?

На концерте я с Иван Тимофеичем сидела, а как танцы начались – пошла домой. А навстречу – Кирилл. Вблизи-то я его не сразу признала, так он похудел и подурнел. Кудри чёрные сосульками, лицо бледное, как у покойника. Так-то издалека, на погляд, незаметно, а тут – лоб в лоб. Он по лицу моему сразу всё понял, губы скривил и говорит: «Вот так-то!». Голову опустил, стоит как вкопанный.

И до чего мне его жалко стало! Ведь не виноват он, что любит меня. Да, соврал родителям, но ведь от отчаяния, побоялся, что запретит мне отец с женатым встречаться. И я, дура, тогда его пожалела, с ним вместе вышла, а как за руку меня взял – не отняла. Мы вокруг деревни ходили, всё друг дружку уговаривали: жизнь, мол, не остановилась, всё впереди, надо выждать. Я чего-то на это «выждать» особо напирала – думала, со временем как-нибудь всё наладится. Бригада на следующий день уезжала, вроде даже не по домам, а на другую стройку. Пусть надеется, думаю, там видно будет. Коли не сможет забыть, вернётся за мной – судьба, значит.

Уже возле самой калитки он что-то снял со своей шеи и мне в руку суёт. Гляжу: серебряный медальон на цепочке. Возьми, просит, от меня на память. Я и взяла. Не могла ему отказать, больно уж жалок он был. Поцеловала его в щёку. Он писать обещал, а я ничего не обещала.

Тут Варвара полезла за пазуху и на ладошке всем что-то блестящее показывает. А Настасья и говорит:

– Вот-вот, он самый, этот медальон. Не дай бог потерять.

– Так чего он на Варьке? – удивилась Ольга-Оса. – Или он от тебя отнял, ей подарил?

– Это я подарила, – ответила Настя. – Домой я его принесла, разглядела. Две рыбки из серебра валетом лежат. Варьке показала, она говорит: знак зодиака – Рыбы. Её знак, она мамке подарочком на Восьмое марта родилась, ждали-то парня. Ну, говорю, раз твой – тебе и носить. Она обрадовалась, сразу и нацепила. Родителям сказала, что в песке у озера нашла, там часто туристы отдыхают.

Вскоре письмо получаю от Кирилла. Пишет, что любит, что снюсь я ему, ну и всё такое. Я решила: не буду отвечать, и письмо сожгла, чтоб родители не нашли. Живём дальше. Писем больше нет, видать, понял всё. Только стала я замечать, что Варвара моя на себя не похожая. Дурить начала: как школу закончила, учиться дальше не пожелала, на ферму дояркой пошла. Мы её ругаем, а она упёрлась: никуда не поеду, в деревне останусь. А как осень наступила, на ферме отбраковка началась: непокрытых коров на мясо, каждый день забой. У Варьки глаза на мокром месте. Эх, думаю, слабая девка, жалеет своих коров, надо её в птичник переводить. Ну, пошла она на птиц – та же картина, и чуть что – в слёзы. Мать решила, что возраст такой, нервы шалят.

А как-то раз искала я выкройку свою. В сундук залезла, стала журналы и газеты старые вытаскивать и наткнулась… Целая пачка писем, вижу – от Кирилла. И все вскрытые. Села читать – благо они подряд сложены – а письма-то мне! Пишет, как он меня любит и жить без меня не может, и что с собой сделает, если я его брошу. А ещё про свадьбу пишет: как и где справлять будем да сколько денег он уже накопил. Ну, думаю, совсем свихнулся – письма в никуда пишет, пока не прочла такие строки.

Настасья замолкла, припоминая, а Варвара за неё продолжила:

– «Ты пишешь, что жизнь в деревне тебе опостылела. Так я готов с тобой уехать в город. Только ткни точку на карте – я туда мигом завербуюсь, хорошие руки везде нужны».

– Ну, я и догадалась, в чем дело, – продолжила Настя. – Ведь она, паршивка, за меня отвечала на его письма. А потом одумалась и забоялась, что обман выплывет. Не знаю с чего, но не захотела я перед Варькой раскрываться. А почтарке нашей, Машке, строго-настрого велела все мои письма на почте оставлять, я сама их забирать буду. Мол, батьки боюсь. И с тех пор пошло: я раз в неделю на почту хожу, там письмо обязательно лежит. Читаю и понимаю, что Варька ему писать продолжает, но с упрёками, почему от него ответа нет. Ей невдомёк, что все его ответы у меня. Уж он стал приписывать на конверте: «Настасье Михайловне Барковой (лично в руки)». Ну, они лично в мои руки и приходят. А то весь конверт с оборота крестиками исчиркал, «Не вскрывать!!!» написал и даже череп с костями нарисовал. Прям, как мальчишка! В последнем письме сообщил, что в выходные приедет: пропавшие письма на почте искать, а главное – свататься.

Тут уж дело серьёзное, решила я Варьке всё рассказать. Та побледнела, того гляди повалится. А я смеюсь. Что, говорю, делать будем? Ведь он ко мне свататься приедет, а не к тебе. Она лишь слезами заливается. Гляжу на неё и понимаю, что влюбилась она в этого дурня. Мне-то он не нужен, а ей, видать, по сердцу пришёлся. Тогда я ей говорю: «Не реви. Приедет он – примем как положено. Родителям скажу загодя, что боюсь ему отказать, как бы чего над собой не сделал – можно и письма показать. Будем мы с ним как помолвлены, а после, когда уедет, поступай как хочешь. Или молчи, или винись перед ним за обман. Только уж без меня!». Варька вроде соглашалась, но слёзы точила. С мамкой я поговорила, та сперва осерчала, что всё у нас продолжается, потом всплакнула, с отцом поговорить обещала.

– Ой, девки, – прошептала Надюша, – как вы всех запутали… Сами-то, сами как? Не запутались? Не может быть, Настасья, чтобы после таких писем ты к нему не прониклась.

– Ещё как прониклась! По вине этой соплюхи мужик понадумал всего. Прикидывала, как с ним вести-то себя. Ведь после Варькиных писем – я их не видала, но по его ответам поняла, что признаний много было всяких, – так просто не отошьёшь. Руки распускать я, конечно, не позволю. Да ладно, думаю, всего-то пару дней выдержать, а там ему на работу. Мамка разрешила его на ночь в зале устроить, а нам с Варькой велела на крюк закрываться, чтоб чего не вышло.

В день приезда я медальон – «женихов» подарок – на себя нацепила, и мы ждать принялись. Если поехал на Бежаницком автобусе, то к двум часам должен быть на большаке, а вскоре и к нам заявиться. Но вот уж полтретьего, три, четыре – нет Кирилла. Решили, что приедет на вечернем, за дела принялись. И что замечаю: чем дольше ждём, тем Варька спокойнее. Слёзы лить и шмыгать носом перестала, к окнам не липнет, на улицу не суётся. Знай, на пяльцах вышивает – она одно время увлеклась, да с этими письмами всё пустила побоку. А как и с вечерним автобусом он не приехал – Варька аж развеселилась! Ходит по горнице с веником, песни напевает.

Но что совсем странно – сама-то я забеспокоилась не на шутку. Что с ним стряслось, думаю, чего не приехал? А вдруг в дороге что случилось, а вдруг свататься передумал? Сама себя одёрну: да какое мне дело до него, ещё лучше, коль не приедет. Только напрасны эти уговоры: всё он из головы не выходит. К ночи такая тоска навалилась, улеглась и в подушку реву. Что это, думаю, что со мной? Разве люблю я его? Не, нисколько. Так отчего тогда слёзы, отчего так тошно?

Утром – верите или нет – нас с Варькой как подменили. Я хожу-шатаюсь, глаза проплакала, из рук всё валится. Будто я больная, будто горе у меня какое. И все мысли про него, про Кирюшу, письма его вспоминаю, будто они мне писались, а не в ответ на Варькины. Сестрица же спокойная, весёлая, ещё мне со смехом да при родителях: ну что, жених-то не торопится, чтоб ему заблудиться!

Суббота прошла – его нет, в воскресенье я уж места себе не найду. Понимаю, что люблю я Кирилла и любила всегда. И жизни мне без него нет, на край света за ним пойду, только б явился. И обману никакого – ко мне жених едет свататься! Про Варьку и думать забыла, и она не поминает. Только надо мной знай посмеивается. Ждала я, ждала и не удержалась, к автобусу пошла. Прикинулась, будто по делу к Файке, что тогда на краю деревни жила, а сама прямиком на большак. Что со мной было, пока я на дороге ждала и гул моторов ловила, не описать! Стою, застыв, в сторону Бежаниц гляжу не отрываясь, а слёзы так рекой и льются. Весь плат закостенел – ещё морозы были. Автобус приехал, из него мальчонка с портфелем выскочил – и всё. Я в автобус влезла, кричу: «Кирилл, Кирилл!». Водитель замер, пассажиры глядят с испугом, а я шарю глазами по сиденьям – вдруг заснул и проехал. Хорошо, мои не видели!

– Я тебя видела, – вдруг тихо произнесла Варвара. – Я возле остановки стояла, со стороны деревни, ты туда и не смотрела.

– Так зачем ты… Следила за мной, что ли?

– Я ж видела, что с тобой делается, – смутилась Варвара. – Сама недавно такой была. Поначалу обрадовалась, что у меня всё прошло, а потом, как ты ночь проплакала, до меня дошло: наваждение это, а никакая не любовь.

– Так я тоже вскоре всё поняла, только сделать с собой ничего не могла. Успокоилась чуток после его письма, это в понедельник было. Писал Кирилл, что не получилось у него приехать, работы много, зато через неделю возьмёт отгулы и на целую неделю заявится. Читаю я его письмо, целую и плачу. Перечитала три раза и вдруг что-то меня кольнуло. Пишет он: «Не потеряла ли ты мой подарок?». Глянула в прошлые письма, а там нет-нет да мелькнёт: «Носишь ли, моя голубка, медальон, который я подарил на прощанье?», и ещё: «Только прошу, не снимай медальона, пусть он тебе обо мне напоминает день и ночь».

– «Пусть мой подарок – рыбка серебристая – будет нашим обручальным талисманом», – эхом отозвалась Варвара.

Тут все словно застыли, зябко стало, неуютно. Холодом от кустов повеяло, будто ни лето, ни костёр не справлялись с промозглым этим дыханием нездешнего мира. Да ещё луна в щель облаков пронзительным оком сверху глядит, таким человеческим, со слезой.