Читать книгу "Перекрёстки судьбы. Сны и знамения. Он меня больше не любит"

Все разом повставали, задвигались. Поближе к костру жмутся, кружки подставляют за горячим чаем. На сестёр стараются не смотреть, особенно на Варвару, на которой тот медальон надет.

– Так он заколдовал свой подарочек, что ли? – наконец осмелела Ольга-Оса. Она вообще не могла долго оставаться в неведении, чем бы добытые знания ей ни грозили.

– Медальон, конечно, был порченый, – авторитетно заявила Нина. – Либо сам Кирилл это сделал, либо заказал. Помощники найдутся, стоит захотеть. Его цыганка могла устроить, у них это у всех в крови.

– Да зачем же ей собственному мужу помогать и свою соперницу к нему привораживать? – возразила Ритка.

– Так она могла его, Кирилла, к себе присушивать через медальон, а тот, не ведая, просто любимой его подарил, – предположила Нинка.

– Не, зачем бы женин подарок передаривать? Такого быть не может, – не согласилась Оса.

– А это и не жены был подарок вовсе. Мы потом всё узнали, а кое-что и раньше, когда у Марьи Николаевны в Загосках побывали, – продолжила Настасья.

– На другой же день после письма мы мамке всё выложили. Рассказали как есть. Она только руками на нас замахала, потом к божнице – и ну креститься, «Отче наш» читать да «Богородицу». И нам велела за ней повторять. Мы-то молитв не знали, нас школа воспитала, отец партийный, какие молитвы… Мамка за всех нас каждое воскресенье молилась, к отцу Никодиму в Стехно ходила.

А тут набрала маманя целую сумку припасов: сахара, масла постного, соли, макарон и банку молока, с соседом дядькой Прохором договорилась, тот Вострика запряг, и поехали мы в Загоски. Туда по зимнику вёрст шесть, но уж оттепель пошла, пришлось в обход по шоссейке двадцать километров трястись, да пешком ещё шли, где коню не проехать было.

– Загоски ведь нынче пустые стоят? – спросила Васечка.

– Так уже годов шесть, как Марья Николаевна померла, никто там не живёт. Прошлое лето мы с Варварой ходили её избу прибрать – мы каждый год ходим, приглядываем, ключик нам был показан одним из её сынков. Так прямо подивились. Многие крыши снегом обрушило, стекла на верандах повыбиты, во все дома были влезши, вытащили, что ценного есть. А домик Марьи Николаевны целёхонек стоит, как игрушка. Мебель, посуда, иконы в углах – всё на месте, ничего не тронуто. Мы, как всегда, подмели, прибрались, на иконки помолились да в обратный путь. А этим летом ещё и не были. Пойдём, что ли, Варька, после службы в воскресенье сходим? – развернулась Настасья к сестре.

– Отчего же не сходить, сходим, – задумчиво так Варвара отвечает, а сама рукой медальончик поверх блузы прижимает.

– Ой, что б с нами было, если бы не Марья Николаевна, царство ей небесное! – с жаром произнесла Настасья. – Ведь пропали б уже, не сидели тут с вами. Да скольких людей она спасла, не счесть. Ей ведь уж под восемьдесят было, когда она померла.

– Больше! – вмешалась Ольга-Оса. – Я её паспорт видала, когда была в избирательной комиссии. К старикам да в дальние деревни мы с урной для голосования ездили. Уж лет десять прошло, у нас тогда сельсовет из Стехно в Парады перевели, потому запомнилось. Она ещё свой паспорт никак найти не могла. Витька, что шоферил, говорит: «Да ладно, баба Маня, мы и так тебя знаем», – а я ведь не могу без паспорта голос принять. Нашла она свою книжечку где-то на печке, так я пролистнула и подглядела. Она четвёртого года, местная.

– Как это – четвёртого? Так ей, значит, девяносто шесть стукнуло, – удивилась Настасья. – А мы думали, чуть за семьдесят. Крепкая она была, пешком в церковь ходила, а ведь десять вёрст ходу.

– Ей тогда уж больше девяноста было, я ещё так удивилась, потом Витьке сказала, он не поверил. И ведь знаете, она нас обдурила-таки! Так глаза отвела, что мы ей забыли листки эти, бюллетени подать. Подпись с неё взяли, что получено, да так и уехали. Очухались только возле конторы. Друг на друга смотрим, ничего не понимаем. Отлично помню, что листки в руке держала приготовленными – их две штуки было: в местные и областные Советы, – а куда они потом делись, ни я, ни Витька не помним. И чтобы она писала в них, тоже не помним. Хорошо, когда в сельсовете считали, поздно вечером уже, напились все изрядно с голодухи и с устатку и не стали сличать, а то бы нам было на орехи!

– С неё станется. Она и в храме, бывало, от подарков уходила, что ей в благодарность несли, – с усмешкой произнесла Настасья. – Вроде и отдали, а вышли из церкви – вот она, коробка конфет, в пакете так и лежит. В воскресенье и праздники её в храме завсегда застанешь, это все знали. Так в церкви и померла, на своём стульчике сидючи. У неё свой стул возле печки, у самого входа стоял, а под ним половичок круглый такой, из тряпочек вязаный. Бывало, темень ещё зимой, мороз, печник церковный только затоплять пришёл, а она уж сидит, в три платка укутана, шепчет что-то. И в церкви ни к кому, кроме отца Никодима, не признавалась, будто нас и нету. Мы, конечно, всегда здоровались, а она насквозь глядит и шепчет, шепчет…

Как мы в первый раз приехали, к ней уже народ стоял, ожидая. Кто в сенях, кто на кухне, кто в тракторе своём сидит. Больше двух часов ждали, пока очередь подошла. Мы, как вошли, у двери валенки скинули, сумку с припасами к окошку поставили, стоим, ждём. Потому как в горницу без неё входить было нельзя. Слышим, что бормочет она, молится, значит. Наконец вышла и на меня сразу уставилась, смотрит, не мигая. «Пойдём, – говорит, – дочуша, со мной». Мамка было следом сунулась, с разговорами полезла, но Марья Николаевна только бровями повела – мать сразу назад.

– А я к ней как-то с Инной ходила, после операции она долго встать не могла. Так меня Марья Николаевна не выгнала, – возразила Надюша и на дочку испуганно посмотрела: не напрасно ли про неё разговор завела.

– Так мы с тобой, как один человек, – весело ответила Инна и мамкину ладонь к щеке прижала. А Настя продолжила:

– Как в горницу зашли, Марья Николаевна меня в старое кресло усадила, куда всех сажает, а сама сзади встала и молитву шептать начала. Я не оборачиваюсь, но чую – крестит она меня, а потом стала по плечам с силой гладить, будто счищает что. И руки отряхивает. Вдруг рвота на неё напала: стряхнёт руки – и к ведру под раковиной. Потом опять гладит, стряхивает и рвать бежит. А мне: «Кто ж тебя так, дочуша? Кому ты дорогу перешла? Чем ты виноватая?».

Я будто онемела, только чувствую, как с плеч груз спадает. Так мне легко вдруг стало, и всё-то я поняла: что не люблю Кирилла нисколечко, что не цыганкой и не Кириллом медальон помечен, только кем и для чего – неясно. Тут же хотела стащить его с себя и выбросить. Только Марья Николаевна запретила мне это делать. Велела снять и у неё покуда оставить.

И такая больная она сделалась: стоит в дверях, нас провожая, а сама еле на ногах держится. Больше никого в тот день она не принимала. Легла и под образами два дня и две ночи пролежала. То ли спала, то ли в забытьи была. Сосед её, Володька, которого она с того света вытащила, ходил к ней по нескольку раз на дню. Так он говорил, что вроде спит Марья Николаевна, но глаза не прикрыты, щёлками блестящими к иконам повёрнуты, и губами шевелит. А как он подходит – тихо, ни звука. И ещё он в руках её какую-то блестящую вещицу заприметил, вроде как на цепке. А на третий день с утра пришёл – суббота была, он точно помнит, – а она по избе снуёт, и печь затоплена, и суп на плите кипит, и ранний посетитель уже у неё в горнице сидит.

В воскресенье она в церкви была, нас мать тоже повела, потому как праздник какой-то был. Вот после службы мы к ней подошли, а она, на нас не глядя, медальончик тот с цепочкой из-за пазухи достала и Варьке в руку вложила. «Носи, – тихонько прошептала, – только тебе можно. И упаси Господь потерять. Беда будет». Варька сперва будто забоялась, а потом ничего. Надела, и пошли мы как ни в чем не бывало.

– Да я не забоялась, – чуть слышно промолвила Варвара, – просто надеялась, что не мне этот крест достанется. А вышло, что мне.

– Ничего не понимаю, – возмутилась Нинка. – Зачем понадобилось порченую вещь в дом опять возвращать, да ещё на Варьку надевать? Неужели Марья Николаевна не могла тот поганый медальон куда-нибудь занести или закопать, чтобы никому зла больше не было?

– Мы не думали, а делали, как она сказала. Молва о старухе шла хорошая, как ей было не верить? А потом, когда с Кириллом встретились, многое сами поняли, – отвечала Настасья, доливая себе в цветастую чашку белого кипятка.

– Ах, он приехал-таки? – встрепенулась Ольга-Оса. Ей чудеса с медальоном казались бабьими выдумками, они должны были иметь логичное толкование. Две бабы мужика не поделили – вот объяснение и слезам, и Варькиным письмам. А что Марью Николаевну рвало – так поела чего-нибудь или давление подскочило. Оса, конечно, вслух ничего не сказала, побоялась, что рассердит Настасью и не узнает продолжения.

– Прибыл, куда ему деваться, – ответила Настя. – Да так ловко подстатилось, что застал всех дома, когда уже спать хотели ложиться. Только батя ушёл на ночное дежурство. Мамка без бати не такая строгая. Самовар затухший раздула, горшок кислых щей из печи ухватом вытянула, хлеб нарезала и к себе ушла, постелив гостю в горнице. Мы с Варькой вежливо так про дорогу спрашиваем да про работу. Только маманя за дверь – Кирилл тут же меня схватил за руку и к себе прижал, а сам на Варьку глазами кажет: мол, отправь её спать. А у меня – верите или нет? – на душе покой, как будто друг детства приехал или родственник дальний. Про Варьку и говорить нечего: зевает и носом клюёт. Потом нам «спокойной ночи» – и в спальню пошла.

– Ты ещё скажи, что промеж вас ничего так и не было, – язвительно и вызывающе пропела Васечка. Вот ведь только что дремала, к заборчику привалясь, слюни пускала. Так нет же, проснулась на самом интересном месте и сразу нападать.

– А сейчас расскажу, а вы сами решайте, было или не было, – беззлобно ответила Настасья, а Варвара куда-то в самую темень отошла.

– Как Варька в спальню ушла, Кирилл меня ну обнимать и целовать. И к кровати всё норовит поближе. А я слов не найду, только локти выставляю да морду ворочу. Он и с той, и с другой стороны подъедет – как на противотанковые ежи натыкается. Вижу, досада его берёт, с силой начал подступать, хваткой железной заворачивает и коленкой к дивану теснит. И тут я слова вспомнила, развернулась, по мордасам влепила и давай его стыдить: что я девушка честная, до брака чтоб и не думал, а не устраивает – так скатертью дорога. Он поостыл разом, только скулит, что я к нему переменилась, а он так скучал, так надеялся. И нечего, говорит, было тогда ему в письмах обещать. «Что обещать?» – спрашиваю. А он меня опять схватил и целовать. Я из его рук вырвалась, да к двери. «Спокойной ночи, – говорю, – и чтоб без глупостей».

Не помню, как и заснула. Одно меня удивило: хотела я дверь нашей спальни на крюк закрыть, гляжу, а пробой на полу валяется, так сразу не починить. Ладно, думаю, ничего, авось не заявится. А если осмелится – получит отпор, нас же двое в спальне: одна закричит, другая проснётся. И вроде я уже кемарить начала, слышу – скрип. Ага, думаю, осмелился, значит. Жду, что к кровати сейчас подойдёт, уж приготовилась орать. Только никто не идёт. Чую – здесь он, здесь: половицы скрипят, одежда шуршит, вроде и шёпот. Так ведь он не знает, где моя кровать, соображаю я, небось, пошёл к Варьке, сейчас она шум подымет. Но нет никакого шума, а Варькина кровать чуть скрипнула, как будто на неё осторожно легли. И – тишина.

Не знаю, сколько времени прошло: полчаса или больше. И будто слышу я, как зашептались на той кровати, вроде даже целуются, и дышат неровно, и кровать скрипит сильнее. Ну, думаю, видать, Варьке он всё же нужен, пусть своим счастьем насладится. Подушкой ухо закрыла и заснула вскоре, только удивилась чуток: как быстро-то он перекинулся с меня на неё! А ведь они ни разу, считай, и не были вместе. Только письма писали, и то она – ему, а он-то – мне!

Утром просыпаюсь – в спальне никого. Ага, думаю, сегодня выходной, Варька скотину прибирает. Что ж, скоро замуж, пусть хозяйство ведёт. Лежу и думаю, как бате всё разъяснить. Мамка-то нашу беду знает, поймёт, ведь Марья Николаевна сама на Варвару медальон надела и снимать не велела. Чего же ждать тогда, коли он такой приворотный?

Захожу в горницу – сидят все за столом: мамка, батя с ночи, Варька и гость наш дорогой, зятёк будущий. Чай пьют, блины стопочкой посреди стола, варенья всякие, сметана. А молодые что же? Скушные сидят, друг на друга и не взглянут. Варвара в книжку уткнулась, Кирилл кисло так улыбается, батя сонно в рот блины закладывает, а мамка возьми и спроси: «Ну что, как здоровье-то?». А чего мне, отвечаю, про здоровье думать, коли я не больная. Мамка удивилась, Варвара глазами хлопает, а Кирилл говорит: «Как это – не больны? Вы ж ночью горели вся. Варвара Михайловна даже меня будили, чтобы помочь ей вас с пола поднять, вы упали ночью». Он меня при родителях уважительно по имени-отчеству и на «вы» называл, а тут и Варьку, девчонку, так же величать принялся.

Ничего себе, думаю, какие басни рассказывает. И вдруг замечаю свежий синяк на коленке и ссадину на локте. Тут я на стул плюхнулась, гляжу на них и не понимаю. Что ж, выходит, ничего и не было промеж них ночью, а мне всё причудилось? Ну да, жар у меня был и видения всякие от жара. Я и успокоилась.

Кирилл меня на улицу тянет прогуляться. Мамка баню топить взялась, Варька с пяльцами к окну, крестики считает. Пошли мы с Кириллом к озеру. Я думала, он опять про своё: свадьбу да семейную жизнь, а он молчит. Так и идём молча, до озера дошли, и я не вытерпела. Что ж, говорю, пойдёшь на почту, про письма узнавать? Да что там, говорит, узнавать, Варвара мне рассказала. И усмехнулся, а потом вдруг заявляет: «Мне всё равно в вашу семью дорога. Не к тебе, так к Варе буду свататься».

Тут уж я разозлилась. Ничего себе женишок! Ему всё равно, к кому свататься! Лишь бы в дом попасть! Да Варька за тебя и не пойдёт, говорю, это всё напущено было, а теперь прошло. А он так серьёзно и вроде как печально: не прошло, говорит, для меня не прошло. Я ему: что не прошло? Ты думаешь, что говоришь?! Ты ж меня любил, а теперь тебе всё равно, на ком жениться? Нет, отвечает, не всё равно, и люблю я тебя по-прежнему, и жениться на тебе хочу. Но, если откажешь, буду Варю уговаривать.

До того он меня достал, что я ему дулю сложила и в нос сунула: вот тебе Варя, понюхай! А он – хоть бы что, дулю поцеловал и меня к себе как прижмёт! Я начала было вырываться, а он мне в ухо тихонько: знаю, всё знаю, и про медальон знаю, и про Марью Николаевну. Варька, что ли, сказала? – спрашиваю. Он кивнул и отпустил меня, а сам – к мосткам.

Озеро почти растаяло, только у берегов да вдоль мостков лёд стоит, серый весь от воды. Так он до конца мостков дошёл – а там глубина метра два – встал на этот намокший лёд и стоит, будто судьбу испытывает: провалится или нет. Стоит и молчит, и я молчу, дожидаюсь, пока он со льда того уйдёт. Постоял он так и вроде успокоился, на мостки вернулся, и мы с ним назад пошли. Я за готовку принялась, а Кирилл к Варьке подсел, и тихонько они зашептались. Варька с вышивкой, он рядом. Гляжу, к её шее потянулся рукой, она из ворота медальончик достала, расстегнула и ему подала. Ну, думаю, и хорошо. Заберёт сейчас свой подарочек непутный и завтра восвояси отправится.

К вечеру мы в баню пошли: батю с гостем вперёд отправили, сами с мамкой во вторую очередь. Потом за стол сели, отец самогонки нацедил, нам вина домашнего с погреба принёс. Но мы больше квасом отпиваемся, сидим после баньки сомлевшие. Отец наш вообще-то непьющий был, но после бани любил стопку-другую пропустить. Подвыпил он – и на Кирилла: зачем, мол, пожаловал, признавайся. Если честью свататься, тогда другое, мол, дело, а ежели что недоброе задумал, то выбрось из головы да отправляйся, откуда пришёл. Мать было его одёрнула, так он вскипятился: вы что, кричит, за моей спиной шуры-муры разводите, не бывать тому! Тут Кирилл его успокоил: приехал, мол, свататься к вашей дочери и прошу её руки. Тогда, говорит батя, другое дело, тогда всё по-честному. Настасья у меня девка хорошая, да ты и сам, мол, знаешь её.

А мать возьми и скажи: рано им жениться, пусть ещё приглядятся, чувства проверят. Чего, говорит батя, приглядываться, когда он у нас вторую ночь ночует. Вся деревня об том знает, так что решать сразу надо. Или ты ещё не выбрал, на какой жениться? Это батя так пошутил, а Кирилл ему серьёзно: какая пойдёт за меня, ту и возьму. Батяня чуть вилку не проглотил. Как это, говорит, какая пойдёт? Тебе что, всё равно, на ком жениться? А Кирилл ему с почтением: к которой скажете, к той и посватаюсь.

Тут батя к нам: что, мол, происходит, кто замуж-то собирается? А мы ему: не собираемся, батя, мы замуж, пока дома поживём. Ну, отец опять на дыбы: озоровать, мол, не позволю. Мать миром всё разрешила: утро вечера мудренее, надо спать идти. Ну, пошли мы к себе. Гляжу, пробой уже вставлен – батя постарался.

– А правда, Варька, зачем ты ему всё рассказала? Чего Марью Николаевну не послушала? Ведь она тебе не зря сказала: носи, береги, а то беда будет, – загоревала Ритка.

– Так пристал же, что, мол, случилось с Настей, да чего мы такие все странные, пришлось сказать, – проговорила Варвара тоненьким голосом, держа руку на груди. Она появилась из ночной тьмы, подошла поближе к костру, к чаю потянулась.

– А про медальон он что-нибудь рассказал? – поинтересовалась Нинка.

– Медальон этот особый. Его Кириллу тётка отдала со словами: «Подаришь своей избраннице». Она его из Германии привезла, они с мужем часто по заграницам ездили. Кирилл ведь тоже по знаку – Рыба, вот тётка и купила сувенир племяннику в лавке у старого араба. Эти знаки как раз в моду входили. Продавец ей что-то рассказывал, объяснял, но она языки не знала, только одно слово разобрала: Liebe – любовь, значит.

– Вон откуда ниточка тянется, – ужаснулась Людочка-миротворица, – немцы, арабы… А мы тут в Парадах расхлёбывай!

– Ни при чём ваши Парады, мы ведь запорошинские, – возразила Настасья.

– Какая разница, – перебила несущественный спор Ритка, – да хоть бы и стехновские! Марье Николаевне-то рассказали про это?

– Она, видать, знала, – откликнулась Настасья, – не доподлинно, но про тётку с её подарком ей было известно.

– Ещё сказала, что целый род из-за этого медальона пропал, – добавила Варя. – Но это она уж на другой день нам сказала, когда Кирилла в больницу отвезли.

– Ночью его прихватило, – подхватила Настасья. – Хорошо, я встала и на двор пошла. Сквозь горницу прохожу, вижу – нет его в постели. Ну, думаю, курить вышел или по другой надобности. Не, нигде не видать. А как шла со двора, месяц фонарём меж тучами засветил. Гляжу, у калитки что-то тёмное валяется. Подходить боюсь, мамку подняла, та батю разбудила. А там Кирилл лежит свернувшись, будто живот ему скрутило. Потрогали – тёплый, только хрипит и без памяти. Скорую вызвали от соседей, у нас-то телефон года два как всего. Хорошо, врачи быстро приехали, забрали его и в Псков повезли.

Мы в тот же день поехали к Марье Николаевне. Только подъехали, видим – опять народу тьма. И вдруг она к нам на крыльцо сама выходит и спрашивает: «Где он? Я ж велела тебе его носить, не снимая». Варька в слёзы: отдала, мол, Кириллу, он сам попросил. Только плакать некогда, надо мужика спасать.

Поехали мы в Псков, благо попутка шла, прямо до больницы довезли. Приходим, а больной, говорят, в реанимации, туда не пускают. Но Варька нашлась. А медальона у него на себе не было, спрашивает. На них ничего нет, отвечают, только крестики можно. Нас на склад послали. Там, в пакетике, нашли тех рыбок и нам отдали под расписку. Варька скорее медальон на себя надела, и мы домой отправились.

– А на другой день Кирилла в палату перевели, и по телефону сказали, что состояние стабильное. Марья Николаевна нам тогда призналась, что не смогла снять порчу полностью, потому как медальон был у разных людей и уж очень давно заколдован. Но велела Варьке носить его, не снимая ни при каком случае, иначе с Кириллом будет беда.

– Я бы не стала так мучиться, – возмутилась Васечка. – Пусть бы шёл к своей тётке да назад ей подарок возвращал.

– Была такая мыслишка. Да его тётка к тому времени помереть успела, – ответила Настасья. – А грех на душу брать негоже, человека обрекать, зная, что спасти можешь, тем паче не чужого. Ну, уж Варька берегла медальон! Однажды цепка порвалась, она чуть не потеряла рыбок. Хорошо, девчонки у клуба нашли, вернули. Уж потом узнали, что в тот день Кирилл ногу сломал, да не просто, а сразу в трёх местах, перелом долго не срастался. После мы ещё пуще стали медальон тот поганый беречь: кроме цепочки, его шнур капроновый держит. Теперь надёжно.

– А чего замуж не вышли? – влезла бестактная Ольга-Оса. – Ну, пусть в округе никого не нашли, а в райцентре либо в Пскове есть мужики подходящие. Я вот, хоть и с ребёнком, а Славку встретила, и живём себе.

– Сперва разговоры пошли, мол, он с нами обеими жил, вот никто к нам и не сватался, – спокойно ответила Настасья. – А потом перестройка эта, мужиков так и повалило, как подкошенных: кто спиртом опился, кто в город подался работу искать. Да и куда нам замуж, когда всё думаем о том медальоне. Кто знает, чего от него ждать-то? Особенно после смерти Марьи Николаевны: ведь теперь случись что – и помочь некому.

– Взяли бы Кирилла к себе, пусть бы жил с вами, хоть по-братски. И ему спокойнее, и вам помощь – всё же мужик в доме, – высказалась практичная Ритка.

– Пока мать с отцом живы были, о том и речи быть не могло, – ответила Настасья. – Кирилл тогда из больницы сразу к себе поехал. Правда, потом несколько раз в Парады наезжал, придёт в гости и давай клинья подбивать: то меня в сторонку отзовёт, то Варьке на ухо шепчет. Нам казалось, что он каждой одно и то же говорит, потому веры ему никакой. Потом он стал приезжать всё реже и года три как совсем пропал. Говорят, опять сошёлся с той цыганкой. Иногда звонит, ежели заболеет или неприятности какие. Спрашивает: как дела? Мы уж знаем, о чем он: как там его рыбки поживают, на месте ли? Так и вспоминаем ту сказку про Кощея, чья смерть – на конце иглы, которая в яйце, яйцо – в утке, утка – в зайце…

Последние слова Настасья произнесла чуть не шёпотом. Оцепенение вдруг на неё напало, будто сном сморило. Да и остальные примолкли, задумались. Предутренний тряский озноб овладел всеми. Луна ушла в облака, и, если бы не свет костра, всё потонуло бы во мраке. Но постепенно восток неба начал алеть, и одновременно от земли стал подниматься кисельный занавес тумана. Тут все встрепенулись, решили отправляться по домам. Погасили костёр, посуду сполоснули, прибрали и на большак подались.

Ещё издалека услыхали нарастающий треск, а вскоре из тумана выскочил мотоциклист, оказавшийся мужем Васечки. Он всю ночь не мог заснуть, а под утро встревожился и отправился на поиски, благо имел чёткое представление, куда и с кем пошла его супружница. Васечка привычно уселась сзади, уцепившись за мужнин ремень, в коляску забралась Ольга-Оса, которой было по пути, и вмиг они скрылись, махая на прощание руками. Остальные двинулись следом, переговариваясь глухими утренними голосами. Ничего не было видно уже на расстоянии вытянутой руки.

Если бы в ту пору кто-нибудь посторонний оказался поблизости, то немало бы удивился метаморфозам тумана. Первые лучи невидимого пока солнца растворили его пелену, и только над лентой дороги он висел тряским белёсым киселём, в котором, будто в замедленной съёмке, плыли отдельные фрагменты человеческих фигур. То рука мелькнёт, то платок цветастый, то ноги на приступочке коляски. В то время как над окрестными лугами утренний воздух был совсем прозрачным. Странное поведение тумана посторонний путник, скорее всего, объяснил бы себе неким физическим законом, либо свойствами асфальтового покрытия. Ну, в общем, объяснил бы как-нибудь, вполне здраво и буднично.

Иногда туманную пелену разбивало порывом ветра, и тогда многое можно было узреть. Например, трёх немолодых женщин, везущих по очереди инвалидную коляску. Не будучи знакомым с нашими героями, не участвуя в их ночных беседах, случайный прохожий удивился бы, заметив, как с коляски спокойно, без усилий сошла девушка и побежала по росистому лугу, срывая редкостные пахучие орхидеи. А три женщины – мама Надя, Ритка и Нина, увлечённые беседой, везли пустую коляску.

Возможно, путника удивило бы неожиданное появление мужчины, который возник из мглистых прорех тумана и спокойно шёл между Настасьей и Варварой. Он бы услышал, как они весело смеются над тем, что говорит им мужчина, а тот, довольный собой и своими спутницами, продолжает на новом витке беседы: «А вот ещё третьего дня наш бригадир такое отчебучил…».

Этот ранний прохожий мог заметить и других персонажей ночных историй, продолжающих свою туманную утреннюю жизнь. Впрочем, никаких посторонних путников в ту ночь на дороге не случилось. Да и не ночь уже была, а раннее утро – с первыми петухами, холодной росой, розовеющим полосатым небом. А наши полуночники потихоньку расходились по домам, каждый шёл и в уме услышанное прокручивал. И шаг ускорял…