Текст книги "#в_чёрном_теле"
![](/books_files/covers/thumbs_240/v_chernom_tele-164206.jpg)
Автор книги: Мария Долонь
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 5
…но отец сказал: «Замечу, хоть одна пропала, – прибью!» И положил пачку на подоконник, нарочно под самые наши глаза, и спать пошёл, заскрипел половицами. И знал, что не притронемся, знал. Виталька ходил кругами, но так и не решился. В пятницу, когда батя пришел совсем стеклянный ближе к полуночи и упал на диван, не снимая штанов, Виталька выудил у него одну сигарету из кармана куртки. «Пошли», – и мы выскочили во двор. Зажгли от головёшки, во дворе Димастый палил тряпьё и мусор. Виталька затягивался, как бывалый нарик, пускал дым кольцами. Я смотрел на тлеющий кончик. «Ну не жмоться, дай разок». Он сплюнул, нехотя протянул мне: «На палубе матросы курили папиросы, один не докурил, барану подарил!» – и заржал на весь двор. После такого брать окурок западло, но любопытство пересилило, я взял и быстро втянул со всей дури. Ой блин! Будто ёрш унитазный в горло! Как они эту дрянь в себя?! У меня даже голова поехала от кашля. Виталька отобрал бычок и приложился сам: модно, красиво. «Только продукт на тебя переводить, шкет». Я сиганул к колонке, напился жёсткой воды, но наждачный сигаретный вкус не проходил, торчал где-то на нёбе. Виталька и Димастый приканчивали бычок. Димастый не умел пускать кольца и с завистью смотрел на Витальку. Но я с тех пор не курю и даже в армии эту пакость в рот не брал.
Отец пропажи не заметил. Утром ему не до того стало. Сначала орал дурниной, а днём, когда очухался, пришёл наш участковый Михалин – заяву сосед на батю накатал. Повторный привод, хулиганство. Мамка плакала каждый вечер, пока разбирательство да суд. Ходила даже к истцу просить, чтоб заявление забрал, да чего ходить, денег у нас всё равно нет, предложить нечего. Тайком от отца ходила – узнал бы, прибил. Но молилась, наверное, хорошо, услышали её там – могли спокойно пятерик вкатить, но дали условно. Батя из суда пришёл добрый, весёлый, раздавил четвертушку и всё разговоры говорил сам с собой. Потом позвал Витальку и сам дал ему закурить. Манера у него особая была: сначала облизнуть фильтр, потом уж прикурить, брат с лёту её перенял. Помню, стоят они у окна: батя в костюме, Виталька в спортивках и в рваной футболке, дымят, а это последний тёплый день, начало октября, и солнце шпарит на чистом стекле. С того дня они стали на равных, а я так, начальная школа.
«Идите в церковь, поставьте за отца свечку Николаю Угоднику», – велела мать. И денег дала. Но мы, конечно, в церковь не пошли, ну нафиг, купили две турбо, чего этому Николаю от наших свечек, тепло, что ли, станет? Мне тогда порш достался, а Витальке какой-то зелёный задрипаный форд, вот я ржал. Впервые такая везуха.
А церковь нашу районную тогда только восстановили, покрасили, надстроили колокольню и с парадом открыли. Поп с области приезжал, втирал что-то про вечную благодать. Мамка слушала, крестилась и меня крестом покрывала, мы с ней вдвоём ходили на открытие. Мать моя всю жизнь в нашем городке прожила, никуда дальше ста километров не ездила. К бабке в деревню съездит и обратно. И в церкви этой они, ещё молодые девки, парням своим свидания назначали, она тогда ещё пустой коробкой стояла и заместо пола внутри чертополох рос. Может, бате и назначала. Так что Виталька у нас церковный. Боженька послал. А меня… а меня вообще непонятно кто послал. Бабка мелко трясёт своей лысой головой и долдонит, что я ни на кого не похож: глаз у меня монгольский, смотрю косо. И ещё, когда сатанеет от ругани, слово одно прибавляет, но нехорошо это про мать родную повторять. Не могла она с чужими – точно знаю. Вот вырасту, думал я тогда, и все увидят, что я настоящий батин сын.
Николаю Угоднику я поставил потом не одну свечку – были поводы. И глядел ему в глаза долго, запоминал. Но когда Хозяина в церковь сопровождаю, не могу на лики смотреть. Будто я в тот момент на другой службе – в частях предполагаемого противника, что ли. Наверное, Хозяин крепко верит, раз столько денег на церковь отдаёт. На службу часто ходит, кланяется правильно. Но когда лбом касается каменного пола, я почему-то так и вижу – на том месте чертополох прорастает. Как так?
Нет, это всё бесы крутят, думаю больно много. Нельзя в церкви думать, нечисть вокруг тебя собирается, норовит утащить. Да вон она стоит – рыжая, затаилась в тени, глаза недобрые – как пить дать, не молиться сюда пришла.
Сам-то я когда поверил?
Мне тогда лет десять, что ли, было. Вот же, помню, шухер поднялся. Орут бабы так, что уши закладывает капитально. Кто-то «Скорую» побежал вызывать, а кто кричит: «Спасателей сюда!» А Виталька лежит почти под колесом тепловоза и голову по-клоунски набок свесил, глаза закрыл. Машинисту все руками машут, но под тепловоз никто не лезет, стремаются. А тепловоз ещё дёргается так противно, вперёд-назад, и этот металлический скрежет об рельсы. Сейчас задавит брата. Родного! Виталя! Я рвусь прямо на рельсы, но чья-то рука хватает меня за шиворот. Ты куда, пацан, стой на платформе, сейчас мы его вытащим. Я замечаю, что капюшон Виталькиной куртки зажат здоровенным железным колесом, он двинуться вообще не может. Но вроде целый, живой, крови вокруг нет. Тут меня смяла китайская толпа – платформа-то узкая, и с другой её стороны на путях стоит поезд «Москва – Пекин», и вот он трогается, и китайцы резво разбегаются по вагонам. Запах от них какой-то сладкий, приторный, аж тошнит, галдят, толкаются.
Станция у нас крупная, любой скорый поезд хоть на две минуты, да остановится. И на нашей станции часто отцепляют один локомотив от состава и прицепляют другой. Мороки с этими тепловозами, шастают туда-сюда, вот под таким и лежит сейчас Виталька. Ни жив ни мёртв.
Машинист поставил на тормоз, выскочил, а что делать – не знает, боится двинуться, машина запросто может задний ход дать. Не растерялся только один мужик. Пока все суетились, он растолкал толпу, залез под тепловоз и быстро отрезал Виталькин капюшон ножом. Да это вообще любой мог сделать, остальные зассали просто. Брат выбрался, хочет бежать, но его крепко держат. Тут и менты подкатили. Кто такой? Зачем полез? Задержал отправку поезда на час, это ЧП! Да какой нафиг час, вся эта байда длилась не больше пятнадцати минут. Старший мент достаёт рацию, что-то говорит, я различаю слова «возможна диверсия». Что? Блеать… Виталя. Я подбираюсь к нему, он незаметно суёт мне в руки что-то тёплое и тяжёлое. И шёпотом: «Спрячь. Вали домой, салага». Слово старшего – закон.
Я быстро выбрался из толпы, Витальку уже запихивали в «воронок». Смотрю, что он мне дал – лопатник! Увесистый, как кирпич, потрёпанный, вроде кожаный. Откуда? На кнопках еле держится – деньжищ, наверное, внутри… У меня дух захватило: когда он успел? У кого? Бегу домой со всех ног.
«Бать, там Витальку в ментовку забрали, говорят, диверсант, идём скорей!»
Отец посмотрел зло, он только со смены, лучше не подходи. Корявый весь.
«Я в мусарню не пойду», – и ушёл спать.
Я к матери, она в слёзы. Рассказал, что Витальку чуть тепловозом не раздавило. Она крестится и всё причитает, иконы свои подоставала и простояла перед ними, шевеля губами. Она бы их по углам развесила, да батя не даёт. Я между делом сунул лопатник в мешок картошки, поглубже.
Приходим с мамкой в ментовку. Они уже протокол составили, зачитывают нам. Виталька тут же сидит, зубы стиснул, только сплёвывает на пол. Мент дал ему по шее, а ему хоть бы хны. Я на мать глянуть боюсь, страх какой-то непонятный – Витальку-то выпустят, тут и говорить не о чем, не диверсант же он, в самом деле? А она… как на казнь пришла. Вытянулась на стуле, бледная, губы дрожат.
«Повторяю вопрос: зачем ты забрался под вагон пассажирского поезда «Москва – Челябинск», что ты там делал и как оказался рядом с локомотивом?» – мент спрашивает. Ему самому, видно, это всё до чертей надоело, зевает сидит.
«Не молчи, сынок, скажи что-нибудь», – просит мать.
Но я знаю, что Виталька не скажет. Молчать будет до последнего, хоть режь его, хоть статью ему пиши. Откуда у него эта ненависть? Я б так не смог – стрёмно. А он сидит и на лампочку смотрит, типа собака лает, ветер носит, а я не при делах ваще. И долго этот тупой допрос длится, бесконечно долго, одни и те же вопросы по кругу, карусель какая-то долбаная.
И тут я вспомнил про Боженьку – ну мать же не зря к иконам припадает, целует их. И я подумал: а где он, этот Бог? Вот правда, где? Мать верит, что на небе. А на небе – это где конкретно? Неба нет никакого – только облака, а за ними космос тягучий и безветренный. Я по телику передачу видел, что будет, если подняться высоко, выше самолётов. Там какая-то невъебенная пустота и ничего больше. И корабли космические иногда попадаются, наши там или американские. И что Богу до тех голимых кораблей? Чем он им поможет, там и без него техники наворочено – нормальному человеку не разобраться. Нет, Бог, он точно удрал с неба, от скуки. И ходит по земле, гуляет. В церковь иной раз заглянет: как вы тут, пацаны? Всё ровно? Прихожане есть? Ну, работайте, пошёл я дальше смотреть. А потом и вовсе станет невидимкой или превратится во что-нибудь. Он может во что угодно превратиться. Да вот хоть в эту лампочку в допросной комнате в нашей ментуре. А может в ножку стола? Не, ножка стола – это не по-божественному. Да и грязный у них стол – один раз превратишься в него, потом не отмоешься.
Посмотрел на лампочку – она мигнула пару раз. Ух ты! И тут до меня дошло! Не зря Виталька всё время пялится на эту лампочку – он знает, что в ней Бог! Такое на меня накатило! Я сразу понял: всё будет хорошо. И тоже стал смотреть на лампочку. Сначала пытался вспомнить, что там мать шепчет, когда иконы свои целует. Потом просто попросил: отпусти Витальку домой, ну отпусти-и-и! И сразу провал такой – раз, и типа нет тебя.
Очнулся я, когда мать уже подписывала ментовские бумажки. Сколько времени прошло, не врубаюсь.
«И что теперь будет?» – спрашивает она.
«Да ничего, – опять зевает мент, здоровый такой, не хиляк, как наш участковый. – Взрывчатки на месте не обнаружено, при обыске у него запрещённых веществ не обнаружено. Нечего лазить под вагонами. Считай, в этот раз легко отделался. До свидания».
Домой пришли, когда уж совсем темно было. Батя бухой, сидит за столом на кухне и хлеб крошит на мелкие кусочки, весь батон искрошил. Увидел Виталю, поднял кривой грязный палец и силится что-то сказать, но язык не ворочается. А потом хватает тарелку с сухарями и в нас со всей дури, я едва увернулся. И поднимается медленно, грузно – большой он тогда был, килограмм под сто.
«Ма, я у Димки переночую», – крикнул Виталька, скрываясь за дверью.
«Беги, сынок», – и встала перед отцом, стоит, не моргает, только в косяк дверной худыми пальцами вцепилась.
Я хотел выскочить вслед за Виталькой, но не мог – к месту прирос.
А отец подошёл к ней, шатаясь, что-то елозя языком, угрожая и вяло матерясь. Как тиной покрытый, убитый только ему понятным пьяным горем, бешеный. Встал напротив неё, кулаком играет, прицеливается.
Она не шелохнулась.
Я тогда вдруг подумал: а где сейчас Бог? Так и остался в лампочке, в ментовке? Нового кого-то спасает? И, словно услышав мои мысли, отец вдруг отвернулся от матери и быстро, сшибая углы, пошёл, почти побежал в спальню, и оттуда было слышно, как летят на пол глиняные горшки, бьются деревянные образа и трещит разорванная ткань – то ли занавески, то ли простыни.
Глава 6
Лида написала Инге на следующий день.
«Доброе утро! Я могу поговорить с Вами сегодня. Начиная с двух буду по адресу: Шоссейная улица, 98Б, строение 11. Подъедете – позвоните».
Расставила все знаки препинания – не поленилась, и это «Вы»! Почему так официально? Держит дистанцию или это просто комплекс отличницы? «Могу поговорить с Вами» – подчёркивает, что встреча нужна мне, она лишь уступает. Разговор будет такой же формальностью? Или действительно хочет помочь? А вдруг пытается отвести от себя подозрения?
День был почти летний. Тёплый ветерок гонял по асфальту ржавую пыль. Вместо дома по адресу, который дала Лида, тянулся бесконечный бетонный забор с однообразным вафельным узором. Инга набрала номер и зашагала к железным воротам.
– Лида, добрый день. Инга Белова.
– Ворота видите? Я сейчас подойду. – Голос почти не слышно из-за лая.
Через несколько минут появилась Лида.
– Спасибо, что согласились встретиться.
Инга наблюдала, как миниатюрная девушка справляется с огромными створками, задвигает тяжёлый засов.
Внутри было огромное замызганное пространство, похожее на кооперативные гаражи. Только вместо зелёных коробок вдоль асфальтовой просеки тянулись клетки с собаками. Вывеска на кирпичной одноэтажной будке сообщала: «Администрация приюта «Человек – друг собаки».
– Мы про этот приют из сети узнали, им волонтёры были нужны. Собак много – кормить, убирать некому. – Лида вела Ингу вдоль клеток. На каждой дверце была табличка с текстом: кличка, возраст, вес.
Тон золотистый, слово «мы» мягче остальных. Влюблена.
– Привет, привет, Анчарушка. – Девушка остановилась, чтобы потеребить сквозь прутья ухо чёрно-рыжего пса. – Со стройки привезли недавно. Добрый, покладистый, но с особенностью: боится людей в телогрейках. Зубы сразу скалит, бросается.
– У меня самой собака, Кефир зовут, из приюта щенком взяли. – Инга дала Анчару обнюхать ладонь, тот сразу завилял хвостом. – Худой был, одни кости, на крысу похож. Зато потом, когда отъелся, оказался почти зененхундом!
– Смешно вы его назвали!
– Дочка придумала. Сейчас Кефир, правда, у бывшего мужа живёт. Мы скучаем.
– А мы себе собаку позволить не можем – работа. – У каждой клетки Лида притормаживала, всё ли в порядке. – А так бы завели бигля. Здесь есть парочка потеряшек, а хозяева не объявляются. Поверить не могу, что такого пса бросить можно.
– Породистых тоже бросают?
– Да, и часто! Надоела, дети появились – вот приносят на усыпление или нам подкидывают.
– Не понимаю. Они же членами семьи становятся.
– Или заболевших лечить не хотят. – Они встали у следующей клетки. Белый лохматый пёс неловко просунул им нос. – Веста. У неё давно с глазами не очень, а в последний месяц совсем плохо. Сейчас практически ничего не видит. Старая, на передержке у нас, как в хосписе, до конца.
– А часто вы здесь? Не тяжело? – Веста крутила головой: прислушивалась к незнакомому голосу Инги.
– Почти все выходные. Приют под завязку, собак в возрасте берут редко. У нас радость, если желающие находятся, раньше каждого персонально сопровождали. – Лида и здесь была такой же ответственной. – А где-то с месяц назад пришел один парень, лет шестнадцать-семнадцать, говорил, собаку хочу взять. Сначала мы с ним вдвоём пошли, я ему про каждую рассказывала – что за характер, привычки, а он: «Дайте мне тут одному побыть, родную душу почувствовать». Оставила его. Так он, сволочь, в клетки шарики с отравой набросал и сбежал! Три пса сразу умерли, пять до сих пор в плохом состоянии, не знаем, выживут ли. Теперь только по звонку пускаем, никаких «добрых людей». Нам кормить скоро, идёмте, пока время есть, на кухню. Потом трудно будет говорить.
В административном домике было тихо и пусто. Вдоль стены стояли мешки с кормом, в углу – крохотная кухня. Лида достала две чашки, залила кипятком серые пакетики. Инга сделала маленький глоток, поморщилась – пакетированный чай она не любила.
– Расскажите, пожалуйста, о Галине.
– Мы со школы дружили, с третьего класса, её к нам тогда перевели. Нас за одну парту посадили, вот и стали ходить вместе. Галя дикая была, как наши собаки, когда их с улицы забирают.
– Дикая? Это как?
– Отвечала резко, могла в драку ввязаться, нагрубить. Чтоб девчонка так себя вела? Нет, я таких не встречала. У меня, знаете, дома было, как в оранжерее, всегда одно время года – тепло, светло, обед по расписанию.
– А у Галины какая семья?
– Какая там семья! – Девушка посмотрела в окно. – Я маму её в школе только пару раз видела. Да и в полиции вот недавно. Галя всегда говорила, что она для матери пустое место. Той мужики важнее. А как уж там было на самом деле… – Лида подвинула ей коробку. – Тут печенье, чай пейте, остынет. Она, когда ко мне в гости пришла, не могла поверить, что так бывает: мама, папа, оба непьющие, живём мирно, говорим вежливо, своя комната. – Лида обняла горячую чашку ладонями. – Меня очень любили, я с детства «их золотко». А Галка понимала, что ей рассчитывать не на кого. Как бультерьер, за жизнь цеплялась.
Открылась дверь, лай стал на мгновение громче. В домик вошёл молодой человек – спокойные серые глаза, гладкое лицо, ямочка на подбородке. Лида заулыбалась.
– Паша, познакомься, это Инга Белова, журналист. Я говорила тебе. Мы о Гале беседуем. Чай будешь или кофе? – Она снова включила чайник, протёрла клеёнку на столе.
– Чай. Здравствуйте. – Молодой человек снял с полки толстую «Тетрадь для записей», что-то пометил. – Я читал ваш блог, хорошо пишете. Интересно.
– Спасибо. Это вы придумали сюда волонтёрами ходить?
– Придумал я, – Павел стряхнул пыль со стула, – а ходим вместе. Значит, Галина Белобородько?
– Да. Вы знали её?
– Мало. Лидина подруга.
– Я знала её под именем Эвелина Джи – она моя бывшая коллега по журналу «QQ».
Лида поставила перед Пашей чашку. Он жадно отхлебнул и спросил:
– А сахар?
– Кончился. – Лида виновато посмотрела в пустую сахарницу. – Ты не сказал купить.
– Понятно.
– Паш, ну прости.
– Лида, когда и зачем Галина сменила имя? – спросила Инга.
– Точно уж и не помню. Она всегда, ну как вам сказать, своей семьи и имени стеснялась, что ли. В школе требовала, чтобы её звали Лина. Потом вдруг придумала историю, что она из польской аристократической семьи, а там у всех двойные имена. Стала Ева-Лина. Потом эта история ей надоела, а Эвелина осталась. Эвелина Джи ей казалось интригующим, роковым.
– Не понимаю, зачем люди меняют имена, – сказал Павел. – На мой взгляд, это неуважение к родителям.
Инга увидела, как Лида собралась ему возразить, но тут же одёрнула себя.
Зазвенел будильник.
– Кормёжка! – Паша поднялся. – Ну, раз вы тут сладким не кормите, пойду к собачкам. Лид, я начну, а ты потом присоединяйся. Хорошо, мышонок?
Будто бы заглаживая былую холодность, он нежно дотронулся до её плеча, чмокнул в щёку.
– Как я могла забыть про сахар? Заходила же в «Семёрочку» утром! – Лида ещё раз проверила все полки, когда Паша ушёл. – У него давление низкое, голова часто болит.
– Какая была Галя в школе?
– Она, как эти псины, – Лида вернулась за стол, – сообразила, что стаей большего можно добиться. Собрала нас, троих самых не похожих девчонок, вместе, так что мы стали как перчинки в Spicegirls – все разные и классные, – к нам никто просто так подойти не мог.
– Здорово. Инстинкт сработал. – Лида кивнула, подтверждая. Инга продолжила: – Вот откуда её целеустремленность. Она и у нас на работе только с нужными людьми общалась.
– Не удивляюсь. Галка всегда была деловая. Она за коммуникации отвечала: где гулять, с кем дружить, кому бойкот объявлять. Я за учёбу – домашки, сочинения, контрольные все на мне.
– А третья девочка?
– Тамара Костецкая. Её звали «актриса». Она решала, например, на какой фильм в субботу идём.
Костецкая! Та самая «восходящая звезда», которая снималась в «Перебежчике» у Марата!
– Почему?
– Она кино обожала. И играла в школьном театральном кружке. Красивая была необыкновенно! А любимая роль – Кикимора, представляете? Играла потрясающе! До сих пор мурашки по коже! У неё дар к перевоплощению, ей даже не надо было костюма и грима. Хочет – девочкой станет наивной, ресницами хлопает, а хочет – красавицей. Будто секрет знала – любого могла к себе расположить, – вздохнула Лида. – Галя просила Тамару научить, а та ей отвечала: «Это либо дано, либо нет, я ничего специального не делаю – только в глаза посмотрю, и человек сделает всё, что я захочу». И смеётся. И такое чувство, что жизнь у неё всегда будет гладкая и красивая. Галя завидовала, понятное дело. А мне с ними так классно было! Я же тихоня, а они столько всего придумывали: как на концерт бесплатно пройти, как отомстить сплетницам-отличницам или мальчишкам.
– Неужто дрались?
– Постоять за себя умели. – Лида расправила плечи. – Но никому и в голову прийти не могло. Тамара всегда как дива выглядела, плавная, воздушная, а бугая-десятиклассника однажды так отделала!
– Расскажите, – попросила Инга.
– Он её у туалета зажал, лапать начал, под юбку полез, типа лёгкая добыча. А она ему, – Лида понизила голос, – не здесь, идём со мной. И повела за гаражи. Тот за ней телёнком, а как видно их не стало, она ему ногтями в лицо и коленом между ног! Долго потом меченый ходил. Он с тех пор нашу троицу избегать стал, но никому ничего не рассказал, стыдно, наверное, было. Да и кто поверил бы!
– Лихие вы были.
– Это они. А я у них училась. – Лида слегка покраснела. – Тамара с Галей ещё тогда решили: у них большая жизнь впереди, вырвутся из нашего болота.
Она и две популярные девочки. Речь льётся легко, плавно, бирюзово-оранжево – это было лучшее время в Лидиной жизни. А Эвелина уже тогда умела людьми попользоваться – проехаться, как на трамвае, и на нужной остановке соскочить.
– После школы, – Лида не спеша укладывала собачьи миски в стопку, – стали реже видеться. Мне родители репетиторов наняли, знакомства подключили, и я прошла в Историко-архивный на музееведение. А девочки не поступили. Тамара в ГИТИС баллов недобрала.
– А Эвелина куда поступала?
– Она на Иняз замахнулась, хотела в переводчики, но провалилась сразу. – Лида усмехнулась. – Устроилась секретарём и зажила другой жизнью.
– Что вы имеете в виду – другой жизнью?
– Не знаю, как объяснить, – она подбирала слова, – вот представьте себе. Я иду после института, целый день на лекциях: «Теория музейного дела», «Архивоведение», «История Античности». И тут вижу: останавливается машина, а из неё моя Галя выпархивает – в деловом костюме, с портфелем, в очках. Она начала с малого: с колл-центра, потом – на ресепшен секретаршей. А за последний год доросла до личного ассистента босса.
– Значит, вы часто виделись?
– Нет, нет, не особенно. Ну, просто… созванивались.
Лида замолчала.
– Расскажите ещё про Тамару, – попросила Инга.
– Она после школы совсем потерялась – в кулисах все спектакли проводила, роли наизусть шпарила, даже устроилась уборщицей в театр. Потом ещё два раза в театральный поступала, с третьего взяли. Сейчас мелькает в кино, в антрепризах, но мы мало видимся.
– Тоже другой жизнью зажила?
– Да нет, почему. – Лида смутилась. – Мы встречались время от времени. Но потом как-то… некогда ей стало. То съёмки, то гастроли. Ну, вы понимаете, – закончила она совсем тихо.
Не может определиться. Не знает, на кого свалить вину за разрыв с подругой. А может, она сама вычеркнула Тамару из жизни? В последнем признаваться неловко – Лида хочет выглядеть верной подругой.
– Расскажете?
– Пусть она вам сама всё расскажет. – Девушка собирала чашки со стола.
– Как мне её найти?
– По соцсетям посмотрите, – тон стал жестяным. – Вы знаете, Паша там сейчас за меня всю работу делает. Надеюсь, я вам помогла?
– Я тоже надеюсь. Спасибо. – Инга поднялась.
На улице Павел одну за другой открывал клетки, сыпал в миски корм, наливал воду. Лида кинулась ему помогать. Инга стояла рядом, выжидая удобный момент, чтобы попрощаться.
Пора выходить на Костецкую. Конфликт у них наверняка был пустяковый, из-за парня поссорились или что-нибудь вроде этого, но встретиться надо обязательно.
Грустный пятнистый бигль с перевязанной задней лапой лежал в углу вольера. Увидев коричневый мешок, пёс вскочил и неловко забегал из угла в угол. Приблизился к Паше, подсунул ему под руку сначала нос, потом голову, требуя, чтоб ему чесали за ушами.
– Он у нас только что после операции, – объяснила Лида.
– Бастер, подожди, – ласково ответил ему Паша, – сначала воду.
Он отстранил бигля и включил шланг. Инга зашла в клетку и не успела понять, что произошло: добродушная псина внезапно ощерилась и рванула вперёд. Тихо и страшно, не издавая ни звука, она бросилась прямо на неё. Паша кинулся наперерез взбесившемуся псу, загородил Ингу. Бастер вцепился ему в руку и дёрнул головой, пытаясь вырвать из ладони кусок мяса. Лида, охнув, схватила собаку за ошейник. Хоть и с трудом, но ей удалось оттащить Бастера. Тот, щерясь, рвался на Пашу.
– Вот же… – Павел тихо ругнулся. – Не любит чужих.
– Извините, ради бога. – Инга растерялась. – Я и подумать не могла. Бигли, они же такие дружелюбные. Не надо было мне заходить в вольер. Вы меня спасли, но что с вашей…
– Ничего страшного, – Паша рассматривал глубокий укус, – вы не виноваты.
– Аптечка там, в администрации, – лепетала испуганная Лида, умело увёртываясь и привязывая взбешённого пса. Теперь Бастер издавал дикие, утробные звуки, которые нельзя было назвать ни рычанием, ни лаем, – это был рык дикого зверя.
– Вам в травмпункт надо, – ошарашенно сказала Инга, – и уколы от бешенства.
– Ерунда. – Паша, поморщившись, прижал укушенную руку к груди. – Сначала сами обработаем, потом посмотрим. Нам не впервой! Жизнь волонтёра тяжела и опасна.
Какой знакомый жест… где-то совсем недавно я видела похожий… Точно! Военный в аэропорту Пафоса! Стекло прошило ему руку, а он так же просто поморщился, будто его комар укусил.
Лида закрывала клетку. Она сильно побледнела, руки тряслись.
– Вы извините, что так вышло. Животные наши сплошь травмированные. Вы, Инга, может, напишете про наших собачек? Подумайте. Спасибо, что зашли. Приятно было познакомиться. – Паша кивнул Лиде: – Пойдём, поможешь рану промыть.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?