Читать книгу "Идеальная рабыня Строго 18++"

Мария Вель
Темп, который выбираешь ты

ПРОЛОГ

«Нет… нет!»

Я стояла между ними.

Двое мужчин – такие высокие, что казались мне выше любых стен в этом месте. Их голоса будто разрывали воздух, как тяжёлое железо о железо: гулко, гневно, слишком громко для человеческой груди. Звук вдавливался под кожу, будто у него было тело. Я смотрела на них широко раскрытыми глазами – ослеплённая чужой яростью – и не понимала, почему они кричат так, словно рушится мир.

Они были похожи – как будто сделаны из одной формы. Но различались возрастом. Одни и те же глаза цвета ледяной грозы. Одно и то же напряжение в скулах, хищное, звериное. Один нёс на себе печать времени: не седину, не годы даже – тяжесть взгляда. Второй казался моложе, резче, но по тому же принципу: оба одинаково держали мир натянутым, как струну.

Отец и сын? Два лица одной жестокой воли?

Я оказалась в кабинете – мгновение назад меня будто провалило сквозь невидимую трещину. Их ярость была рядом, прямо перед глазами. Я хотела закрыть ладонями этот огонь, зажать его в себе, свернуться, исчезнуть… но страх быть замеченной сковал меня так крепко, что ни один палец не шевельнулся.

За огромным деревянным столом светилось утро. Мягкое, обманчиво мирное. Оно струилось сквозь ромбовые стёкла и не имело ничего общего с тем, что происходило у меня внутри и вокруг. Пахло теплом древесины и чем-то старым – как будто в доме давно не выбрасывали прошлое. Позади меня потрескивал огонь в камине. Тени на стенах дрожали и будто избегали встречаться взглядами с происходящим.

Мужчины говорили на чужом языке. Я понимала только одно слово – «nein». Оно повторялось снова и снова: громовое, как удар молотка по наковальне. Оно стучало у меня в рёбра так, будто кто-то бил по самому сердцу.

Старший тыкал пальцем в пустоту – каждое слово звучало приговором. Младший прижимал руку к груди, защищая что-то невидимое, и яростно показывал на дверь. Как будто требовал выхода, как будто пытался оттолкнуть катастрофу руками.

И – будто кто-то перерезал нить между ударами – всё исчезло.

Тьма упала тяжёлым грузом. Деревянный пол сменился глубоким мягким ковром: пальцы скользнули по ворсу, будто проваливаясь в ткань, а не в комнату. В ушах ещё звенело, но тишина уже сжимала меня, накрывала плотным коконом. Я выдохнула – осторожно, боясь разрушить хрупкость этого момента.

Глаза привыкали к серебристому свету луны. Он ложился тонкими полосами из высоких окон слева. Комната проступала медленно, как лицо, которое не хочешь узнавать – но вынужденно узнаёшь. Потолок терялся в темноте. Вдали белел очерк холодного камина. А дальше, в глубине, тень обретала форму: огромная кровать под балдахином – будто трон. Изголовье тонула в черноте, густой, как смола. Луна цеплялась лишь за край покрывала.

Я сделала шаг – тихо, почти не касаясь пола. Я сама не понимала, что ведёт меня вперёд. Не любопытство – страх без цели. Внутренний зов, которому некуда деваться.

Едва я вступила в лунный овал, воздух взрезал резкий вдох. Из темноты шелестнула ткань – будто кто-то повернулся резко во сне. Я застыла, пойманная в собственном дыхании.

Голос. Глубокий, хриплый, сорванный со сна:

– Wer bist du? (Кто ты?)

Сердце заколотилось, сбивая мне ритм. Губы дрогнули, но слов не было. Я не понимала языка – только интонацию: настороженную, звериную, как будто перед ним кто-то, кто не должен быть здесь.

Я всматривалась в мрак. И когда силуэт вышел на свет, у меня вырвался короткий вздох. Молодой мужчина. Тот, что кричал секунду назад – или был частью того сна. Обнажённая грудь казалась тяжёлой, широкой даже в неподвижности. Волосы растрепаны сном. Он провёл ладонью по лицу, как будто хотел стряхнуть видение или проверить, не спит ли сам.

Он шёл ко мне. Медленно – но неотвратимо. Мои ноги будто стали чужими, отяжелели. Внутри поднялся вопрос: что он сделает? Кто я для него? Чужая?

Он остановился рядом и, к моему изумлению, опустился на одно колено. В этот миг воздух словно сгустился. Я узнала его – не глазами, а памятью сна. Он являлся мне в сновидениях с тех пор, как умерли родители: прекрасный, недосягаемый, молчаливый. Он никогда не говорил прямо. Никогда не смотрел в лицо так, будто оно принадлежит мне.

Как я не узнала его сразу?

Он смотрел долго и пристально. Потом протянул руку – движение почти нежное – и тут же отдёрнул, будто обжёгся. Будто прикосновение было опаснее для него, чем для меня.

– Wer bist du? – на этот раз мягче, ближе. – Was machst du hier? (Что ты здесь делаешь?)

Я попыталась ответить. Во рту была пустота, как в тёмной комнате без двери. Я двигала губами без звука. Сделала шаг – почти стремясь сократить расстояние.

И тут шорох со стороны кровати выдернул меня обратно. Женский голос – резкий, недовольный. Он обернулся быстро, будто его застали врасплох, и ответил тихо, виновато – не как агрессор, а как человек, который знает, что нарушил не правило, а границу дозволенного.

Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах жила боль. Не моя – своя, древняя, тёмная. И эта боль пронзила меня предательством, будто он разорвал невидимую нить между нами, ещё даже не понимая, что эта нить существует.

Мы смотрели слишком долго.

А потом комната растворилась в темноте – будто кто-то выдернул последний луч света.

Я проснулась. Первым движением стало дыхание: судорожное, рваное. Волосы прилипли к влажному виску. Тело было тяжёлым, разбитым, как после долгого кошмара, в котором ты не убегаешь – ты тонешь.

«Анна… что ты видела?»

Его голос прорезал туман. Я попыталась сфокусировать взгляд на лице. «Анна! Смотри на меня!»

Пальцы вцепились в подбородок – заставляя повернуться. Я вздрогнула.

«Что… ты… видела?»

«Я… я видела двух мужчин», – выдохнула я, и голос предательски дрогнул. «Они спорили. Отец и сын… кажется. Высокие, светловолосые. Они кричали. Они были очень злые. Потом… я оказалась в спальне. Тот, что моложе… был там».

Он нахмурился.

«О чём они спорили?»

«Я не знаю. Я не поняла слов». Слёзы подступили к горлу. «Они просто кричали. Голоса были… грубые».

«На другом языке?»

Я широко открыла глаза. Я не думала об этом заранее. «Может быть… Я не знаю… другие языки…»

«Что-нибудь запомнила?»

Я зажмурилась, пытаясь выловить смысл среди звуков.

«Они… всё время повторяли одно слово». Я глотнула воздух. «Как будто… „девять»".

Он замер. Потом нежно убрал прядь с моего лица. Его поцелуй – в лоб – был неожиданно ласковым. «Как они это говорили?»

«Они были в ярости. Старший что-то говорил, а младший кричал: „девять!». Потом наоборот". На губах дрогнула слабая, неуверенная улыбка. «Если бы не было так страшно… это было бы почти смешно».

Он вздохнул, прикоснулся к моей щеке – коротко, как подтверждение. «Прости, что сорвался, малышка. Это важно для меня».

«Прости, что я так… как есть», – тихо сказала я.

«Знаю, что стараешься», – ответил он. И в этом «знаю» было больше заботы, чем контроля.

Я почувствовала, как кто-то рядом становится реальностью: дверь скрипнула, вошёл дядя Джек. Его присутствие тяжело опустилось на край кровати. Я устало закрыла глаза – усталость была не только от сна, но и от тела, которое ещё не поняло, что оно проснулось.

«Что дальше?» – спросил Джек, натягивая на мои плечи одеяло.

Девин какое-то время молчал. Потом вдруг тихо рассмеялся – коротко, как будто сам не ожидал услышать собственную нервность в этих звуках.

«Немецкий», – произнёс он.

«Немецкий? О чём ты?»

«Они говорили по-немецки. „Nein» – это „нет". Логично, что в споре оно звучало часто".

Его голос уходил в сторону – он позвал Йена, говорил о докторе, о лекарстве. О том, чтобы я «не могла забеременеть». О том, что скоро «очнусь в новой жизни».

Слова скользили мимо, но смысл цеплялся за одно: я не просто видела сон. Кто-то уже считал это событием. Кто-то уже готовился объяснять мне моё будущее.

Страх пополз по спине – холодный и липкий. Веки стали тяжёлыми. Я снова провалилась – в беспокойное забытье.

Мне снились кошмары. Меня кололи, тыкали, тело бросало то в жар, то в холод. В животе вспыхивало адское пламя, перехватывало дыхание. Потом – резкий укол в руку, и боль отступала, оставляя после себя только слабость.

Я проснулась от слабого солнечного света, струившегося из высокого окна. Потолок был белым, стены светло-голубыми. Я долго лежала, вспоминая мужчину из сна: его лицо, его голос. Он говорил со мной. Он был настоящим? И почему это важно?

Дядя Девин наконец вернулся – так он обещал. Я не могла проверить обещание словами, но в теле уже появилась странная новая тяжесть. Внизу живота – как будто взрослая реальность поселилась там, где раньше было только детство и страхи.

Я улыбнулась в пустоту. Потянулась – и в теле отозвалась приятная усталость и смутная боль.

Где я?

Я села, огляделась. Комната была незнакомой. Деревянный пол. Несколько дверей. Я с трудом поднялась и пошла проверять: шкаф – пустой. Ванная – там висел белый хлопковый халат. Я накинула его и подошла к массивной двери, ведущей наружу.

Ручка не поддавалась. Я дёрнула сильнее – без результата. Тогда дверь вдруг распахнулась резко, толкнув меня обратно. Я потеряла равновесие и упала на пол.

Надо мной возвышался незнакомец. Гигант с холодными глазами.

Я неуверенно улыбнулась и спросила, потому что в голове ещё оставалось привычное: «Дядя Джек там?»

Он изучающе посмотрел на меня. «Я дам ему знать, что ты проснулась». Дверь захлопнулась так громко, что я вздрогнула.

Я отвернулась к окну. Маленький дворик, кусты – ничего необычного. Но мысль снова возвращалась к нему: к мужчине из сна. Он видел меня. Значит, он не исчез. И если он был реальным, то зачем он нужен дяде Девину?

Вскоре за спиной скрипнула дверь.

Я обернулась – и сердце радостно ёкнуло. В комнату вошли дядя Джек и дядя Девин.

Не думая, я бросилась к дяде Джека, обвивая руками. Я ждала привычных объятий, привычного тепла. Но они не пошевелились.

Я замерла. Отступила. Их взгляд был чужим – таким, каким они смотрели на Табиту и Зою. Холодным, оценивающим, будто я не ребёнок в их доме, а проблема, которую нужно рассортировать.

Я повернулась к Девину, протягивая руки.

«Дядя Джек… что случилось?»

Он молчал. Каменное лицо. В груди стало тесно, словно воздух перестал проходить.

Я повторила, уже тише:

«Дядя Девин? Что-то… случилось?»

Желудок сжался в ледяной комок. Я смотрела на двух мужчин, которых любила больше всех на свете, – и не узнавала.

Тогда Девин ударил меня.

Пощёчина была такой сильной, что мир завертелся. Я рухнула на колени. Одна рука упёрлась в пол, другая прижалась к горящей коже. В горле поднялось неверие – густое, как ком.

«Д-дядя Девин… почем…»

Вторая пощёчина пришла с другой стороны, бросив меня на деревянные доски. Я ощутила вкус крови и слёз – солёный, металлический. В ушах звенело.

«Не называй меня дядей Девином». Его голос был рычанием – чужим. Не тем, в котором были сказки на ночь. Не тем, в котором звучала забота.

Я не могла думать. Я только смотрела. И понимала: где-то умерли не люди – умерла привычка, исчезло прежнее объяснение мира.

Дядя Джек грубо подтащил меня и заставил сесть на колени, сложив ладони под подбородком.

«Ты будешь сидеть так, когда мы рядом. Встанешь только с разрешения. Поняла?»

Голос резал, как лезвие. Он говорил так же, как говорил раньше – только раньше я не была одной из тех, на кого это обрушивали.

«Ты поняла меня?»

«Д-да…» Я сглотнула ком в горле. «Да, дядя Джек».

Удар пришёл мгновенно – от него.

После этого в моём мире больше не осталось выбора: ни слов, ни взглядов, ни права на просьбу. Только команды и страх.

«Ты будешь называть меня Хозяином», – сказал Девин. И в его глазах не было ничего человеческого. – «Как все мои ученицы».

Я не была ученицей. Я была Анной. Девочкой, которую обещали защищать. Девочкой, которую любили – или я так думала.

«И меня тоже», – добавил Девин. Он произнёс это так, будто ставил печать.

«Поняла… Хозяин».

Слово обожгло язык, как кислота. Плечи сгорбились сами собой. Я опустила глаза в пол, куда падали мои слёзы, оставляя тёмные мокрые пятна на белом халате.

Внутри всё кричало, но крик застревал глубоко и подчинялся страху. Крик становился звуком без выхода.

«С этого момента всё по-другому». Его голос нависал. – «Ты не смотришь в глаза. Ни нам, ни другим мужчинам. Ты подчиняешься Джеку. И мне. Без вопросов».

«Да, Хозяин».

Наступила тяжёлая пауза.

Потом заговорил Джек:

«Ты останешься жить со мной. Но теперь твоя комната – внизу. С другими девушками».

Внизу.

Там, куда мне было запрещено ходить раньше. Где слышались крики. Где было больно. Где я когда-то затыкала уши, чтобы не понимать, что взрослые делают со страхом и властью.

«Школу ты больше не посещаешь. Образования достаточно. Балет – два раза в неделю».

Балет. Единственное, что ещё звучало как жизнь, а не наказание.

Я подняла взгляд – невольно, бездумно.

«Но, дядя Джек… почем…»

Ответом снова стала пощёчина.

«Я разрешил тебе смотреть на меня?» – его голос был ледяным. – «Балет два раза в неделю. Для психического здоровья. На большее времени не будет. Есть другие, более важные уроки».

«Да, Хозяин».

«Из дома – только с моего разрешения. Увидишь знакомого – игнорируешь. Не смотришь, не говоришь. Подойдёт – разворачиваешься и уходишь».

«Да, Хозяин».

Они замолчали. Я сидела, сложив ладони, и дрожала мелкой дрожью – от боли, от страха, от предательства. Такого всепоглощающего, что оно ломало привычную картину мира.

Дядя Джек и дядя Девин умерли в ту минуту.

На их месте стояли Хозяева. Холодные. Чужие. Опасные.

Я знала, что они будут бить меня. Я слышала их крики раньше. Видела синяки. Я думала, что я другая, что я не похожа на тех.

Я ошиблась.

И теперь мне предстояло спуститься туда, в темноту, в гараж – туда, откуда раньше доносилась боль, а теперь боль станет моей.

Я подняла глаза украдкой – совсем на мгновение.

Оба смотрели на меня. И в глазах Девина, сквозь ледяную маску Хозяина, на секунду мелькнуло что-то ещё: удовлетворение. Похоже на почти-восторг.

Все идёт по плану.

И от этой мысли стало холоднее, чем от страха.

Снаружи светило солнце. А внутри – в моём новом мире – уже закрывали дверь.

Глава 1

Четыре года спустя.

«Сядь».

Моё тело повинуется раньше, чем сознание. Оно помнит всё – годы «уроков», каждую боль, каждый унизительный жест. Нужно только выполнить. Спина прямая, взгляд опущен. Думать не нужно – думать опасно. Иногда это даже притупляет боль. Иногда.

Хозяин Джек проходит к дальней стене, где хранится его коллекция. Он останавливается, задерживается, а затем шаги возвращаются ко мне. За спиной – его присутствие: тяжёлое, вязкое, насыщенное молчанием. Что-то холодное и жёсткое касается моей спины.

Жёсткая плеть – короткая, методичная – обвивает и сжимает кожу. Дыхание укорачивается, тело сжимается само, без просьбы. Я закрываю глаза, пытаясь поймать ритм своего сердца. Оно бьётся где-то в горле – бешено, беспомощно.

«Какова твоя цель в жизни, Анна?»

Голос звучит ровно. Как всегда. Ровно настолько, чтобы не оставалось места для сопротивления. Я повторяю заученное – слова, ставшие частью меня, как шрамы.

«Моя цель – выполнять приказы любого мужчины, которого ты выберешь. Согласно его требованиям».

Он молчит. Я чувствую, как контроль становится плотнее – будто кнут затягивается вокруг не кожи, а смысла.

«А если он потребует причинить тебе боль?»

Страх сковывает горло, но я заставляю себя отвечать. Глотаю.

«Тогда моя боль не имеет значения. Важно только одно: ты доволен результатом».

Он медленно кивает. Ответ правильный. Значит, будет передышка. Маленькая.

«Какова цель твоего поведения?»

Следующий вопрос – как очередной удар по одной и той же точке. Я должна не задумываться, не спорить с реальностью, не искать оправданий. Только отвечать.

«Усилить контроль мужчины, которого ты поставишь надо мной».

Слова горькие, как пепел. Правдивые.

И именно из-за этого внутри поднимается то, что я боюсь больше боли: вспышка эмоции. Голос дрожит на последнем слове – и наказание приходит сразу.

Мгновение – и я лечу назад на грубый цементный пол, холодный даже через тело. Пол выкрашен в тусклые цвета – так, чтобы не было никакой красоты, только отражение света и пустая поверхность. Руки инстинктивно вскидываются, но он тянет меня за волосы и заставляет подняться, разворачивая через пространство, как предмет.

Кожа царапается о шершавую поверхность стены, и это хуже, чем сама боль: будто мир повторяет мою уязвимость.

«Вверх».

Поднимаюсь. Взгляд – вниз. Не потому что мне так «удобно», а потому что взгляд вверх – это шанс заметить, что он внимательно смотрит. Он обходит меня. Палец проводит по свежим следам – по прошлым «урокам», напоминая, что всё видимо и всё занесено в память.

Я не шевелюсь.

«Руки вверх».

Поднимаю. Наручники щёлкают – холодное железо смыкается вокруг запястий. Внутри что-то кричит, молит о пощаде, но я глушу этот голос. Он не знает пощады. Никогда.

Кнут свистит, и первые удары обжигают кожу. Он бьёт метко и методично, чередуя паузы так, чтобы организм не успевал привыкнуть. Крик в горле постепенно ломается: переходит в хрип, в бессвязный стон. Я держусь только за то, что после хрипов иногда бывает тишина.

Когда он снова рядом, я чувствую его близость кожей – как угроза без слов. Его рука касается меня грубо, без предупреждения, и моё тело отзывается не потому, что хочет, а потому что у него есть привычки, которые сформированы страхом. Это пугает даже меня – предательскую автоматичность организма.

Он доводит наказание до предела и резко убирает руку. Обрыв. Пустота. Я обвисаю в наручниках – тряпичной куклой, которой больше нечем сопротивляться, кроме самого дыхания. Он всегда прав. Он всегда решает, когда закончится.

«Ты знаешь, какой завтра день?»

Тишина становится плотнее. Я поднимаю взгляд. В глазах – туман усталости. Я едва качаю головой.

«Двенадцатое мая, Анна».

Дата крутится в голове бессмысленной россыпью цифр – пока смысл не щёлкнет, как замок. Мой день рождения. Мне исполняется двадцать.

«День рождения», – хрипло выдавливаю я.

«Да. А это значит, обучение закончено. Завтра ты переезжаешь к хозяину Девину».

Внутри всё леденеет. Девин.

Я не знаю, как правильно назвать то, что он делает со мной. Джек – жестокий, но понятный. Девин – иной. Нечеловеческий. И в памяти снова всплывают другие стены, другие руки, другая боль – такая, после которой не просыпаешься прежним. Вспоминается холодный металл, и комната, где время словно отрезали ножницами, и ярость, когда он нашёл меня и «объяснил», что выхода нет.

И ещё – лицо Йена. Не глазами, а ощущением. Тенью рядом. Как предупреждение.

Я не пыталась больше. Он доказал: выхода нет.

Джек снимает наручники. Железо уходит – и с ним на секунду исчезает ощущение крепления к миру. Я падаю на колени. Колени больно стукают о камень.

«Пожалуйста… не отправляй меня к нему», – шепчу я. Сама не верю своей дерзости. Слова выходят с кашлем, горло саднит от крика.

«Ты не хочешь уходить от меня?» – в его голосе насмешка.

Я качаю головой – не потому что у меня есть силы, а потому что внутри уже решено.

«Девин тебя хорошо отучил, да?»

Я смотрю в пол.

«Это не твоё решение, Анна. Ты всегда принадлежала ему. Я лишь… подготовил тебя».

Он хватает меня за волосы, поднимает. Боль острая, унизительная – она делает тело послушным. И я наконец понимаю: даже эта «милость» – часть тренировки. Слова Джек произносит так, будто объясняет не мне, а миру, что так и должно быть.

«Не умоляй. Это отвратительно».

Удар по лицу – и пол снова «уходит». Щека горит, во рту вкус крови. Слёзы текут сами – не потому что я хочу плакать, а потому что организм не справляется с тем, что слишком долго терпит.

Я поднимаюсь на колени. Сжимаю руки. Принимаю позу – старую, выученную. Её нельзя не принять: иначе наказание будет «за непослушание», «за эмоции», «за неправильное тело».

«Да, хозяин Джек».

«Вставай. Ложись на стол».

Я поднимаюсь на шатких ногах. Он идёт к запертому шкафу – к своему «сундуку». Извлекает то, от чего у меня всегда дрожат пальцы ещё до того, как я это вижу.

Я спешу к столу – холодному, знакомому. Он возвращается. В его руке – нож.

«Не бойся, – говорит он. В голосе на секунду появляется почти нежность, от которой по коже бегут мурашки. – Я позабочусь, чтобы ты выспалась и отдохнула перед дорогой».

Последняя ночь. Последние часы.

А завтра – Девин.

И где-то в глубине сознания вспыхивает мысль – чёрная, быстрая, как судорога: может, лучше было бы… если бы тогда это остановило всё.

Не слова. Не просьба. Не план. Просто короткое отчаяние, которому не нужно объяснение – оно само себе доказательство: выхода действительно нет, если единственный «выход» рождается в голове как спасение.

Я не двигаюсь. Я дышу. Я жду, когда меня снова превратят в «задачу», чтобы завтра передать следующему хозяину.