Текст книги "Севастопольский людоед"

Прощаясь, Федотов разрешил рассказать про психушку, а об остальном написать роман о юноше, который в детстве хотел стать космонавтом, но из-за войны в Афганистане превратился в убийцу.

– И обязательно подчеркни, что после первого убийства я очень сильно переживал и неделю пил водку.

– «» —

Пять дней назад меня отыскал в Севастополе Прыщ и сказал, что снайпера больше нет, и я могу рассказать о нем журналистам.

– Его зарыли в землю в мешке, как последнего бомжа без гроба, и вместо фамилии на могиле стоит номер три шестерки. Так совпало по кладбищенским учетам.

Деревянный обелиск с числом дьявола я видел своими глазами на одном из севастопольских кладбищ. Прыщ утверждает, что именно там захоронен мой ночной собеседник.

114-я любовница Пушкина

«Героя моего рассказа звали так же, как и знаменитого поэта, Александром Сергеевичем Пушкиным. Вот только поэтом этот Пушкин никогда не был. Мало того, он даже не осилил школьной программы по литературе, а из всего, что заставляла учить его русачка Анна Филипповна Козюберда, помнил лишь историю про ученого кота, посаженного зачем-то на златую цепь.

Александр Сергеевич лежал на диване и тупо смотрел в экран лампового телевизора «Огонек». На аборигене были вылинявшие спортивные брюки, застиранная до неприличия бело-серая майка, которой вернуть первоначальный облик уже не мог ни «Тайт-автомат», ни нахально разрекламированный тетей Асей «Ариэль». Да что там стиральные порошки, восстановить белизну этой майки уже не мог даже самый сильный отбеливатель, изготовленный из ядовито-вонючего хлора. Надвигающаяся старость особенно угнетала Александра Сергеевича по утрам, когда он стоял перед зеркалом и жутко вибрирующей электробритвой «Харьков» с остервенением тер по заспанной физиономии. Это были самые противные минуты в его жизни. Александр Сергеевич ненавидел свое отражение: маленький толстенький мужичонка с блестящей лысиной и горбатым орлиным носом был ему противен.

– Это ж надо, как жизнь повернулась, – жаловался зеркалу Пушкин. – А ведь еще двадцать лет назад от меня были без ума не только неграмотные домохозяйки, но и дамы с положением.

Утренний монолог на тему «кем был и кем стал» добивал Александра Сергеевича. Никакого просвета впереди он не видел. Но больше всего страдал Пушкин в выходные, когда не надо было спешить на работу, и из всех развлечений для него оставался телевизор с его слезливыми сериалами про испанскую любовь и дурацкой рекламой «тампаксов» и «памперсов».

Сегодня как раз и был один из таких дней – суббота. Александр Сергеевич поднялся с продавленного, скрипучего, купленного лет тридцать назад дивана, подошел к телевизору и стал переключать каналы. Смотреть было нечего. На одном – худосочные безголосые певички исполняли что-то на английском, на другом – шел бесконечный сериал для домохозяек, на третьем – весь экран тут же заполнила говорящая голова усатого мужика, который напомнил телезрителям о том, что до двухсотлетнего юбилея великого русского поэта Александра Пушкина осталось семь дней.

Это событие Александр Сергеевич решил тут же обмыть. Он достал с книжной полки чекушку «Московской», наполнил рюмку и, прикрыв глаза, одним глотком осушил ее. Жгучая жидкость обожгла гортань и комом застряла в пищеводе.

– Не пошла, – обиженно прохрипел Александр Сергеевич. Дрожащей рукой он схватил за горлышко хрустальный графин и залил горючую жидкость теплой кипяченой водой. Через минуту жжение в желудке прекратилось, и Александр Сергеевич, плюхнувшись на диван, стал прислушиваться к разглагольствованию говорящей головы из телевизора.

– Натали была 113-й любовью Пушкина, – открыл глаза телезрителям усатый лектор. – А Жорж Дантес приставал к супруге великого поэта, будучи больным сифилисом. Их незаконная половая связь могла повлечь распространение этой опасной болезни.

– Во, дает мужик, – поразился Александр Сергеевич. – Мало того, что всех баб у Пушкина пересчитал, он через две сотни лет еще и кровь на РВ у француза взять умудрился.

– Этого не мог вынести великий поэт и вызвал французского развратника на дуэль. И я вам скажу по секрету, Пушкин поступить иначе просто не мог, потому, что подлый Дантес ко всему прочему был еще и «голубым». Теперь-то нам уж доподлинно известно, что этот порочный французик занимался любовью не только с женщинами, но и со своим приемным отцом бароном Геккереном, – раскрыл глаза телезрителям отважный разоблачитель международного заговора педерастов.

Александр Сергеевич подлетел к телевизору и с ненавистью вырвал вилку из розетки. Экран тут же погас, и в квартире воцарилась тишина, лишь на кухне недовольно шипел плохо закрытый водопроводный кран.

– Все испохабили! – дико вращая глазами, кричал хозяин квартиры. – Ну, кому какое дело до его баб! Не этим же прославился Пушкин. Счетоводы хреновы. 113-я любовь… Да у меня, их может, две сотни было! И ничего – без сифилиса обошлось. Мужику двести лет, а они такое несут с экранов. Интересно, а как бы этому знатоку понравилось, если б какой-то козел прилюдно пересчитал его баб?! Хотя, что там считать у этой жертвы аборта. За всю свою ученую жизнь соблазнил всего-то штук пять уродин, и рад радешенек. Вот если б он моих баб взялся пересчитать.

Александр Сергеевич вдруг остановился посреди комнаты и надолго задумался. Взгляд его стал сосредоточенным, морщины на лбу распрямились, а лысина, покрывшись липким потом, перестала отражать солнечные зайчики, пробивавшиеся в комнату сквозь давно не мытое оконное стекло.

– На панель я вышел в семнадцать лет, – стал вслух подсчитывать Александр Сергеевич. – Первой моей женщиной была крановщица Лена. Она отдыхала в пансионате «Днепр». Точно, это произошло на пляже в пансионате. Она меня еще Пушкиным прозвала, из-за кучерявой прически, а я ей стихи читал о любви… из школьной программы. Потом была Маша из Ростова, а вот третьей была…

Александр Сергеевич лихорадочно перебирал застывшие в памяти женские имена, но вспомнить третью так и не смог.

– Тридцать три года прошло, – сокрушался Александр Сергеевич. – Сколько ж их тут побывало на этом скрипучем диване. Пушкину – двести, а мне пятьдесят исполнится 6 июня. Точно вспомнил, из-за дня рождения крановщица меня Пушкиным и назвала. Мы же с ней 6 июня впервые согрешили. Вот откуда эта кличка пошла. Только тогда день рождение Пушкина без особой помпы отмечали. Портрет на листке календаря и в городской газете заметка о том, что поэт родился, да список поэм и сказок его, рекомендованный для чтения всезнающей коммунистической партией. И что очень важно, никто в то время ни о каких бабах Пушкина и заикнуться не смел. Да и при чем тут бабы? От них одни расходы и неприятности. 113—я любовь Пушкина, а как бы моих пересчитать. Стихов я им не посвящал, письма, какие были, сжег накануне женитьбы, чтобы теще не попали на глаза. Она меня и так ненавидела всю жизнь.

Александр Сергеевич, прихватив чекушку, отправился на кухню. Извлек из холодильника вареную колбасу, соленые огурцы, сделал бутерброды и, чокнувшись рюмкой с горлышком бутылки, выпил «за любовь!». А выпив за любовь, наш герой впал в тоску: «Как-то все не сложилось в жизни, – пробормотал он недовольно. – Через неделю полувековой юбилей, и никто не поздравит даже открыткой. А ведь баб у меня не меньше было, чем у поэта. Вот только, как их сосчитать теперь. Лешка, инженер из котельной, всю жизнь список вел. Имя, фамилия, дата и вес дамы. У него весы дома стояли медицинские. Он их с набережной спёр. Так вот, Лешка баб своих перед актом обязательно взвешивал и в кондуит записывал. Но как же мне своих-то подсчитать?».

Александр Сергеевич одним глотком выпил остатки горючей жидкости. И на этот раз «самопальная» водка «не пошла». Она обожгла пищевод и булыжником застряла в желудке. Матерясь, Пушкин присосался к графину с водой и, сделав три больших глотка, неожиданно застыл сфинксом.

– Телефоны, я ж телефоны своих дам в блокноты писал и их адреса. Они у меня там почти все отмечены.

Сделав столь неожиданное открытие, Александр Сергеевич бросился к чулану и стал выбрасывать оттуда матрасы, одеяла и старую одежду. Старая картонная коробка лежала на самом дне под голубой туристической палаткой.

– Здесь они все, здесь! – закричал в волнении Пушкин. Отшвырнув в сторону десяток исписанных школьных тетрадей, он достал пять пожелтевших от времени блокнотов.

Ближайшие два часа Александр Сергеевич, вооружившись авторучкой, с упоением составлял список своих любовниц. Занятие это оказалось весьма непростым. Многих из них он забыл напрочь, других, оставивших более заметный след в его беспутной жизни, вписывал в графы толстенной бухгалтерской книги по учету малоценного имущества торгово-посреднического кооператива «Красная гвоздика». Одно время он подвизался там учетчиком, но из-за растраты того самого малоценного имущества, которое был обязан учитывать и хранить в своей квартире, был с позором изгнан без выходного пособия. Соучредители «Красной гвоздики» «хотели набить ему еще и морду», но не успели. Александр Сергеевич на время покинул город, а когда вернулся, кооператорам уже было не до него, их наглые физиономии по полной программе ретушировали местные бандиты.

Перед самым отъездом Александр Сергеевич, как честный человек, успел поделиться информацией о «несметных богатствах» вчерашних коллег по торговому бизнесу с проституткой-наводчицей Марго. Кооператоры подозревали в своих бедах Пушкина, но что-либо конкретное предъявить ему так и не смогли. О своем участие в наезде молчала и Марго, а «конкретные пацаны» лишних вопросов Марго не задавали и не интересовались, кто слил информацию о кооператорах. Результат «наезда» их вполне устроил. После трех показательных погромов «Красная гвоздика» подписала договор о «маркетинговых услугах» с фирмой «Магадан», за которые владельцы кооператива обязались ежемесячно перечислять на валютный счет «Магадана» по тысяче долларов.

Вот в эту «память о прошлой жизни» и вписал своих дам предприниматель-неудачник. Через два часа, поставив последнюю точку в длиннющем списке, Пушкин тщательно выбрился, оросил физиономию и лысину «Красной Москвой», погладил рубашку и, повязав галстук, вышел из дома.

Инженера Лёшу Пушкин искал недолго. Он обнаружил его согбенную фигуру недалеко от пункта приема стеклотары. Лёша шел по улице и напевал песенку про богатого Буратино, которого «кинули на бабки» жирный черный котяра и хитрая рыжая лиса Алиса.

Алексею было уже под шестьдесят, но он старался поддерживать форму, играл в большой теннис на одном из санаторских кортов и ухлестывал за курортницами. Работал Лёша инженером в котельной, а в свободное от дежурств время читал лекции в обществе «Знание» об экономике. Вначале – это была «экономика социализма» со всеми его преимуществами перед загнивающим капитализмом. А после августовского путча – Лёша прогнулся «вместе с линией партии» и стал вещать о капитализме как о самом передовом экономическом строе, способном вывести «незалежну Украину» к сияющим высотам всеобщего счастья и благоденствия. Причем лекции свои он читал уже не на привычном русском языке, а на «государственном суржике» – косноязычной русско-украинской смеси. Но и это вынужденное двуязычие денег приносило немного. Основной доход знаток экономических теорий получал от сбора пустых бутылок. Этого добра в курортном городе хватало с избытком всем алкашам, наркоманам и беспризорным пацанам.

За плечами у Алексея висел холщовый мешок, доверху набитый стеклотарой.

– Дело есть, – преградил дорогу сборщику пустой тары Александр Сергеевич.

– Какое? – оборвав на полуслове песню про Буратино, настороженно спросил Лёша. От Пушкина и его дел Лёша ничего хорошего не ожидал.

– По женской части вопрос, – подмигнул Пушкин. – У тебя баб сколько было всего?

– Четыреста сорок одна, – мгновенно ответил Лёша, не опуская на землю мешок с драгоценной тарой.

– Ты в подсчетах не ошибся? – недоверчиво посмотрел на Лёшу Пушкин. – Уж больно много. У моего любвеобильного однофамильца-поэта сто двенадцать было…

– Не знаю, как там, у Пушкина с подсчетами дело обстояло, но у меня, как в аптеке. Каждая зарегистрирована по полной форме: имя, фамилия, место жительства, фото и живой вес. Не веришь? Да у меня только фотографий в альбоме 389. Вот, буквально вчера, двадцатилетнюю на теннисном корте снял.

– Погоди, – остановил инженера Александр Сергеевич. – У меня дело серьезное. Я только что пересчитал своих по блокнотам, получилось – сто одиннадцать.

– Так ты мне не веришь?! – заорал на всю улицу Лёша, гремя бутылками. – Да я с первого дня учет вел строжайший.

– При чем здесь ты, – недовольно скривился Александр Сергеевич. – Меня другое волнует. Видишь ли, шестого июня у меня юбилей, полвека стукнет.

– Обмоем, – искренне обрадовался Лёша дармовой выпивке. – Я по этому случаю могу двух телок организовать к столу. Ты, главное, водки побольше бери и закусь, а я тебе таких шмар приведу, до самой смерти не забудешь.

– Да погоди ты, – досадно махнул рукой Александр Сергеевич. – К юбилею подготовиться надо. По телеку сегодня усатый балабол вещал, что у Пушкина было сто двенадцать баб, а у меня в блокноте всего сто одиннадцать.

– Я чего-то не догоняю, – сморщился, как от зубной боли, Лёша. Пушкина он недолюбливал из-за того, что тот временами перехватывал у него козырных дам на танцах в санаториях.

– Чего тут непонятного, – обиделся Александр Сергеевич. – 6 июня Пушкину два века исполняется, а мне – полтинник. Мы ж с ним в один день родились, но дело не в этом. Я прожил на земле уже на тринадцать лет больше, чем эфиоп. Вот в чем проблема. Теперь усек?

Лёша опустил на землю мешок, смахнул пот со лба и вопросительно посмотрел на свихнувшегося Пушкина.

– Я в проблему не въехал. Проясни еще раз.

– Да все очень просто, – всплеснул руками Александр Сергеевич. – О Пушкине уже полгода балаболят по телеку. Дни к юбилею считают. А ведь и у меня тоже юбилей! Ну, пусть я по стихам не очень. Это – от бога. Но по бабам у меня тринадцать лет форы было, а он и тут обошел. С этим что-то делать надо.

– И что ты решил? – нетерпеливо посмотрел Лёша на часы. До закрытия приемного пункта оставалось двадцать минут, и для лектора-экономиста это было намного важнее, чем двойной юбилей Пушкиных.

– Нашел я в блокноте трех дам, которые соскочили тринадцать лет назад. Домой я их вроде приводил, а уболтать тогда не смог, – стал вспоминать Александр Сергеевич, сосредоточенно ковыряя большим пальцем правой руки у себя в ухе. – Ты меня только не перебивай, я все подсчитал. Так вот что я надумал, если к юбилею восполнить сей пробел – то с Пушкиным к финишу мы придем с одной цифирью, а если повезет – то я и его показатель перекрою. Ты, главное, пойми, я ж не по стихам его уделать хочу – это от бога, мне бы по бабам его догнать.

– А от меня чего ты хочешь, – не выдержал Лёша. – Я-то чем тебе могу с этими телками помочь. Если до ровного счета не хватает – сними на панели пару профессионалок. Они тебе за полтинник отработают по полной программе юбилей.

– Ничего-то ты не понял, – возмутился Пушкин. – Да как тебе такое в голову могло прийти, чтобы я проститутками счет в заочном поединке с великим поэтом закрывал. Победа должна быть чистой, а от тех, что на панели торчат ночами, заразой женской за километр несет. Я еще от триппера не лечился в пятьдесят лет. Мне бы адреса тех шмар из прошлой жизни найти. Они же мимо тебя проскочить не могли. Помоги, Лёша, до конца жизни помнить буду. Мне же новеньких уже не снять.

– Вон ты о чем, – наконец-то дошло до лектора-инженера. – Если они местные и еще живы, то я в два счета вычислю. У меня же все, как в аптеке. Фамилии помнишь?

– Конечно. Вот у меня записано в блокноте, – засуетился Александр Сергеевич. – Первую звали Эльвира, а фамилия у нее была Сандуилова, вторая – грудастая такая баба, Вика Цыганкова, а третья Алена Викторова, она где-то на Победе жила. Талия у этой Алены еще осиная была. Мужики про нее легенды слагали. Снял я ее по пьянке однажды в осень. На хату привел, а она, сука, уперлась – ни в какую. Всю ночь на диване «кувыркались в боях без правил». Так и ушла «не целованной». Может, помнишь кого из них?

– Так это ж все мои кадры, – расхохотался Лёша. – Эльвиру я у тебя из-под носа с «Радуги» увел. Вику – на «пятаке» снял. Но они так себе – проходной номер. А вот Алла, скажу тебе, огонь баба. Ее лучше не заводить! Такое вытворяла, что сегодняшние профессионалки на ее фоне – дети неразумные. Ей лучше не звони. Это я тебе как друг советую.

– Ты мне телефоны назови, а я уж сам разберусь! – обрадовался Александр Сергеевич. – Они на юбилей клюнут. Я и скрывать ничего не буду. В честь Пушкина под шампань. Я все продумал.

А дальше случилось то, что и должно было произойти. Через пару дней в квартире инженера Леши, ровно в полночь, заверещал телефон. Звонил Пушкин. Был он весьма доволен.

– Все получилось, Лёша! Эльвира ни минуты не сопротивлялась. Я, говорит, от Пушкина торчу. Так что 112-ю я прошел. Завтра с Викой договорился встретиться, а Алену на субботу оставил, чтобы победную точку в юбилейный день поставить.

– Ты смотри там, не переусердствуй, – хохотнул Лёша.

– Да у меня все в порядке. Мне ж не двести, как некоторым, а всего полста.

Переговорив с Пушкиным, инженер положил трубку и в волнении стал ходить по комнате. Потом достал из тумбочки альбом и на первых страницах отыскал фотографии Эльвиры и Вики. Двадцать лет назад они выглядели очень соблазнительно, но лучше тогда смотрелась Алена Викторова. Она занималась гимнастикой и плаваньем. Лёша посмотрел на себя в зеркало. Почесал затылок и, решившись, набрал номер телефона Алены.

– Слушаю вас, – раздался в трубке знакомый голос. Женщина еще не спала.

– Алена, это Лёша тебя тревожит, из общества «Знание». Я знаю, ты поздно ложишься.

– Лектор Лёша меня уже давно не тревожит, – оборвала она собеседника.

– Это я помню, – покраснел пляжный мальчик. С Аленой он потерпел фиаско в постели и старался не попадаться ей на глаза. – Я не о себе беспокоюсь, о кучерявом. Помнишь, он к тебе приставал на стадионе.

– Пушкин, что ли?

– Он самый. Я предупредить хотел. Он надумал затащить тебя в постель в честь юбилея. Ему полтинник шестого июня исполнится, а баб в списке, как у поэта, – сто тринадцать. Так вот, в честь юбилея он тобой хочет Великого русского поэта сделать, – затараторил Лёша. – Ты пошли его, а то неудобно перед потомками будет. Никчемный человек, а по бабам Пушкина обойдет.

– А я-то думаю, чего это Пушкин обо мне вспомнил. Вот сучок! – возмутилась женщина.

– Это он на спор. Ты не верь ему. Я тебя, как старого друга, предупредить решил, чтобы грех на душу не взяла. Он на деньги поспорил со мной. Мамой клянусь, – зачастил Алексей.

– Какие ж вы придурки оба, – возмутилась женщина и бросила трубку.

– Я сорвал ему рекорд, – радостно кричал лектор-экономист. – Хрен теперь Алена ему даст. Так что юбилея не будет! Не будет!

Лёша был человеком завистливым и не мог перенести чужую удачу. Оказавшись на задворках общества, он самоутверждался утехами с неразборчивыми в этих делах дамами и мелкими пакостями соседям.

6 июня, в тот самый момент, когда на Пушкинской площади в Москве Юрий Лужков возлагал цветы к памятнику поэту, лектор-инженер позвонил Александру Сергеевичу. Однако трубку никто не поднял. Вечером Лёша позвонил еще раз, но опять никто не ответил. Не отзывался на телефонные звонки Пушкин и в последующие четыре дня. Не было его и на работе. В конце концов, мучимый любопытством, Лёша решил проведать пляжного мальчика. Ему очень хотелось узнать, переспал ли кучерявый с Аленой или нет.

Дверь квартиры Пушкина оказалась запертой на ключ, и на настойчивые звонки никто не реагировал. Лишь минут через десять выглянула на лестничную площадку соседка – семидесятилетняя старуха в грязном байковом халате.

– Помер твой корешок, – прошамкала она, брызгая слюной. – Аккурат в день рождения, от разрыва сердца. Бабы довели его до могилы. Всю ночь кровать скрипела за стеной. А утром гляжу, дверь в квартиру открыта. Он ее всегда на все замки запирал, воров боялся, грабителей, и меня еще стращал всякими случаями из жизни. Я позвала соседа, а он молчит. Решила поглядеть, мало ли что. Вошла, а он в чем мать родила на диване мертвый лежит. «Скорая» голым его и увезла на вскрытие. Вот такая смерть приключилась у меня по соседству.

Из автомата Лёша позвонил Алене.

– Ты встречалась с Пушкиным? – после обязательных приветствий спросил он.

– Пушкин был неотразим. В ногах валялся, умолял, чтоб я ему юбилей не портила. Пришлось уступить. Ты же знаешь, я женщина слабая.

– Так это ты его? – спросил Алексей.

– Он сам. Так старался, так старался. Все тебя, импотента, переплюнуть хотел. Вот сердечко и не выдержало – инфаркт, – понизив голос, произнесла женщина.

– И он тебе понравился в постели? – затаив дыхание, спросил Лёша. Он не мог себя простить за проявленную мужскую слабость с Аленой.

– Конечно, ведь я была последняя его любовь! Самая яркая! Так сказать, финальная точка. Но ты не расстраивайся. Я могу и с тобой попробовать еще раз. Пушкин был двенадцатым…

– У тебя, что, было всего двенадцать мужчин? – искренне удивился Лёша. Смерть Пушкина его уже не волновала.

– Да, двенадцать, которые умерли в моей постели. Так что у тебя есть шанс разменять чертову дюжину! – вполне серьезно произнесла женщина.

– Ты думаешь, что я стану тринадцатым? – не поверил ей Алексей. Здоровье его не подводило еще ни разу.

– А почему бы и нет. Если не боишься, я навещу тебя сегодня в полночь, – томным голосом произнесла женщина.