Читать книгу "Война на восток от Понедельника"

День первый

В отделении санитарной авиации родной больницы, где мы встретились с Шамсуддином рано утром в день отъезда, нам выдали бумаги с разрешением находиться на улице во время комендантского часа. И морфий. За эти пять ампул я расписался в нескольких местах и с этого момента стал нести за их сохранность полную ответственность. При утере – вплоть до уголовной. Ампулы я положил в карман. За Раисом заехали домой.

Машина скорой помощи привезла нас на аэродром часам к девяти, когда было уже совсем светло. Вероятно, это был военный аэродром – не знаю. Странной показалась огромная яма в центре бетонированного поля. Обыкновенная, с глинистыми откосами яма.

На поле было несколько самолетов, вертолеты маскировочной окраски и солдаты в хаки. Это было ополчение Народного фронта – сельские парни, которых одели, вооружили и дали китайской тушенки. Ополченцы тушенку жрали – в яме было полно пустых банок, – но лица у них были угрюмые.

Наверное, именно на этом коричнево-желтом аэродроме и началась физика превращения обычной жизни в войну. Полоса отчуждения. Солдаты хаотично двигались, вертолеты гремели лопастями, мы в своей праздничной бело-красной машине метались, разыскивая наше место. Старались встать в строй, приспособиться ко всему этому бетону и неразберихе.

Летчики были русскими по национальности. Места внутри маленького вертолета было совсем немного – его загромождали ящики, на которые нам велели садиться. Мы стремительно взлетели. Я знал, что лечу в Гарм всего на три дня, поэтому с большим любопытством смотрел в иллюминатор – приключение было четко отграничено во времени, это успокаивало. То, как мы летели, напоминало поездку на легковой машине. Поехали!

Не знаю, сколько прошло времени с момента отлета – вокруг были однообразные предгорья заваленные снегом, – как наш вертолет сделал несколько длинных очередей из пулеметов. Внизу никого не было видно, лишь снег – я стал прикидывать, какой он глубины.

В горах снег может быть очень глубоким, я сам как-то видел на Анзобском перевале стену снега высотой метров в пять. Мы летели над предгорьями. Сколько внизу снега – метр? Полметра? И никаких ориентиров вокруг. Ни деревьев, ни дорог, ни домов, ни дыма. Я думал о том, что будет, если нас собьют.

Мы были внутри штуковины, которая рычала и беспощадно летела вперед. Запахло дымом. Больше выстрелов не было.

– Пахнет? – спросил летчик.

– Да.

– Нет, – сказал Раис. – Что случилось?

– Ничего, – сказал летчик. – Проводка где-то горит.

– Это опасно?

– Нормально, – сказал пилот и вернулся в кабину к своему напарнику.

Тут Шамсуддин обнаружил, что мы сидим на ящиках с боеприпасами. Под ним были гранаты. Дымом пахло все более явно.

И мы прилетели.

Горы повернулись другим боком. Стали высокими. Высыпали черные постройки, люди, которые быстро приближались. Из какого-то фильма я помнил, что нужно пригибаться, когда выпрыгиваешь из вертолета. Чтобы голова не попала под винт.

Первое, что почувствовал, оказавшись на земле, – это холод. А потом все закричали и забегали. Какие-то люди, солдаты, мой коллега Боев. Единственное знакомое лицо, которое я увидел, выпрыгнув на землю. Я побежал за ним внутрь двухэтажного побитого здания, рядом с которым мы приземлились. Комнаты, двери, кровати.

– Бушлат! – он сунул мне какой-то черный тулуп, подбитый овчиной. – Я за него расписался! Его нужно вернуть в санавиацию! Не потеряй! Платить надо! Может, забрать?!

– Как хочешь.

– Нет, замерзнешь. Только не забудь!

В комнате тоже было морозно – Гарм находится в глубоком ущелье. В комнате было четыре кровати и стол посередине. Я остался один. Тряпки, объедки на столе, пустые банки китайской тушенки. Сейф. Окно было занавешено покрывалом. Я отодвинул его и выглянул. Оглядел разбитые одноэтажные домики. Потом увидел человека. Я его не сразу обнаружил. Он лежал прямо под окном. Вернее – лежал труп. Полноватый мужчина в синем костюме, белой рубашке и красном галстуке.

Первое, что я увидел, когда вышел из дома, – высокая крутая гора. И самолет, который заходил в атаку. Самолет атаковал гору. Я догадался о том, что это атака, когда стали раздаваться взрывы и на вершине горы поднялись пышные фонтаны снега. Самолет сбросил бомбы, сделал разворот и улетел. Наш вертолет улетел еще до этого.

В комнате, где я оставил тулуп – с ним я не расставался до конца, – собралась компания. Оказывается, кроме нас здесь были еще несколько врачей, из больницы скорой помощи и кардиоцентра. Удивительно, но часть из них потом куда-то пропала – на следующий день я их уже не увидел. До конца с нами был парень из кардиоцентра, он занимался здоровьем генерала.

Оказывается, двухэтажное здание, в котором мы находились, – это основная база Народного фронта в городе. По правую руку от входа – врачебная часть. Комната с кроватями – место ночлега врачей, помещение рядом – склад медикаментов и смотровая. Там кушетки, тумбочки и полки с инструментами и оборудованием. В том же крыле напротив – импровизированные палаты для раненых. Налево – казарма, десяток комнат, где спали солдаты. На втором этаже – штаб, резиденция генерала. Само здание – бывшая городская поликлиника.

В голове у меня была пустота. Это ощущение пустоты, которое возникло в первые же минуты, отчетливо помню до сих пор.

– Наркотики привез? – спросил кардиолог.

– Да.

– Давай ампулу.

– Для кого?

– Для генерала.

– А что с ним?

– Ишемическая болезнь.

– Ладно, – сказал я. – Только распишись и пустую ампулу верни.

– Ладно-ладно, – сказал кардиолог. – Давай быстрее. Генералу плохо.

Следовательно, у нас был генерал, однако я не видел солдат. Почему-то был уверен, что все те сотни бойцов, которых я видел на аэродроме, вот-вот появятся.

Стало слышно, как низко проревел самолет, и снова на горе разорвались бомбы. Сели поесть – разогретая китайская тушенка, хлеб и по полпиалки разведенного спирта.

– Одеяло – это чтобы снайперы нас не видели.

Обращались, конечно, к Раису, как к самому старшему. Он молчал. Он и дальше все время в Гарме был не очень разговорчив.

– Снайперы на горах, везде. Вот, бомбят их. Может быть, убьют.

Снайпер был на вершине той горы, которую бомбили. Генерал – назовем его Нуровым – пару дней назад приказал гору штурмовать. То есть лезть практически отвесно вверх, и по глубокому снегу. Результат – из роты, то есть примерно из ста человек, шестьдесят семь погибших. Снег на горе был как киноэкран, происходившее должно было быть хорошо видным из поликлиники.

Узбеки прислали самолеты – укрытие снайпера бомбили. Самолеты улетали – все начиналось снова. Не то на горе был запас стрелков, не то это был единственный человек, который успевал надежно спрятаться, слыша шум приближающихся моторов.

– А кто это под окном?

– Председатель горисполкома. Его сам Нуров застрелил. У себя в кабинете. Потом в окно выбросил.

Первый убитый, которого я увидел в Гарме.

Первым раненым оказался русский. Русские редко, но жили в кишлаках. Как правило, шабашили и ехали дальше, но в небольших городках были и оседлые. Именно такого и могли забрать в ополчение.

Мужик вывинтил из гранаты запал и, держа его в правой руке, выдернул кольцо. Видимо, он был левшой, иначе взял бы запал в левую руку. На правой оторвало два пальца – большой и указательный. Может быть, это был случай «самострела», но скорее всего – обыкновенное любопытство. Если мужик дожил до мирного времени – мог хвастать «боевым» ранением.

Рану хирурги зашили под местным обезболиванием. Общее обезболивание и наркоз не понадобились. Я очень надеялся, что и не понадобятся, потому что никаких приспособлений, кроме мешка Амбу с масками, кислородного баллона и воздуховодов, я не нашел. Не было ларингоскопа – об этом мне сказал Боев.

– А как же быть, если что?

– По пальцу, – сказал он.

Мешок Амбу – резиновый мешок, по виду и размеру похожий на камеру мяча для игры в регби в наполненном состоянии. Имеет систему клапанов, которая позволяет при сжатии мешка воздух отдавать, при расправлении – набирать. Используется при искусственной вентиляции легких с воздуховодом и маской или интубационной трубкой.

Ларингоскоп – приспособление для осмотра верхних отделов гортани – дыхательного горла. Используется в анестезиологии при интубации – введении в гортань особой трубки – в случае, когда необходима искусственная вентиляция легких.

Легенды гласили, что в отсутствие ларингоскопа асы-анестезиологи могли пальцем обнаружить вход в дыхательные пути и по пальцу ввести трубку. Я не был уверен, что я ас-анестезиолог. Я был просто растерян. Правда, был разбавленный спирт. Я выпил полную пиалу и почувствовал себя лучше.

– Пароль – «звезда», отзыв – «Куляб».

– А зачем пароль?

– Затем, что это ополченцы. А ночью на посту страшно. Примут вас за ваххабитов и будут стрелять. Говорите пароль громко и освещайте лица.

Электричества в поликлинике не было, как и во всем Гарме. С керосиновой лампой мы отправились в подвал – Раис решил, что ночевать там будет лучше, безопаснее.

– Звезда Куляб! – громко повторял Шамсуддин.

– Звезда Куляб!

Спать мы легли на какие-то бетонные столы. Я надел оставленный тулуп поверх своей одежды, одну курпачу – неширокое стеганное ватное одеяло – постелил, второй укрылся. Когда засыпал, керосиновая лампа еще горела.

День второй

Солдат с утра я опять не увидел, за исключением тех нескольких, вместе с которыми мы устроили туалет в развалинах. Судя по тому, что найти чистое место было непросто, армия явно должна была быть много больше.

Потом, когда пили чай, нам принесли сигареты. Курящим я оказался единственным, и кулек из газеты, полный сигаретами, достался мне целиком. Мы номинально были офицерами, поэтому нам полагались сигареты с фильтром «Кайхон» – «Космос», – солдаты курили «Приму».

Куда-то исчез Шамсуддин. Потом появился, и мы отправились в гости к его знакомым боевикам. До этого я ходил без дела по двору поликлиники. Нашел ожерелье, сделанное из нанизанных на нитку конфетных бумажек. Оказалось, что кроме части Народного фронта во главе с генералом в Гарме находится отряд полевого командира Файзали Файзалиева.

Он был не так знаменит, как его тезка Файзали Саидов, но многие про него слышали. Говорили, что он очень жесток и непримирим – якобы с его отца живьем сняли кожу. Файзали мстил за отца.

Который из боевиков был Файзали, я не разобрался. В сравнении с ополченцами, одетые в штатское боевики производили более агрессивное, боевое впечатление. Да и еда у них была получше.

На большом дастархане – разложенной на полу скатерти, вокруг которой мы расселись – стояли миски с жареной бараниной и испеченными в масле лепешками. Обычная еда у дехкан – таджикских крестьян, – чай и хлеб, вечером суп. Жареная баранина, жирные лепешки – лукуллов пир в римском ресторане. Неплохая штука эта война.

Разговоры велись про скорую победу.

В этот же день нас представили генералу Нурову. Мы стояли в вестибюле поликлиники, он прошел мимо, окруженный несколькими автоматчиками. Генерал уже поднимался по лестнице, когда кто-то, видно, сказал ему про нас. Нуров повернулся и посмотрел сверху. Я запомнил папаху из каракуля.

– Врачи? Сейчас проверим. У лукоморья дуб зеленый! Кто написал?! Правильно – Чехов! Идите работайте.

Ближе к вечеру я, наконец, увидел солдат. Их оказалось гораздо меньше, чем я представлял. Явно меньше сотни. Было несколько русских офицеров, и еще какие-то русские – сложно снаряженные, но без знаков различия. Кто-то говорил – из КГБ. Кто-то говорил, что это российские военные. Домыслы, домыслы… Солдаты возвращались с «зачистки» – в городе могли оставаться вражеские боевики.

Раис придумал нарядиться нам в хирургические зеленые халаты поверх всей одежды. Дескать, во врачей, если что, стрелять не будут.

Откуда привезли убитых? Их было много. Мы стояли на улице в своих несколько клоунских одеяниях, а трупы все выкладывали – ряд, потом еще ряд. И еще один. Сорок три трупа. Бездельничали мы недолго.

– Надо их завернуть, – сказал солдат и махнул стволом автомата в сторону трупов.

– Мы – врачи, – сказал Раис.

– Вот и давайте, – сказал парень. – Не нам же этим заниматься. Мы воюем…

Тем не менее один солдат помогал нам. Мы поднимали труп, клали на белую простыню, заворачивали, а потом обвязывали веревкой.

У многих убитых камуфляжные штаны были спущены, так что видны были ягодицы. Объяснение – ваххабиты оскверняют трупы наших. Я думаю, скорее всего, дело в другом. Если волоком тащить труп по земле, штаны за что-нибудь зацепятся и сползут. Сомнительное удовольствие – совокупление с трупом. Хотя, кто знает…

Солдаты ходили вдоль рядов, некоторые останавливались, рассматривали.

– Серегу-пулеметчика убили! Серегу убили! Я их ненавижу! Серегу-пулеметчика убили, сволочи!

Я сразу обратил внимание, что у того, который кричал, были очень длинные ноги. Мне было очень неуютно в своем зеленом бумажном халате. Потому что никогда прежде, да и после этого, я такой ярости в вооруженном человеке не видел. Голые деревья, снег, очень холодная на вид мокрая асфальтированная дорога. Среди убитых не было ни одного, кто мог бы сойти за русского пулеметчика. Наверное, его убили до этого. Так я первый раз увидел Вовку Бобомурадова. Когда убили его друга Серегу? Почему он так переживал до сих пор?

Врачи, которых я увидел в первый день, на второй куда-то исчезли. Зато появился пожилой человек с большой видеокамерой на плече. И тоже непонятно откуда. Он ходил вдоль рядов погибших и снимал их. В крайнем ряду привлекал внимание темный предмет – останки бойца, одинокий, дочерна обгоревший позвоночный столб.

День третий

Как я надеялся, сегодня нас должны были сменить. Или завтра. Словом – последние сутки в худшем случае. У меня осталось две ампулы морфия. Три употребил генерал. Вместе с кардиологом мы вышли покурить на задний двор. Там был Шамсуддин, еще кто-то и человек с камерой.

– Надо дать интервью, – сказал он.

Кардиолог как-то ловко вытолкнул меня вперед.

– Когда лампочка загорится, говорите.

– Что говорить?

– Вы врач? Говорите о раненых.

– Но раненых нет…

Загорелась красная лампочка. Ярко светило солнце, я говорил что-то о необходимости перевезти запасы лекарств из Гарма в Душанбе, потому что там они нужнее.

– …и лечить раненых из оппозиции тоже, – говорил я в микрофон.

Солнце слепило, и я думал, что не слышал о раненых ваххабитах, которых выхаживали бы в нашей больнице. О пленных тоже не слышал.

На заднем дворе, усеянном нечистотами, пулями из кассетных бомб, неразорвавшимися кассетами и гильзами, стояло дерево – вернее, ободранный остаток ствола с несколькими ветками. Труп толстячка в синем костюме убрали. На одной из ветвей дерева и подвесили зарезанного барана. Солдат умело свежевал его.

– На ужин будем печень есть, – сказал Шамсуддин.

Печенки на ужин мы не получили – баран оказался болен эхинококкозом. Это паразитарная болезнь, при которой могут быть поражены разные органы – глаза, мышцы, часто и печень, легкие. Деликатес, а баранья печень в Средней Азии – это деликатес, был напичкан круглыми образованиями разной величины. На ужин отварили мясо.

Работы для меня не было. Раис и Шамсуддин днем устроили врачебный прием – выстроилась целая очередь солдат. Вечером привезли нескольких раненых, но все равно обходились без меня, кололи новокаин и резали, перевязывали. Я оказался наблюдателем.

За ужином у нас был гость – худой тип в штатском, он представился замполитом. Спирт был давно выпит, но оказалось, что на втором этаже в штабе можно разжиться «чертом» – лимонадной эссенцией крепостью градусов семьдесят.

Шамсуддин сказал мне, что Раис ходил по просьбе замполита осматривать девочку-подростка, которую прятали в одной из дальних комнат со стороны, где жили солдаты. Вроде девочку замполит держал для собственных нужд, проще говоря – насиловал ее, и в результате сильно травмировал.

Замполит пил лимонадную эссенцию, ел баранину и говорил, что все мы герои, как во время Гражданской войны, что он напишет бумагу, чтобы нам дали медали, а когда война закончится, обязательно будет издана книга, где все герои будут упомянуты.

– Против басмачей воюем! Как тогда!

Я не пошел спасать девочку. Мне это даже не пришло в голову.

День четвертый

Наутро вертолет не прилетел. В обед его тоже не было.

В середине дня я стоял в вестибюле, когда мимо проволокли молодого таджика в чапане – ватном халате. Его били прикладами и грубо тащили наверх в штаб.

– «Вовчика» поймали.

Допрос продолжался несколько минут, и по той же лестнице, но уже вниз, снова потащили парня в синем халате. Он хватался руками за перила и кричал. Все вышли на задний двор. Я стоял среди солдат и слушал. Ближе всего ко мне стояли двое – длинноногий, который днями убивался по погибшему пулеметчику, у него оказалось европейское лицо, и еще один, постарше, похожий на узбека.

Узбек говорил:

– В Афгане то же самое было. Таскают с собой коробок с одной заостренной спичкой – это у них знак для своих. Пароль. Или половинку лезвия носят.

Искали добровольца, который нашелся тут же. Они пошли вперед вдвоем – один в синем чапане, другой в хаки. Я не пошел смотреть на расстрел, да и никто не тронулся с места. Было две очереди из автомата. А перед этим опять крики. Наверное, проклятия.

Вечером замполит снова был у нас. У него все время было приподнятое настроение. У нас же настроение было не очень. С вертолетом ясности не было.

День пятый

Ясность наступила. Вот версия, которая была в ходу, – узбеки потеряли два самолета, и больше ни техники, ни людей не будет. То есть вертолет не заберет нас сегодня. Нас вообще не заберут.

На амбулаторный осмотр пришел друг убитого пулеметчика. Мы с ним познакомились во время расстрела. Он был ходжентским милиционером, и звали его Владимир – Вовка, как он представился. На осмотре я узнал его фамилию – Бобомурадов. У него был какой-то конъюнктивит. Ничего особенного.

В это утро я впервые оказался вне того небольшого участка, где мы все время находились, если не считать поход к Файзали. Солдаты нашли аптечный склад. По городу страшно было идти. Основной страх – получить пулю от своего же; мы пару раз натыкались на одиноких солдат, которые вскидывали оружие.

С гармского склада медикаментов начинается история моего мародерства. Увидев множество лекарств, растворов, перевязочного материала и прочего, я решил, что если нам удастся выбраться, то сколько-то из этих сокровищ я возьму себе. В Душанбе давно был лекарственный голод – любой бинт можно было легко и задорого продать.

Особенно я обрадовался, когда нашел наркотики – промедол и морфий. Их я не собирался продавать, однако мои пять ампул давно кончились, а внятного их оформления мне было не добиться.

Потом мы были еще в ветеринарной аптеке, замок с двери в которую худенький солдатик снес очередью из автомата.

Мы шли между домов, где несколько дней назад жили люди. Я не удержался и зашел в один из них. Внутри был беспорядок, на полу много одежды, брошенной, как видно, впопыхах. Там же, на полу, я увидел «зиру» – ожерелье из одинаковых мелких серебряных деталей. Его я положил в карман.

В этот же день меня отправили в командировку – оказывается, за окраиной города находилась еще одна наша часть. Я не очень хорошо помню собственно лагерь и то, что я там делал. Помню, что солдаты были недовольны и не скрывали этого – это меня удивило.

Там я познакомился с братом Вовки Бобомурадова. Внешне они были совсем непохожи.

– Сделай так, чтобы его забрали отсюда. Скажи, что он болеет. Пусть только один из нас здесь останется. Мы уже два месяца без отпуска.

Я пообещал сделать, что смогу.

К соседям мы ездили вдвоем с солдатом-водителем. На «Москвиче» желтого цвета. Солдат сунул мне свой калашников и сказал, чтобы я начинал стрелять, если что. Автомат мне показался очень тяжелым и громоздким. Стрелять не пришлось.

Вечер снова прошел в компании замполита.

Спали мы теперь наверху, в подвале было очень холодно. Наверху тоже было холодно. В горах в начале марта еще зима, мороз, а в поликлинике отопления не было. Мы все время мерзли.

День шестой

Мародерство продолжалось. Лекарства были упакованы в ящики и громоздились в нашей части поликлиники. Но были еще и другие ящики. Личные. На ящиках Раиса было написано «Скорая помощь», на ящиках Шамсуддина – название нашей больницы. На моих – мое имя.

Бойцы обнаружили склад книжной торговой базы района. В книжных магазинах кишлаков можно было наткнуться на самые неожиданные вещи. Причуды советской торговли – Уильям Теккерей в горном селении. Это было очень похоже на наступивший коммунизм – база была полна книгами. Подходи, выбирай, платить не надо. Многозначительно выглядели светлые тома сочинений Солженицына, в частности – «В круге первом». Я собрал две связки книг.

Незнакомые доброхоты-солдаты принесли мне несколько телефонных аппаратов, которые я сложил под кроватью.

Джамол Ахмедов попросил меня посмотреть в порядке ли их родовой дом, не сгорел ли. Сам он за сутки, что провел в Гарме, из здания поликлиники не вышел. Видимо, опасался за свою жизнь. Дом семьи Ахмедовых мне понравился. Высокий, со старыми деревьями во дворе, с верандой. Перила – столбики, лестница. Дом был цел.

Мне опять пришлось увидеть, как человека бьют прикладами. Я возвращался после осмотра дома, когда встретил двоих, видимо, боевиков, которые пинками и прикладами подгоняли третьего.

– Эй, ты кто? – крикнул один.

– Я врач.

– Значит, будет два врача!

Они расхохотались.

Пленный – врач из Курган-Тюбе. Боевики нашли его на чердаке в брошенном доме. Солдаты были уверены, что он – «вовчик». Один из них подошел ко мне и доверительно сообщил, что вечером, чуть позже, они его обязательно застрелят. Для разговора я выбрал русского майора. Сообщил ему, что пленного собираются убить.

– Хорошо, – сказал майор, – скажу, чтобы его заперли.

Так я вмешался в судьбу этого человека. После мне рассказывали, что врач – у него был большой и какой-то плоский нос – действительно был ваххабитом и в Курган-Тюбе прославился своими пытками над пленными. Туман, туман… В конце концов, я думаю, его убили, если только он не ушел в Афганистан. Очень уж у него был запоминающийся нос. Легко опознать.

Вечером привезли раненого. Проникающие пулевые ранения в живот. Большая кровопотеря. Подключичный катетер поставить не удалось. Ткани под ключицей сначала прокалывают толстой иглой. Когда в шприце появляется венозная темная кровь, это означает, что игла в подключичной вене. Потом через иглу в вену вводится пластмассовый проводник, иглу удаляют. По проводнику в вену вводят пластиковую трубку – это и есть катетер. Он нужен, чтобы быстро и без проблем производить инфузию – вливать в кровеносную систему большие объемы жидкостей, кровь, лекарства. Все это было недоступно – вены, вероятно, из-за потерянной крови, «спались».

Удалось поставить иглу в кубитальную вену в локтевом сгибе и ввести тиопентал натрия и миорелаксанты. Миорелаксанты – курареподобные вещества – вызывают расслабление гладкой мускулатуры, человек перестает дышать. Начиная именно с этого момента можно интубировать. По пальцу.

Я сделал несколько попыток. Неудачно. Каждый раз трубка оказывалась в глотке, воздухом у раненого раздувало желудок. Я решил обойтись воздуховодом. После очередной попытки выяснилось, что раствор по игле больше не поступает. Нужно было искать другую вену.

Носатый врач ночь провел в запертой комнате, наутро его выпустили. Он ни за что не желал с нами расставаться. Сидел в углу комнаты или ходил следом. Именно он нашел вену, игла в которой продержалась до конца операции. Именно он большую часть времени простоял рядом с раненым и «дышал» мешком Амбу. Коллега-анестезиолог.

Раненый не умер. Операция закончилась – браво хирургам, которые работали при свете керосиновой лампы.

Веселый замполит стоял на крыльце, когда я проходил мимо.

– Тебе силиндер нужен, – уверенно сказал он.

– Какой силиндер?

– Серый, – сказал он. – Для солидности.