Текст книги "Советские коммуналки"

Непригодны для проживания

В 1921 году в столице непригодными для проживания признаны более трети – 37 % домов! Причиной такого состояния был в основном бытовой вандализм новых жильцов, которые в бывших особняках и доходных домах разбирали полы, разрушали водопровод и канализацию, совершенно не заботились о жилых помещениях, потому что это «было не ихнее…»

Одной из проблем советских коммуналок была ванная, превращенная либо в жилую комнату, в которой спали по очереди, либо в склад, и поэтому принять душ было невозможно. При этом на кухнях вода часто капала из крана, и в коммуналках были бесконечные споры, кому идти за водопроводчиком и платить ему. Это привело в конце 1920-х – начале 1930-х годов к проблемам с банями, точнее – к трудностям помыться без очереди, описанными в рассказах Михаила Зощенко.

Израиль Григорьевич Гельман, врач, специалист в области профессиональной медицины и гигиены, участник революционного движения в России, с 1919 по 1923 год заведовавший жилищно-санитарным подотделом Народного комиссариата здравоохранения РСФСР, летом 1921 года отмечал в газете «Правда», что «психологической основой этой безответственной эксплуатации и грабежа народного достояния является всеобщее чувство неуверенности в праве длительного прочного пользования жилищем. Убиты стимулы сохранения жилища, бережного к нему отношения, любви к нему. Психология обывателя осталась прежняя. Чтобы что-нибудь делать, о чем-нибудь хлопотать, надо ему быть уверенным, что он же этим в той или иной форме сможет воспользоваться».

Поскольку новые жильцы городских коммунальных квартир, рабочие и приехавшие крестьяне, не обладали высокой социальной культурой и не были уверены в том, что жилье, которое им дали, и дальше будет являться их местом проживания, они вовсе не были заинтересованы в его сохранности. Тем более что этим жильцам был наглядно виден жилищный парадокс – чем лучше и тщательнее жилец сохранял и благоустраивал свое жилье, тем было больше шансов, что его комната приглянется кому-то из близких к местным властям и те это жилище реквизируют, выселят тех, кто благоустроил, и заселят того, кому это благоустроенное (по тем временам!) жилище приглянулось.

Многим лучшей гарантией невыселения казалось (помимо покровительства властей) свинское, загаженное состояние жилища, которое не приглянулось бы никаким новым жильцам. Подобная жилищная практика приводила к быстрому износу даже добротных каменных строений. Поэтому заботиться о содержании и ремонте домов обязали жильцов, и по инициативе властей началось создание жилтовариществ, которые собирали коммунальные платежи и занимались ремонтом и содержанием дома, и возникла должность управдома, постоянного жилищного служащего.

Но при этом стало очевидным, что лучшие жильцы – это небедные и образованные граждане. Об этом в марте 1924 года написала газета «Правда»: «Если проследить, кому достается случайно освобождающаяся площадь в домах жилтовариществ, то увидим, что, если в каком-либо доме освободилась квартира, местные интересы толкают жилтоварищество на путь продажи квартиры как можно дороже, и вселяется в нее нэпман, так как с него и за въезд содрать можно, и в дальнейшем можно копеечку выколачивать. Пусти в дом рабочего – взять с него нечего, да и платить-то он гроши будет. Так поступают. д.ма даже с преобладающим рабочим населением». Так что простых неприхотливых тружеников в качестве жильцов во многих домах не ждали…

Выселения и махинации

В стране, помимо квартирных воров, неаккуратных жильцов и хитроумных жилищных бюрократов, была еще одна проблема с жилплощадью. В столице (особенно в ее центре) здания были нужны наркоматам и другим правительственным учреждениям (которые начали возводить себе офисные строения через несколько лет), что тоже вело к выселению и конфликтам с жильцами, терявшими жилплощадь.

«Ф.Э. ДЗЕРЖИНСКИЙ – ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЧК-ОГПУ. 1917–1926

Документ № 815

Распоряжение Л.М. Брагинскому о принципах работы Комиссии по выселению

14.09.1923

Тов. Брагинскому

Проект Манцева достаньте у Манцева. Вместо себя в комиссию назначаю Вас.

Директива: провести выселение из домов учреждений в административном порядке, а не в судебном, как это в проекте Манцева. Выселяемые могут сами обжаловать в суд без приостановления выселения. В случае предоставления другой квартиры и трансп. средств выселение производится немедленно. В случае непредоставления необходимо предоставить срок для подыскания квартир. Предложение не выселять зимой отклонить. В отношении выселяемых рабочих должны быть даны гарантии, что не будут выброшены на улицу.

После ознакомления с проектом Манцева выработайте совместно с ЦК ж.д. наш проект и представьте мне на утверждение. Вопрос архиважный в связи с кварт. у нас кризисом и заселением наших домов чуждым, а порой враждебным нам элементом.

Ф.Д.»

В провинции с жильем были еще большие проблемы – многие строения в Гражданскую войну были разрушены, а новые пока не строились. В документации Управления Нижегородского губернского инженера от 1925 года указывалось, что «отчаянное положение заставляло рабочих самим браться за сооружение неких подобий жилища, часто используя вагон, каюту с баржи или из полугнилого леса, употребляя даже днища разбиваемых за ветхостью барж, создавая для себя постройки в 2–3 кв. сажени и при всем этом впадая в долги, вызывающие длительное полуголодное существование семей построившихся». Поэтому многие из провинциальной молодежи отправлялись в Москву, надеясь сделать карьеру и получить жилье. Но первоначально их ждала жизнь в бараках и коммуналках.

В столице, Ленинграде и других крупных городах массово разворачивались всевозможные махинации с жильем: ради прописки – фиктивные браки и разводы (при этом реально разведенным супругам приходилось продолжать жить в одной комнате), «оперативная» (быстрая) прописка совершенно чужих людей в качестве родственников, подпольная («неучтенная») сдача внаем «коек и углов» по высоким ценам, в том числе сдача под жилье сторожек, подвалов, конюшен и кочегарок.

Дом на Кузнецком – приемная КГБ

Погорелов Вячеслав Николаевич, специально для этой книги:

– Мои бабушка и дед жили в доме 22 на Кузнецком Мосту (дом 22, стр. 2) – там, где сейчас находится Управление ФСБ России, в 1930-х годах в этом здании были и жилые, и нежилые помещения. Полуподвальный и первый этажи занимали учреждения и организации, выше были квартиры и комнаты.

Наша семья жила в подъезде, где располагался вход в приемную КГБ. Планировка подъезда была довольно странной. Вход со стороны Кузнецкого Моста вел в практически квадратный, довольно большой парадный подъезд. Заходишь, и сразу налево – двери в приемную КГБ. По прямой – широкая лестница, ведущая на жилые этажи, и сквозной проход во двор. Под лестницей – принадлежащие нашей семье небольшая туалетная комната и чулан, вход т. д. был как раз из узкого сквозного коридора, напротив чулана – дверь в какую-то редакцию.

Скорее всего, раньше это был доходный дом, на этажах располагались большие квартиры, а между этажами – комнаты для прислуги. Поднимаешься на один лестничный пролет – там комната, где жили наши родственники. Поднимаешься дальше – там полноценный второй этаж, с переделанной под коммуналку коридорной системы бывшей большой квартирой. На площадке второго этажа, кстати, часто собирались филателисты и коллекционеры редких книг и открыток – неподалеку располагался очень хороший букинистический магазин, и, чтобы не толпиться возле него и не привлекать к себе внимания, они предпочитали собираться именно здесь, около широких окон, выходивших на Кузнецкий. Еще один пролет – и дверь ведет в комнату моей бабушки. Еще один – и там снова переделанная под коммунальную большая квартира.

Наша комната была небольшая, метров пятнадцать. Как там изначально размещалась семья из шести человек (у бабушки и деда было четверо детей), представить сложно. Я помню времена, когда деда и дяди уже не было в живых. Дед еще до войны погиб в автокатастрофе прямо рядом со своим домом – на Лубянской площади: выпал из кузова грузовика при столкновении с другим автомобилем и разбился насмерть; а дядя погиб на войне на Волховском фронте. К моменту моего рождения мой отец жил уже отдельно, но родители много работали, так что меня часто оставляли у бабушки. Рассказывали, что младенцем я спал в ванночке на подоконнике бабушкиной комнаты – места было совсем мало. Тем не менее в комнате стояли стол, диван, был выделен закуток для кухни – тогда готовили на керосинке – и умывальника. В широкой стене выдолбили нишу и поставили т. д. кровать. Окно выходило во двор. Туалет, как я уже говорил, располагался под лестницей на первом этаже – им пользовалась только наша семья, он закрывался на замок.

В конце двора стояли гаражи КГБ. Через двор можно было пройти к станции метро «Кузнецкий Мост» и к ЦДРИ, куда нас, детей, каждый год водили на Новогоднюю елку.

Советское жилье: конец 1920-х годов

К этому времени отдельными квартирами в столице располагали лишь немногие – элита и близкие к ней люди, ценные специалисты, известные ученые, артисты, писатели и поэты, позже – спортсмены.

15 марта 1928 года было опубликовано постановление «О порядке самоуплотнения больших городских квартир», согласно которому сами жильцы должны были своевременно сообщать о свободных или освободившихся комнатах, а в случаях утаивания лишались жилья и всего имущества.

 
Ох, и весело живем —
Как в гробах покойники:
Мы с женой в комоде спим,
Теща в рукомойнике.
 

(Частушка 1920-х годов)

На душу московского жителя в среднем приходилось около 5,5 кв. м площади. Более двух миллионов москвичей обитали в небольших комнатках коммунальных квартир, без особых надежд на улучшение жилищных условий. Рождение детей не означало, что последует возможное улучшение жилищных условий – запросы и просьбы семей с детьми не игнорировали, но не всегда и не сразу исполняли. Для улучшения жизненных условий, как личных, так и семейных, было несколько вариантов. Самым надежным из них было сделать карьеру, причем неважно в какой области. Тому, кто становился заслуженным, известным деятелем (пусть общественным, в том же комсомоле) – давали отдельные квартиры. Но был и другой вариант – получить в придачу к своей жилплощади комнату соседа. Особенно если он (она) был «бывшим». Тогда можно было попробовать решить «квартирный вопрос» путем сочинения и отправки «сообщения» – доноса, что имярек такой-то регулярно выступает против советской власти, собирая в своей комнате подозрительных личностей, замышляющих недоброе против товарища Сталина и товарищей – далее следовал актуальный на тот момент список приближенных к вождю из центральной прессы.

Бдительные органы тоже выполняли свой план по искоренению вредных элементов, и в случаях с «бывшими», если у тех не было заступников, – уже не церемонились, арестовывали, судили, высылали. Когда сосед (соседка) бесследно исчезал, в освободившуюся комнату могли вселить семью «бдительного товарища». Но могли и дать новому жильцу. И если он перебирался из барака в коммуналку, то был счастлив – это уже был более высокий уровень жилищного комфорта.

Немаловажное значение в это время в жилых домах играли управдомы и дворники, ставшие воплощенным олицетворением охранительного начала (часто – благотворного для квартир) и активными помощниками местных властей и «компетентных органов».

Самые первые домовые комитеты (домкомы) – как органы нового революционного самоуправления – появились уже в последние два месяца 1917 года, а спустя десятилетие домкомы с их председателями были уже во всех домах. Их руководство не только осуществляло прописку и выписку, но и имело отношение к квартирному уплотнению. Да и временное отсутствие жильца на месте проживания – всего на полтора месяца – позволяло его выписать, даже если он находился в больнице, а домком «не был об этом оповещен» и вселил в комнату новых жильцов. А при отъезде в длительную командировку жилец обязан был представить в жилтоварищество свои официальные командировочные документы. При этом если непрерывный срок его командировки (то есть отсутствия в квартире) был свыше трех месяцев, то жилец терял право на жилье и мог быть принудительно выселен в его отсутствие, а комната – предоставлена нуждающимся в жилье. Жилец мог быть выселен за неуплату, причем минимальный срок задолженности, после которого жильца могли выселить из жилища по решению суда, которому представили «нужные» справки, был всего лишь два месяца. Это открывало простор новым махинациям и шантажу уже прописанных жильцов, которым угрожали выселением.

Выселение нэпманов

Когда в стране началась НЭП, в конце 1921 года был издан Декрет о демуниципализации (приватизации) небольших жилых зданий, в котором указывалось: «Обязать коммунальные отделы в двухмесячный срок пересмотреть списки муниципализированных домов и представить в Народный комиссариат внутренних дел утвержденные списки тех домов, которые могут быть переданы коллективам и отдельным лицам… Дома могут быть возвращены бывшим владельцам лишь при условии производства в годичный срок полного ремонта дома». Таким образом собирались решить вопрос с домами, пришедшими в негодность. В стране разрешили жилищно-строительные займы и создание кооперативов, но это не коснулось небогатого населения, обитавшего в коммуналках. Начались спекуляции с жильем, и при этом многие советские учреждения стали приобретать для своих руководителей и ценных специалистов квартиры с готовым ремонтом и даже обстановкой, мебелью и прочим.

Но через несколько лет, когда ресурсы уплотнения жилищ были исчерпаны, жилья не хватало, НЭП завершалась, во второй половине 1927 года снова началась муниципализация жилья, выселение очередных «нетрудовых элементов» из занимаемых строений и заселение в них нуждающихся в жилье рабочих и служащих. О том, как это происходило в столице, можно узнать из публикаций того времени. Так, в мае 1928 года в газете «Правда» была опубликована новость:

«На вчерашнем заседании президиума Моссовета был заслушан доклад о ходе выселения нэпманов и домовладельцев из муниципализированных домов. По последним данным, в Краснопресненском районе намечено к выселению 49 семей, в Сокольническом – 8, в Бауманском – 21, в Пролетарском – 49, в Замоскворецком – 2, в Хамовническом – 15. До настоящего времени в отдельных районах выселены одиночки.

Президиум Моссовета еще раз предложил усилить работу комиссий по выселению и закончить составление списков выселяемых к 15 июля».

Одновременно со столицей началась жилищная чистка и в других городах. Управление городского хозяйства в Смоленске докладывало, что поручило своим учреждениям отказывать в сдаче жилой площади в наем нетрудовым элементам и заселять только трудящихся.

К нетрудовым элементам в это время в СССР относили: служителей религиозных культов и, конечно, капиталистов, то есть обладателей капиталов – владельцев предприятий, магазинов, коммерческой недвижимости и прочего. То есть тех, кто финансово не зависел (или почти не зависел) от государства. Если ранним летом 1928 года в списки «нежелательных» включили зарегистрированных «нэпманов», то в течение двух лет включали новых и новых, изменяя критерии отбора нетрудовых элементов в нужные властям стороны. Тем более что задавать вопросы и требовать аргументов по включению в эти «черные» списки было бесполезно – развернулась национализация жилья «нэпманов» и стали освобождаться квадратные метры жилья, которое снова возвращалось под контроль властей.

Произошедшее в 1937 году упразднение жилищных кооперативов привело к тому, что весь жилой фонд перешел в управление местных советов, под полный контроль государства.

Квартирный вопрос был одной из самых острых проблем на протяжении всей советской истории. Впервые в мировой практике именно в СССР было законодательно закреплено право граждан на жилище. И государство рабочих и крестьян действительно старалось обеспечивать трудящихся хоть каким-то жильем. Вот только этих самых жилых площадей категорически не хватало. В первые годы Советской власти были плотно заселены бывшие доходные дома, просторные квартиры и особняки аристократов – те, в которых не разместились официальные учреждения. Эти жилища делили между нуждающимися, создавая знаменитые советские коммунальные квартиры.

Коммуналки воспринимались как временное явление, которое следует потерпеть, пока не наступит на всей земле коммунизм или хотя бы не будет построен социализм в отдельно взятой стране.

Конечно, прежние владельцы – те из них, кто уцелел в революционных потрясениях и не эмигрировал, – не радовались таким переменам. Достаточно вспомнить повесть Михаила Булгакова «Собачье сердце», в самом начале которой профессор Преображенский, возвращаясь домой с подобранным на улице псом, узнает, что теперь по соседству будут коммуналки:

«– За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить.

– Черт знает, что такое!

– Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей. Сейчас собрание было, постановление вынесли…»

Разумеется, те жильцы, кто подобно профессору Преображенскому имел связи в высших эшелонах новой власти или сам занимал заметную должность, могли избежать, говоря, опять же, словами Булгакова, «ужасов житья в совместной квартире».

Легко догадаться, что вынужденное существование в пределах одной квартиры разных, далеко не всегда благовоспитанных людей и целых семейств порождало проблемы. Ведь пользовались в коммуналках общим телефоном, санузлом и ванной, поэтому конфликты были обычным делом.

С коммуналками связано множество житейских историй, анекдотов и вымышленных сюжетов, советских бытовых ужастиков, наглядно демонстрирующих склоки и затяжные войны с соседями. Порой соседи вставали ни свет ни заря только с одной целью – насыпать пригоршню соли в чужую стоящую на кухне кастрюлю со свежесваренным компотом. В больших городах даже была возможность отнести образцы пищи в лабораторию, если возникало подозрение, что соседи подсыпали нечто более опасное, нежели соль.

Но были и коммуналки, в которых жильцы жили дружно, помогали друг другу и сохраняли теплые отношения, уже разъехавшись и получив отдельные квартиры, куда бывшие соседи приходили и приезжали друг к другу в гости.

Благополучные отношения между соседями чаще всего складывались, когда они были сослуживцами или хотя бы работали в одной сфере, находясь на примерно одинаковом социальном уровне.

«Красный бандитизм»

В ходе «уплотнений» с первых же дней начались всевозможные перегибы, когда вооруженные «товарищи», а после – заслуженные ветераны Гражданской войны, к тому же награжденные именным оружием, с помощью «товарища маузера» не церемонились с юридическими документами и мнением уплотняемых.

Так, на сибирских просторах происходили внесудебные расправы с буржуями и священниками, обладателями желательной для революционных товарищей жилплощади. Это явление получило название «красного бандитизма», несколько самых известных эпизодов произошло в Петрограде (Ленинграде) и Москве.

В 1922 году в московском доме на Пречистенке, 33 обитало семейство Владимира Марца, известного педагога-подвижника, во время Гражданской войны – деятельного участника организации красноармейской артиллерии, затем – работника Наркомата просвещения.

Но квартира, в которой жила семья Марца – он с женой и ребенком, две его сестры и брат, – приглянулась сотруднику ГПУ Д.В. Волкову, заместителю начальника секретной части отдела ГПУ на Киево-Воронежской железной дороге.

Волков решил в эту квартиру вселиться, для чего сначала организовал «рабочую группу», с помощью которой получил в районной жилкомиссии бумагу с разрешением.

Но Марц пошел с ходатайством о сохранении своей жилплощади к своему руководству и к тем, с кем работал, – наркому просвещения Анатолию Луначарскому, наркому здравоохранения Николаю Семашко, начальнику Всеобуча и частей особого назначения Николаю Подвойскому и к самой Надежде Крупской. После того как ходатайство ими было подписано, жилкомиссия немедленно отменила свое решение и оставила квартиру Марцу.

Сразу после этого возмущенный Волков начал бегать по двору и дому с пистолетом в поисках Марца и кричать: «Дайте мне Марца, я его убью!» Все «перепугались и заперлись», а когда Марц пришел к секретарю райкома Мандельштаму с просьбой о защите, то, как говорилось в документах следствия, «тов. Мандельштам не придал этому заявлению особого значения, считая его обывательской трусостью».

Когда в конце октября 1922 года Марц уехал в Петроград готовить церемонию празднования пятой годовщины Октябрьской революции, Волков со своим сподвижником Наумовым и еще несколько жилтоварищей самовольно вскрыли дверь квартиры Марца и заняли в ней две комнаты, попутно захватив всю мебель и вещи.

Марц после возвращения снова пошел с ходатайством о возвращении жилплощади, все подписали, 13 ноября состоялся суд, который ему комнаты вернул.

Сразу после суда к Марцу в соседнем переулке подскочил Наумов и со словами: «Тебе нужна квартира – вот, получай» – выстрелил в него, и подойдя, выстрелил в него еще два раза. После этого Наумов побежал следом за бывшим членом правления дома Рыбаковым (выступавшим за Марца), догнал и выстрелил и в него в упор несколько раз. Рыбаков скончался на месте, Марц, которому было только двадцать восемь лет, – через несколько часов в больнице.

Тысячи людей участвовали в его похоронах на Новодевичьем кладбище. Выступала с речью Крупская.

На суде было зафиксировано, что «это убийство созрело на почве борьбы в недрах жилищного товарищества». Волков и Наумов были приговорены к десяти годам заключения со строгой изоляцией.