Текст книги "Советские коммуналки"

Переезд правительства в Москву

Вскоре после Октябрьской революции новое советское правительство перенесло столицу в Москву. Причиной стало то, что Петроград – бывшая столица империи – оказался не очень уютен для новой власти. Бастовали государственные служащие, решив бойкотировать cоветскую власть, их примеру следовали рабочие фабрик и заводов, которым революция не принесла немедленного благополучия. А самое главное – Петрограду угрожали наступающие германские войска.

Переезд готовился в обстановке секретности и дезинформации. 1 марта было распространено заявление президиума ВЦИК, что все слухи о переносе столицы – ложные. Одновременно управляющий делами Совнаркома Бонч-Бруевич сообщил Викжелю (Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза), что правительство готовится к эвакуации в Нижний Новгород. Так старались сбить с толку эсеров, подозреваемых в подготовке покушений на Ленина и других вождей.

10 марта 1918 года из Петрограда ушел правительственный поезд с Лениным, сформированный на окраине города. Состав вели поочередно четыре лучших паровоза, какие только смогли найти, – курьерские, серии «С». Уже на исходе советского времени энтузиасты железнодорожной истории нашли единственный уцелевший паровоз этой серии и, чтобы спасти его от переплавки, представили его как один из тех самых, что вели в Москву поезд Ленина в 1918 году. Паровоз и сейчас находится в музее при Балтийском вокзале Санкт-Петербурга.

В момент отъезда Ленина на Николаевском вокзале формировали и отправляли сразу несколько поездов, которые должны были отвлечь внимание. Охраняли правительственный состав латышские стрелки. В Малой Вишере им пришлось отбивать нападение матросов-анархистов. 16 марта 1918 года IV Съезд Советов утвердил перенос столицы в Москву.

В 1917 году численность населения Москвы составляла 1 854 400 человек. По Всесоюзной переписи населения 1926 года (Всесоюзная перепись населения 1926 года. Т. 36. М., 1930) численность столицы – 2 250 900 человек. На той же территории, составлявшей 233, 9 кв. км.

Но за это неполное десятилетие коренным образом изменился как социальный состав населения, так и условия проживания. В квартиры площадью от 100 до 300 квадратных метров, в которых жили семьи не только буржуев, но ученых и профессоров, врачей и других вполне «небуржуев», где прежде жила среднестатистическая семья от 3 до 10 человек, вселялось от 10 до 20 семей (по числу комнат). В первую очередь это были рабочие и новые советские служащие невысокого ранга. С октября 1917 по 1920 год число проживавших в столице, в ее прежде элитной части – пределах Садового кольца, – рабочих увеличилось в десять раз, с 5 % до 50 %. Это и были новые (в придачу к уплотненным старым) жители московских коммуналок. Многие из их детей и внуков будут жить там долгие десятилетия, годами ожидая улучшения жилищных условий и отдельных квартир, большинство из которых будет. д.но в спальных районах и на дальней периферии столицы.

Коммуналки в Кремле

Как отмечал нарком Лев Троцкий: «В Кремле, как и по всей Москве, шла непрерывная борьба из-за квартир, которых не хватало. Москву заполнила „периферийная масса“, хлынувшая в столицу». И многие из нее пытались устроиться жить в Кремле, откуда за неделю к лету 1918 года изгнали монахов и царскую обслугу численностью 1100 человек. Но вскоре советским вождям стало не хватать места – уже к 1920 году население Кремля (официально прописанное, с записями в кремлевской домовой книге) превысило 2100 человек! Тем более что в Кремле многим помещениям был нужен ремонт.

Первое время после переезда в Кремль Ленин и Крупская обитали всего в двух комнатах Кавалерского корпуса и имели общую столовую с семьей Троцкого. Семья Троцкого, в основном находившегося в разъездах по фронтам на личном бронепоезде, обитала в соседних с ленинскими трех комнатах. Таким образом, Ленин и Троцкий жили в одной кремлевской коммуналке.

Но в этом жилье были свои проблемы – управделами Совета народных комиссаров Владимир Бонч-Бруевич написал руководителю Управления санитарного надзора: «Обращаю ваше внимание на колоссальное количество тараканов в Кавалерском корпусе». И Ленин переехал из этого корпуса, получив новую квартиру в Сенате, прописавшись с 19 января 1919 года в квартире № 1.

Впрочем, помимо тараканов, в Кремле была и другая опасность. Комендант Кремля Рудольф Петерсон докладывал: «Количество крыс в Кремле все увеличивается. В последний день зарегистрировано 9 случаев укуса крысами спящих курсантов». Но несмотря на это, число обитателей Кремля все время прибывало, в Кремле проживали в отдельных квартирах Ленин, Троцкий, Зиновьев, Сталин, Дзержинский.

А еще приходилось заботиться о безопасности руководителей нового государства. 20 июня 1920 года Феликс Дзержинский отдал распоряжение своему заместителю Ивану Ксенофонтову: «Посланцы Махно намереваются совершить подкоп под Кремль. Необходимо обыскать арсенал, а также в подвалах и колодцах в разных местах Кремля поставить микрофоны. Специалисты могут. д.ть указание, как подслушать звуки от подкопа днем и ночью». Спустя несколько дней следует уточнение: «Надо коммунистам-саперам обследовать все дворы, подвалы, нижние этажи домов и церквей около Кремля и в самом Кремле. Наблюдать, не вывозится ли отт. д. земля. Производить круглосуточно массовые обыски в домах и на улицах, арестовывая подозрительных. На железных дорогах за несколько станций до Москвы проверять всех пассажиров. Белые готовят террористические акты, их можно предотвратить только массовыми беспрерывными операциями. Кроме того, делать обыски у проходивших по старым контрреволюционным делам…» Но в итоге никакие подкопы не были найдены.

Общее число кремлевских квартир к началу 1920-х годов составляло 325, причем квартирами сделали не только имевшиеся жилые и служебные помещения во дворцах, но и все, где можно было как-то жить: бывшие монастырские кельи, подвалы, отдельные башни, гауптвахты и даже колокольню Ивана Великого. Мест не хватало, и без коммуналок – для помощников и обслуживающего персонала – в Кремле тогда не обошлись. Тем более порядка еще не было – на заседании Совнаркома обсуждали, как жившие в кремлевских коммуналках подчиненные председателя ВЦИК Михаила Калинина (жившего в Большом Кремлевском дворце) нагло украли дрова для обогрева квартиры у наркома просвещения Анатолия Луначарского.

Сохранилось более позднее распоряжение, которое отдал Дзержинский своему секретарю Веньямину Герсону по поводу своего кремлевского жилья.

«Ф. Э. ДЗЕРЖИНСКИЙ – ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВЧК-ОГПУ. 1917–1926

Документ № 1073

Распоряжение о ремонте в квартире Дзержинских

12.10.1925

Надо в квартире Дзержинских:

1. Осмотреть и наладить все форточки, чтобы закрывались и не дуло.

2. Обить двери, выходящие на коридор, чтобы не было щелей и не дуло и не были слышны разговоры на коридоре и обратно.

3. Сделать колпаки на отдушины, чтобы в комнаты из них не шла пыль, копоть.

4. Почистить проходы отопления.

5. Осмотреть вновь сделанную печь, уже треснувшую, в маленькой комнате.

6. Сменить грязные и совсем рвущиеся занавески на окнах.

7. Один письменный стол и 4 венских стула.

8. Малый круглый стол для телефона.

9. Столик для радио на четырех ногах. От нас забрать стол для картежников.

10. Осмотреть все двери, чтобы их можно было плотно закрывать и открывать.

Ф. ДЗЕРЖИНСКИЙ».

Семья Дзержинских занимала в Кремле трехкомнатную квартиру, которая находилась на втором этаже здания Оружейной палаты. Сын Дзержинского Ян Феликсович до 1953 года жил с детьми (Феликсом и Федором) и женой в Кремле.

Расселение Кремля началось при Сталине, выселили поэта Демьяна Бедного и других; к лету 1935 года выселили 102 семьи общей численностью 374 человека. В 1936–1939 годах было выписано и выселено 463 человека. К 1941 году остались прописанными лишь 9 человек, а в ноябре 1962 года из Кремля выписали последнего жильца – Клима Ворошилова, первого красного маршала и бывшего официального главу государства. Кремль из жилого помещения превратился в правительственный офис.

Коммуналки на Красной площади: жилье в ГУМе

Само здание ГУМа было возведено в 1893 году и после пертурбаций с революцией и Гражданской войной в начале 1920-х годов снова начало работать. Но в столице не хватало жилья, и поэтому два верхних этажа, которые раньше использовались как склады, были «слегка» переоборудованы в коммуналки. Но, в связи с близостью к Кремлю и представителям элиты, в эти коммуналки поселили только проверенных товарищей, т.е. семьи сотрудников ВЦИКа и НКВД.

Несмотря на престижное место обитания, жилплощадь не отличалась удобствами – в коммуналках отсутствовали кухни, не было газа и водопровода, поэтому приходилось питаться вне дома или же приготовлять себе еду в комнатах на керосинках. За водой и умываться нужно было спускаться в туалеты ГУМа.

Для жителей гумовских коммуналок существовали многочисленные запреты, среди которых были:

– жильцам комнат с видом на Кремль на время праздников и демонстраций запрещали подходить к окнам;

– запрещалось без получения специального разрешения от Кремлевской комендатуры приглашать к себе в комнаты и принимать гостей.

Зато будильниками для гумовских жильцов служили куранты, и среди обитателей ходили разнообразные слухи, в том числе, что в одной из этих квартир регулярно живет сам Лаврентий Берия со своей личной охраной и поэтому молодым девушкам лучше не попадаться им на глаза. Хотя на самом деле кремлевская охрана была вежлива и корректна.

В конце 1953 года из ГУМа были выселены его последние жильцы – все 22 семьи в составе 85 человек. И в ГУМе больше никого не прописывали.

Ранние московские коммуналки

Согласно статистическим данным 1920 года, в столице пришло в негодность для проживания около 50 тысяч квартир, что составляло около 21 % всего жилого фонда Москвы. Для сократившегося населения города первоначально это не было проблемой, но потом городское население стало увеличиваться, и уже к 1924 году на каждого москвича приходилось только 5,7 кв. м, таким образом, каждому жителю советской столицы не хватало уже 2,5 кв. м до минимальной нормы Наркомата здравоохранения. Жилых строений не хватало, а в имевшихся происходило уплотнение.

В годы Гражданской войны строительством не занимались, наоборот, многие дома были разрушены. Поэтому для проживания использовались даже ранее не предназначенные для человеческого обитания строения, в том числе – конюшни. Для жизни годились те строения, у которых были стены, пол, потолок. Так, в 1925 году в Ильинской башне Китай-города поселились несколько ст. д.нтов Московской духовной академии, которая в 1919 году была выселена из закрытой Троице-Сергиевской лавры и формально переведена в столицу. Прежние дворницкие помещения считались тогда очень удобными для проживания.

Среди жителей столичных коммуналок был доктор Александр Васильевич Живаго (не имевший отношения к персонажу романа Пастернака, о его существовании писатель узнал только в 1952 году), проживавший по адресу Большая Дмитровка, дом 12/1. Он владел этим домом, доставшимся ему по наследству, до 1918 года, когда ему оставили лишь небольшую комнатку. Доктор работал в Голицыной больнице, и после его смерти остались дневниковые записи, в том числе – описания своей коммуналки 1919 года.

Жилье для советской элиты

После залпа «Авроры» в стране стала формироваться новая элита, которая переехала не только в Кремль и Смольный, но и в часть зданий – особняков бывшей элиты. Так что в Гражданскую войну у белых и красных были не только идейные разногласия, но и личные счеты, в том числе – за отнятое жилье. Но это было последнее фамильное жилье «бывших», дальше жилье (не считая кооперативного) в СССР принадлежало государству, которое давало им попользоваться. Небесплатно.

Надо сказать, что первые месяцы (отчасти – годы) советской власти бытовые условия новых вождей были относительно скромными. Так, в постановлении Совнаркома от 1 декабря 1917 года, подписанном Ульяновым-Лениным, указывалось, что для наркомов «квартиры допускаются не свыше 1 комнаты на каждого члена семьи». Но при этом площадь полученной квартиры не была лимитирована, что имело немаловажное значение – в особняках площади отдельных комнат (залов) составляли от 20 до 50 и более квадратных метров.

Советские вожди и сопровождающая их свита после переезда из Петрограда заняли центральные гостиницы, потом – Кремль, лучшие особняки в центре Москвы. При этом многие прежде роскошные элитные помещения из-за революционных событий потеряли часть своего комфорта и уюта, нуждаясь в ремонте и благоустройстве. Но уже тогда новые власть имущие не жили ни в каких коммуналках, которые предназначались для «обычных людей», как в царское, так и советское время. Причем при заселениях-уплотнениях художественная и историческая ценность дома значения не имела – во власти Луначарский и немногие интеллектуалы в этом разбирались, но было не до того – время было суровое и жестокое, нужно было победить врага и сохранить власть.

А для этого – расселить толпы людей «небуржуйского происхождения». Поэтому прежде роскошные шестикомнатные квартиры с двумя туалетами становились либо общежитиями, либо коммуналками на десяток семей и пару пока еще не ответственных, но уже нужных сотрудников советских учреждений. Бумаги на получение комнаты часто гарантировали лояльность «служебного» человека или могли быть вручены нужному человеку.

Да, дело тогда было в людях, и нужным людям жилье находилось. А дома? Что пламенным революционерам и юному поколению до этих дворцов и храмов, оплотов буржуазного прошлого и кровавого царского режима? Поэтому в первые годы советской власти коммуналками стали палаты XVII века, замечательные дворянские усадьбы Москвы и Петрограда, где жили легендарные вельможи елизаветинского и екатерининского времени, генералы и министры XIX века, и доходные дома (в Москве – 5–7 этажные).

Среди доходных домов, превращенных после Октябрьской революции в коммуналки, был дом 21, расположенный на Гоголевском бульваре. Он был построен в 1902–1904 годах по проекту архитектора Льва Кекушева (четырехэтажный, в стиле модерн). Прежние многокомнатные квартиры, занимавшие три этажа (первый этаж – магазины), были превращены в коммуналки.

После революции в Москве на улице Пятницкой многие дома, в том числе дом Никиты Громова (17/4), были превращены в коммуналки. Среди поздних советских коммуналок – в бывшем сталинском элитном доме для сотрудников МГБ на Земляном Валу, 46. Привилегированным сотрудникам Министерства государственной безопасности СССР давали квартиры около 200 кв. метров, но после чисток и арестов многие семьи были выселены и большие квартиры стали коммуналками.

В Северной столице на Кирочной улице в 1905 году был построен дом Бака, в котором жил царский военный министр Александр Редигер. Потом здесь возникли коммуналки, подпольное казино, обитала Фаина Квятковская, автор песни «У самовара я и моя Маша». Там нашли старинный люк и «потайную комнату», где обнаружились документы Южной горнозаводской биржевой артели, размещавшейся в одной из комнат. д.ма в августе 1918 года.

Агитационный фильм «Уплотнение»

Когда началось жилищное уплотнение, то советская власть решила, что нужно продемонстрировать трудящимся, как именно она о них заботится. В стране хватало малограмотных и неграмотных, до запуска радиовещания были еще годы, и поэтому решили снимать фильмы-агитки – одним из первых стало «Уплотнение» по сценарию наркома А.В. Луначарского.

«Уплотнение» снималось в 1918 году в Петрограде под эгидой Петроградского кинокомитета (входившего в состав Наркомпроса – Народного комиссариата просвещения РСФСР) под руководством профессора Дмитрия Лещенко.

Режиссером «Уплотнения» был Александр Петрович Пантелеев, актер Александринского театра, который с 1909 года снимал фильмы. В картине снимались сам глава кинокомитета Дмитрий Лещенко, сыгравший профессора Хрустина (наверное, дореволюционного самого себя), в квартиру к которому вселяют семью рабочих. Главу семейства, слесаря Пульникова, сыграл известный актер Александринского театра Иван Лерский-Далин. Появившийся в самом начале фильма Луначарский – это просто нарком, который написал сценарий и выделил средства на сьемки, то есть просто один из культурных вождей советской власти, сыгравший самого себя.

Сюжет 56-минутного фильма простой и поучительный: в большую профессорскую квартиру вселяют семью рабочих, переселив их из сырого подвала. Поначалу родным профессора все это кажется кошмаром, они не могут понять, как же им жить дальше. Но потом оказывается, что сам профессор – человек с понятием, с уважением относится к рабочему классу и даже читает лекции в рабочем клубе, а младший профессорский сын, несмотря на разницу в манерах, по уши влюбляется в симпатичную дочку рабочего, которая к нему благосклонно относится. А друзья рабочего ходят к нему в гости, и профессор слушает их разговоры о всеобщем равенстве. Все будут счастливы, и никаких проблем с уплотнением нет. Вот такая наглядная агитка, премьера которой состоялась 7 ноября 1918 года. На афише были изображены обнимающиеся рабочий и профессор.

До наших дней не дошло ни одной прокатной копии. Да и вряд ли их в том революционном 1918 году было изготовлено много – показывать особенно было негде, часть частных кинотеатров закрылась и с прокатом были проблемы. Само «Уплотнение» стало со временем полузабытым эпизодом ранней советской истории и агитации, посвященной коммуналкам.

Коммуналки в монастырях

Большевики после прихода к власти начали борьбу с религией и церковью. 20 января 1918 года Советом народных комиссаров был принят. д.крет об отделении церкви от государства. В городах (позже, после победы в Гражданской войне), в селах и деревнях развернулась яростная антирелигиозная пропаганда, при поддержке властей стали отнимать монастыри и церкви.

Часть из отобранных зданий была использована для учреждений и складов, другая часть (причем даже старинных московских монастырей с долгой известной историей) – отдана под устройство коммунальных квартир. Многие церковные строения были превращены в скопище маленьких комнаток, где в тесноте ютились люди, а вещи приходилось сваливать у стен либо класть на самодельные полки. Никакие большие шкафы и кровати, комоды и другая громоздкая мебель в такие каморки не влезала, поэтому интерьер был простым, незамысловатым и бедным. В некоторых коммунальных квартирах из-за их несоответствия первоначальному назначению и техническим возможностям помещения были проблемы как с туалетами, так и умывальниками и ванными, которые прежде были вовсе там не предусмотрены.

Так, в кельях Рождественского монастыря, основанного в 1386 году, были устроены коммунальные квартиры. Со временем все ветшало (деревянные полы и прочее), но одно время, по воспоминаниям очевидцев, жильцы этих коммуналок были счастливыми обладателями небольших собственных огородиков, которые находились за бывшими кельями и монастырской стеной. А вот мыться жильцам приходилось ходить в Сандуновские бани, которые тогда не были еще элитными и дорогими.

Как пытались отстоять свою жилплощадь

Попыток вооруженных противостояний «захватчикам» было мало – бывшие офицеры, не ставшие сотрудничать с большевиками, большей частью уехали, дельцы старались вывезти ценности и сами уехать за границу, тем более что оставаться было опасно. Поэтому вместо вооруженных конфликтов с представителями тех самых делегаций – комиссий по уплотнению – те «бывшие», у которых еще имелись «ценные средства убеждения», делали попытки кулуарно решить вопрос своего «неуплотнения» с ответственными хваткими и жадными товарищами.

Некоторые специалисты надеялись на свою незаменимость, как профессор Преображенский в знаменитом «Собачьем сердце» Михаила Булгакова. Его весьма своеобразные медицинские услуги действительно могли быть востребованы на первых порах.

Хуже было творческой интеллигенции, которой приходилось доказывать свою новую советскую идейность представителям властей. Пару таких эпизодов с безжалостным сарказмом очевидца описала Зинаида Гиппиус в своих «Дневниках»:

«1919 год, 8 сентября. Петроград.

Всеобщая погоня за дровами, пайками, прошениями о невселении в квартиры, извороты с фунтом керосина и т. д. Блок, говорят (лично я с ним не сообщаюсь), даже болен от страха, что к нему в кабинет вселят красноармейцев. Жаль, если не вселят. Ему бы следовало их целых „12“. Ведь это же, по его поэме, 12 апостолов, и впереди них „в венке из роз идет Христос“!

X.  вывернулся. Получил вагон дров и устраивает с Горьким „Дом искусств“. Вот. д.а писателя (первоклассные, из непримиримых) в приемной комиссариата Нар. просвещения. Комиссар К. – любезен. Обещает: „Мы вам дадим дрова; кладбищенские; мы березы с могил вырубаем – хорошие березы“. (А возможно, что и кресты, кстати, вырубят. Дерево даже суше, а на что же кресты?)

К И.И.  тоже „вселяют“. Ему надо защитить свой кабинет. Бросился он в новую „комиссию по вселению“. Рассказывает: „Видал, кажется, Совдепы всякие, но таких архаровцев не видал! Рыжие, всклокоченные, председатель с неизвестным акцентом, у одного на носу волчанка, баба в награбленной одежде… ‘Мы – шестерка!’, а всех 12 сидит“.

Самого Кокко (начальник по вселению, национальность таинственна) – нету. „Что? Кабинет? Какой кабинет? Какой ученый? Что-то не слыхали. Книги пишете? А в ‘Правде’ не пишете? Верно с буржуями возитесь. Нечего, нечего! Вот мы вам пришлем товарищей исследовать, какой такой рентген, какой такой ученый!“

Бедный И.И. кубарем отт. д. выкатился. Ждет теперь „товарищей“ – исследователей».

Поэтому для того, чтобы избежать жилищного «уплотнения», большинству поэтов и писателей, актеров и исполнителей приходилось наглядно демонстрировать в своем творчестве «новую идейность» и одновременно искать знакомых и сочувствующих себе среди представителей новой власти.

Ставшим же «привилегированными гражданами» представителями властей выдавались специальные охранные грамоты – «окончательные бумаги», которые позволяли им сберечь не только жилище, но и то, что в нем находится, – например, свою библиотеку и личные архивы.

Часто получение или не получение этого документа совсем не зависело от заслуг и талантов человека: одному повезло, другому нет. Так, этот. д.кумент был выдан Максимилиану Волошину, а Михаил Булгаков не получил и поэтому обитал в коммунальной квартире № 50 по Большой Садовой, дом 10, где помимо писателя и его жены проживало еще 16 человек.