Книга: В сторону Свана - Марсель Пруст

Впервые я наслаждался огромным по величине текстом вообще без привязки к сюжетной линии, читал и получал удовольствие от каждого слова, вообще не заботясь о том, что с героями произойдет дальше, сколько всё будет длиться, каков будет итог и какие можно будет сделать в итоге выводы.

Я просто внимал богатству текста, мастерству художника, словесным мазкам литераторской кисти, удивительному аромату и обаянию, исходивших со страниц этой волшебной книги. Книга-картина, книга-симфония, книга-духи. Главная ассоциация, возникшая при чтении — ассоциация с прелестной французской живописью: пейзажи, люди, облака, листья, что-то в духе Ренуара или Моне.

Сюжет, конечно же, есть, он значим, но неспешен, полноводен, как широкая река, он, по-видимому, рассчитан на все семь томов, поэтому ни автору, ни читателю здесь торопиться не следует. Линия взаимоотношений Свана и Одетты заслуживает особого внимания, она изложена так подробно, так точно и тонко, что во время чтения мне казалось, что Сван — это сам я, что он в меня вселился со всем беспокойством, пылкостью, восторженностью, гордостью, ревностью, отчаянием, позором, со всей гаммой эмоций, которые нам вместе досталось пережить в книге. Более я ни слова не скажу о фабуле, потому что она попросту заслонена прочими достоинствами книги.

Весь текст наполнен гармонией и красотой. Красота фантазии, красота пейзажа, красота слова, красота образов.

Удивительная изысканность, чувствительность в любых описаниях — будь то описания природы, людей, настроения, чувств, взаимоотношений. Говоря современным языком «цифры»: очень высокий битрейт! Не каждая аппаратура (читай — мозг) сможет переварить и прочувствовать этот битрейт. Уверен, что двадцать-тридцать лет назад моя аппаратура не выдержала бы, скорее всего предохранители бы сгорели и книгу пришлось отложить. Что ж, значит годы работы над саморазвитием не прошли даром, горжусь! Желаю всем постепенно натренировать свою аппаратуру и суметь не только выдержать, но и насладиться столь высокого разрешения контентом.

После начала чтения «В сторону Свана» отпало резонное беспокойство, как я смогу осилить семь больших книг («В поисках утраченного времени» - одно из самых объемных литературных произведений современности). Смогу и буду наслаждаться в продолжении действия всех последующих шести томов!

И — о, ужас — тут ещё свершилось крушение моих иллюзий по поводу того, что только русская классика может стоять на пьедестале высоконравственной и виртуозной литературы. Был уверен, что, в частности, Достоевскому не может быть равных в богатстве отображения человеческой души, чувств и взаимоотношений. И вот сейчас Пруст мою долголетнюю уверенность поколебал и даже, пожалуй, разрушил. Нет, он не превзошёл могущества Достоевского в моём восприятии, но неожиданно стал фигурой сопоставимого масштаба!

Но на этом, пожалуй, и всё.

Книга написана для того, чтобы прочувствовать ее. Там нет сюжета. Ты читаешь просто льющееся сознание. Поток чужой мысли. Ты тонешь в нем и барахтаешься, пытаясь выбраться из глубин этого моря. И вот вроде ты пытаешься нащупать смысл происходящего, смысл прочитанного. Но его нет. И ты просто тонешь.

Я не знала об авторе до того дня, как мне посоветовали его книгу. Но открыв ее, я решила узнать о нем больше. И главное, что я поняла - он написал что-то невероятное, что-то гениальное, сложное и заумное, что оценит только выдающийся разум.

Как показала практика, это не так. Единственное, что правдиво - произведение достаточно сложное для восприятия, вот и всё.

Да, не отрицаю, ценитель и любитель найдет в книге что-то своё, и будет воспевать оды творчеству автора, как и тысячи его поклонников. Но эта бессюжетная мешанина просто не мое.

И я понятия не имею, как и зачем было писать в таком роде целый цикл.

В действительности ничего подобного нет. Чтение Пруста не требует ни большой эрудиции, как чтение Джойса, ни прокачанного абстрактного мышления, без которого не составишь себе целостной картины дантовского «Рая». Единственная причина, почему Пруста трудно читать – он плохо пишет.

Первое – манера вставлять между словами одного предложения абзац, который можно было бы поместить раньше или потом:

Но я был до сих пор лишь на пути к вершине моего счастья; я вознесся на нее наконец (лишь в эту минуту осененный откровением, что не «величественные и грозные, как море, люди со сверкающими бронзой доспехами под складками кроваво-красных плащей» будут на следующей неделе, накануне Пасхи, прогуливаться по улицам Венеции, наполненным плеском волн и озаренным красноватым отблеском фресок Джорджоне, но что я сам, возможно, окажусь тем крошечным человечком в котелке, стоящим перед порталами Святого Марка, которого мне показывали на большой фотографии этого собора), когда услышал обращенные ко мне слова отца: «Должно быть, еще холодно на Большом канале, ты хорошо бы сделал, если бы положил на всякий случай себе в чемодан зимнее пальто и теплый костюм».

Второе – чудовищное нагромождение придаточных предложений с причастными и деепричастными оборотами:

Но моя мать, по-видимому, не обнаружила ничего особенно заманчивого в этом отделении Труа Картье, где Сван, пока она была там, воспринимал ее как определенную личность, с которой у него были связаны воспоминания, заставившие его подойти к ней и поздороваться.

Третье – громоздкие, натужные, неубедительные метафоры, доходящие в своей вычурности до анекдота, как в том эпизоде, где у Одетты едва не выпали глаза:

...закатившиеся за приспущенные веки блестящие глаза ее, большие и тонко очерченные, как глаза Боттичеллиевых флоринтиянок, казалось, готовы были оторваться и упасть словно две крупные слезы.

Четвертое – нежелание ясно и точно выражать свою мысль. Именно отсюда проистекает многословие Пруста. Он сыпет, сыпет словами, как песком в глаза, надеясь, верно, таким образом отвлечь читателя от понимания, что изображать тонкие движения души у него получается, примерно как у слона - танцевать на проволоке.

Здесь необходимо заметить, что все отмеченное пропадает, едва речь заходит о музыке – и Пруст внезапно начинает излагать ясно, и слова находятся точные, и метафоры.

Но что касается всяких мыслительных и чувственных движений героев, ему непременно нужно, чтобы читатель прибегал к настоящей дешифровке. Нельзя просто взять и зачитать кому-то отрывок из Пруста – его непременно придется сопровождать толкованием. Хорошо, если у читателя развито интуитивное восприятие. Но если нет, приходится брать и перекладывать на нормальный язык. К примеру, вот такой пассаж:

Сожительствуя в уме Одетты с представлениями поступков, которые она утаивала от Свана, другие ее поступки мало-помалу окрашивались в цвет поступков утаиваемых, заражались ими, так что она не способна была подметить в них ничего странного, и они не звучали фальшиво в той специфической обстановке, куда она их поместила; но когда она рассказывала о них Свану, тот ужасался: так явственно выдавали они атмосферу, которой были окружены.

О чем таким образом - стреляя из-под левой ноги да через голову в правую пятку - сообщает нам автор? Да о том, что возлюбленная его героя так погрязла в разврате, что уже хороших поступков при всем желании не отличала от дурных, и поэтому частенько попадала впросак, выбалтывая, как нечто само собой разумеющееся, то, что в действительности шокировало обычный вкус. Зачем ему понадобился столь изломанный стиль, чтобы высказать эту, в общем-то, банальную вещь? Может быть, чтобы она не выглядела такой банальной? Рискните «раздеть» таким образом любой фрагмент, показавшийся глубокомысленным, и найдете нечто до пошлости обыкновенное. Вот и можно было бы примириться с нелепым стилем Пруста, с его «лучами света, уплотняющимися как кирпичи» и потоком дождя, похожим на стаю перелетных птиц, если бы не эта удручающая банальность: обыватель пишет про обывателя. Он, вообще, является очень типичным представителем французской литературы своего времени – кропает любовно-социальный роман с уклоном в романтический эстетизм. Грубо говоря, Ги де Мопассан пополам с Теофилем Готье.

И надо сказать, что когда Пруст описывает людей во взаимодействии, он неплох. Рассказывая об отношениях старой служанки Франзуазы с ее старой хозяйкой Леонией, описывая кружок Вердюренов или музыкальный вечер у маркизы де Сент-Эверт, он делает занятные сравнения, изящные обобщения, любопытные наблюдения, демонстрирует чувство юмора и рисует очень образные картины:

Когда я сошел вниз, Франсуаза в задней кухне, выходившей на птичий двор, резала цыпленка, который, благодаря своему отчаянному и вполне понятному сопротивлению, сопровождавшемуся, однако, криками взбешенной Франсуазы, метившей ему ножом как раз под ухо: «Ах ты, паршивец! Ах ты, паршивец!» - выставлял святую доброту и мягкосердечие нашей служанки в несколько невыгодном свете/.../

Но все, что есть привлекательного в Прусте, конечно, не составило бы ему литературного имени – как сказала фрекен Бок, "на телевидении такого добра пруд пруди". Другое дело этот нарочито усложненный стиль. Тут есть обо что почесаться читательскому самолюбию. В том, что стиль усложнен именно нарочито, легко убедиться, сопоставив изложение внешних событий и прямой речи персонажей с описаниями мыслей и чувств. Вероятно, Пруст полагал, что мысли и чувства человека, тем более, такого человека, каков его герой, не могут быть ясными и понятными, соответственно, и писать о них надлежит как можно более путано.

Мыслечувствие – главное, за что славят Пруста: вроде как ведет он читателя по лабиринтам памяти, где каждый шорох, каждый листик наполнены целой гаммой ассоциативных чувств и мыслей. Это как раз и должно было стать тем мостиком, который соединил бы нас с Прустом: я тоже крепко привязана к прошлому, не понаслышке знаю, что такое ассоциативное мышление и доводящая до болезни рефлексия; мечтательность, способность замещать реальность воображаемым, страстная увлеченность – все это знакомо мне очень хорошо. Но как же было соединиться с автором, который тупо врет. Взять эпизод из первой части, в котором юный Марсель едет рядом с кучером. Поздний вечер. Созерцание окрестных красот пробуждает в его трепетной душе непреодолимое желание записать свои видения немедленно, и он это делает, описывая, как на горизонте чернеют в последних лучах заката башни церквей. Но это же фантастика. Сидя на облучке кареты, в темноте карандашом написать такой большой текст, какой у него выпелся. Вы попробуйте днем, при ярком солнце, в салоне современного автомобиля на современной дороге современной авторучкой в блокноте с жестким основанием написать хотя бы страницу. Попробуйте, попробуйте. Вы тогда тоже проникнетесь этой сценой, как я. И все эти пузырьки, многозначительно выпрыгивающие из-под листа кувшинки, и пылинки, и прочие отсветы в изображении Пруста выглядят для меня фальшивыми.

Знакомые предметы, мысли, чувства в его исполнении представляются нездоровыми. Вроде зацикленности подростка на том, что мама непременно должна поцеловать его перед сном (можно подумать, что мальчишке лет пять, не более). Или пресловутая "любовь Свана": где там любовь, это маниакальная зависимость себялюба, погрузившегося в очередную игру.

Пруст не инициирует читательского со-действия, со-творчества, он, как сферический конь в вакууме, абсолютно замкнут в своем тексте и не допускает общения. Поэтому мысль фактически бездействует, лишь фиксируя написанное и не испытывая ни малейшей потребности подхватить, повертеть, рассмотреть, примерить, восхититься, наконец.

Наконец, мое неприятие или, если угодно, непонимание Пруста – не когнитивного, а этического свойства. Типа того, как не понимаешь человека, считающего Твомбли художником: все объяснимо, но непонятно. Поэтому вслед за Джойсом, который не нашел у Пруста никакого таланта, но с большим основанием (Джойс, молодчага, прочитал лишь несколько страниц, я – весь первый том) скажу: слухи о гениальности Пруста очень сильно преувеличены.

Когда мы кого-нибудь любим, то мы уже никого больше не любим...

заставляли моё сердце биться чаще от простоты и ёмкости фраз, очень красивое произведение, но слишком уж медленное. На повестке дня стоит вопрос: читать ли остальные 6 книг цикла? И хочется узнать, что же всё-таки будет дальше, но вспоминаются вечерние зевания и начинает колоться..