Текст книги "Как найти своего мужчину"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kak-nayti-svoego-muzhchinu-158891.jpg)
Автор книги: Маруся Светлова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Мужчины вышли покурить, Лариска с Машкой начали уговаривать Люську, чтобы она не ерепенилась и с Иваном помирилась, хотя та, как Насте показалось, давно уже все забыла, просто для него марку держала, мол, не нужен он мне, обойдусь без такого паразита.
Настя сидела за столом с подругами, только мыслями она была далеко. Все думала она о том, что скоро – все изменится. И может, это последний Новый год, который она с подружками отмечает. Может, следующий Новый год захочется им вдвоем с ним встретить. Вдвоем, чтобы никто им не мешал…
И она опять подумала о скорой встрече, и о том, что странно это будет, необычно – Новый год вдвоем. Ведь много лет подряд она вместе с девчонками Новый год встречает. Она задумалась – сколько же лет они вот так, вместе, встречают Новый год? Началось это еще со студенческих времен, потом был перерыв – у каждой была какая-то своя личная жизнь, все они вышли замуж, даже свободолюбивая и независимая Лариска успела, пусть и недолго, побывать замужем. Потом жизнь как-то незаметно опять свела их вместе, и такие встречи Нового года стали уже привычными.
А до этого Настя всегда любила встречать Новый год дома. И пока мама была жива и Настя после своего неудачного брака вернулась домой – это был их семейный праздник. И встречали они его дома, и всегда Полину Сергеевну приглашали. И она приходила с Алешкой, пока он не вырос. Потом – одна. И было это тоже традицией, – встречать Новый год втроем.
Была Полина Сергеевна давней маминой подругой, с которой мама еще в молодости подружилась в типографии, когда пришла туда молоденькой девчонкой. Была она, как сама рассказывала, неумелой, наивной, робкой. А Полина – старше ее лет на восемь, уже имевшая разряд по брошюровке, и в жизни уже была самостоятельной. И приняла она Настину маму под свое крыло, помогала ей, учила, защищала. Так они и подружились. Потом квартиры в ведомственном доме получили на одном этаже и так всю жизнь по соседству и прожили. И всю жизнь дружили. И замуж в одно время вышли, даже родили с разницей в несколько месяцев, и долгие годы, шутя, называли Настю и Алешкой – женихом и невестой. И, думалось Насте, наверное, они действительно хотели, чтобы подросли их дети – и поженились. Не раз мама Насте говорила:
– Хороший у тети Полины сын вырос – вот бы тебе такого парня…
И Полина Сергеевна не раз Алешке говорила:
– Чего ты там на стороне кого-то ищешь, когда вот, под боком, – какая девочка славная растет…
Но только Настя и Алешка были друг для друга просто Настей и Алешкой – друзьями детства, ходили они вместе со сверстниками в походы, участвовали вместе в каких-то детских шалостях. Да, если честно сказать, – не всегда эти шалости были детскими.
Алешка вообще рос боевым каким-то, задиристым, буйным. Вечно он куда-то встревал, что-то опасное затевал. Он и погиб-то спустя несколько лет после армии, потому что влез в какую-то драку, то ли кого разнимал, то ли защищал, потом уже поздно было разбираться. Просто шел со своей девушкой из кино поздно вечером – и влез опять туда, куда не надо было лезть.
И когда лежал он в гробу, взрослый какой-то, серьезный, – показался он Насте очень мужественным, что-то новое в его лице появилось. И впервые она увидела в нем мужчину. Не знакомого-презнакомого Алешку, друга детства, а мужчину, которого не видела в нем раньше. Но – поздно было уже кого-то в нем видеть.
И Полина Сергеевна, поседевшая и как-то постаревшая в несколько дней, – с тех пор уже всегда встречала с ними Новый год.
И даже когда умерла Настина мама, осталась для нее Полина Сергеевна не просто соседкой – близким человеком, о ком она заботилась и над кем взяла негласную опеку.
И всегда, каждый год – перед тем, как идти к Машке на их традиционную встречу Нового года, – заходила Настя к Полине Сергеевне, заходила на полчасика, чтобы вместе посидеть, выпить по глотку шампанского, сказать хорошие слова в пожелание друг другу.
И сегодня, перед тем, как идти сюда, Настя зашла к Полине Сергеевне. И ее встретил все тот же, годами устоявшийся порядок и чистота. И стол, как всегда, был накрыт на две персоны. И нехитрая эта закуска – салат «оливье», соленые огурчики, которые Полина Сергеевна сама солила, недорогая колбаска, – как всегда, тронули Настю. Она всегда приходила не с пустыми руками – приносила в подарок что-то нужное, что Полина Сергеевна себе на свою пенсию купить не могла, и приносила что-нибудь вкусное – баночку икры, или кусочек семги, или буженинку, которую любила Полина Сергеевна. И уже много раз говорила Настя:
– Полина Сергеевна, вы не хлопочите, я сама все принесу, не утруждайтесь, не нужно, берегите себя…
Но та всегда с улыбкой отвечала:
– Какие хлопоты, Настенька? Чем мне целые дни заниматься – как не хлопотать?.. Отдыхать я на том свете буду…
И добавляла:
– Недолго уже осталось…
И Настю сердили эти разговоры. Потому что любила она ее, Полину Сергеевну. Была она для нее после мамы – единственным родным, близким человеком, как настоящая родная тетя. Но знала она – часто в последнее время у Полины Сергеевны сердце болело, как-то неровно биться оно стало… И уже несколько раз приезжала к ней «скорая». И врачи на Настины расспросы говорили буднично:
– Чего вы хотите – человеку семьдесят лет…
И звучало это «семьдесят лет» – как диагноз, против которого, как говорится, не попрешь. Но Настя надеялась – все будет хорошо, и долго еще Полина Сергеевна будет наведываться к Насте вечерами, чтобы чашку чая выпить. И долго еще будет Настя слышать ее шаги за дверью – медленные, спокойные, когда будет звонить в ее дверь, и голос ее, мягкий, добрый, будет слышать:
– Иду… Иду… Сейчас открою, Настена…
Она часто называла ее так, как мама когда-то любила называть…
За воспоминаниями и мыслями незаметно пролетело время.
Мужчины вернулись. Все опять сели за стол. Утихомиренная Люська все же показно-недовольно дернула плечами, когда Иван ее обнял. Но руку его не сняла. И спустя минуту уже сама приникла к нему.
Бокалы наполнили шампанским. Все оживились в ожидании боя курантов. И, пока били куранты, опять успела Настя загадать – чтобы в этом году встреча их произошла. Чтобы он, ее мужчина, вошел в ее жизнь…
Новогодняя ночь закончилась. И подруги, привычно уже – всегда заканчивались этим их посиделки, – убирали со стола, мыли посуду, разговаривали о жизни, о своем, женском.
Настя, переполненная своими мыслями, сказала с каким-то ожиданием:
– Как здорово, что новый год начался. Здорово, что жизнь вообще на годы разбита. Один год кончается, другой начинается. А то тянулась бы просто жизнь, такая как есть, и тянулась. А так всегда есть надежда, что новый год будет другим. Что-то новое принесет…
– Ой, подруга, какая же ты у нас романтичная барышня, – рассмеялась Лариса. – Во всем ты видишь какие-то надежды, все каких-то перемен ждешь. Ну чего, скажи, нового может появиться в жизни Люськи, например? Дели ее жизнь на годы, не дели, все одно – будут они с Иваном друг друга терзать, скандалы устраивать, нервы друг другу мотать. И так – до скончания века…
– Просто они так любят, – сказала Настя, и на эти ее слова не только Лариса и Маша – сама Люся, о чьей любви говорила Настя, удивленно вскинула глаза.
– Любят? – насмешливо пропела Лариса, – что же это за любовь у них такая, когда они друг друга чуть не убивают?
– Ну, – улыбнулась Настя, – такая вот у них любовь… Любовь у них такая бурная, что ей нужно именно такое выражение. У них любовь – буря. Любовь – ураган. Но она – все равно любовь. И они только так ее могут выразить…
Иван, зашедший в эту минуту на кухню и услышавший окончание разговора, заинтересованно посмотрел на всех – о ком это они?
– Это Настя о нас говорит, – с усмешкой сказала Люся. – Любим мы, говорит, друг друга так бурно. Поэтому так чувства и выражаем…
Иван посмотрел на Настю – мол, Люська это всерьез говорит, или как всегда подначивает, подкалывает, и дело пахнет очередной ссорой на пустом месте.
– Да, я о вас говорю, – серьезно, без улыбки сказала Настя. – И почему это вы к моим словам с таким недоверием относитесь? Ведь вы действительно любите друг друга, все время говорите друг другу о своей любви.
– Они говорят… Да они только орут друг на друга. Они только и могут на мозги друг другу капать и кричать друг на друга, – возмущенно проговорила Лариска.
– Да неважно, что люди делают, – почти обиженно сказала Настя, – важно, что они чувствуют. Да, они все время в эмоциях, все время в каких-то страстях. Но все это – чувства. Сильные чувства. И с этим не поспорить.
– А может, это ненависть? – ехидно спросила Лариска. – Тоже чувство, сильное чувство, с этим тоже не поспоришь. И это ближе к тому, как они это чувство проявляют.
– Да нет, не ненависть это, а любовь, – упрямо, как ребенок, сказала Настя. – Когда люди ненавидят, их чувства холодные, мертвые, а у Люси и Ивана – жизнь, страсть.
– А чего же они орут-то постоянно? – не унималась Лариса. Казалось, ей вся эта тема была более интересна, чем Ивану и Люсе, которые просто слушали разговор, немного удивленные им.
– Да они так свои чувства выражают. Они просто по-другому это делать не могут. А чувства их захлестывают. Но когда Люся кричит Ивану – ненавижу – она его любит. И он – когда отталкивает ее своими словами – любит ее…
Настя остановилась, как бы подбирая слова, чтобы получше объяснить, и сказала, повернувшись к Ивану:
– Когда она кричит на тебя, Иван, она кричит тебе о своей любви… И когда ты кричишь на нее – ты кричишь о своей любви. Вы просто никак друг друга не услышите, но если бы вы услышали – вы услышали бы просто любовь. И вам уже не нужно было бы так кричать, чтобы быть услышанными…
Иван с Люсей посмотрели друг на друга, и что-то такое в глазах их промелькнуло, спокойное, глубокое и настоящее, что Лариса, непримиримая и холодная Лариса, заметив этот их взаимный взгляд – замолчала. Как будто взгляд этот остановил все ее аргументы. А может, и права Настя, все так и есть, как она говорит. Любят они – вот так вот любят. Как умеют. Как получается…
Иван с Люсей, притихшие какие-то, как будто слова Насти их примирили, объединили в одно целое, ушли.
Пашка, двадцатилетний сын Маши, столкнулся с ними в подъезде, когда они уходили. Зайдя домой, он с порога громко и удивленно спросил:
– А чего это тетя Люся с дядей Ваней такие странные от вас уходили?..
– Странные? – не поняла Маша. – Почему это они странные?
– Да пришибленные какие-то, – громогласно заявил Пашка и тем же голосом добавил: – Мать, я жрать хочу, сил никаких нет. Если не покормишь – умру с голоду…
– Господи, да ты же из гостей вернулся, – улыбнулась Маша, – от новогоднего стола. Тебя чего там – не кормили?
– Я был сыт другой пищей, – туманно заявил Пашка, роясь в холодильнике, заглядывая под крышки кастрюль, доставая тарелки с салатами и закусками. – Я был сыт, как говорится, любовью, – произнес он нарочито, как бы специально обращая внимание на свои слова.
– Пашка, да ты совсем взрослым стал, – удивленно сказала Настя. – Уже, как я понимаю, в девочку какую-то влюбился. Или полюбил, – добавила Настя.
– Стоп, стоп, стоп, – как-то недовольно сказал Пашка. – Не надо делать скоропалительных выводов и приписывать мне то, чего и в помине нет.
Он произнес это как-то гордо, даже высокомерно, мол, нечего меня в этом подозревать.
Настя замолчала, даже не зная, как реагировать на Пашкины слова, не понимая, чем она его так задела.
– Извини, – сказала она примирительно, – я же не думала тебя никак задеть, я просто обрадовалась, что ты вырос, что полюбил…
– Вот этого – не надо! – опять непримиримо сказал Пашка, уплетая при этом салат за обе щеки. – Не надо мне этих душещипательных разговоров о любви. Не надо меня вовлекать в ваши иллюзии…
Настя окончательно растерялась. И замолчала, не зная, что сказать, не понимая Пашкиной категоричности. Но что-то ее саму задело в его ответе, и она уже тоже непримиримо, упрямо сказала:
– Я только порадовалась, что ты переживаешь это состояние, я порадовалась, что ты любишь…
– Любишь… – протянул Пашка как-то иронично и зло. – Это кто же вам сказал, что я люблю? Это вы из чего такой вывод сделали, из того, что я сыт любовью? Да, я сегодня был сыт любовью. Только – при чем здесь любовь?!
Настя окончательно растерялась. И сначала даже слов не нашла, чтобы ответить. Но опять что-то по-детски упрямое проснулось в ней, и она сказала:
– Я просто этого не понимаю – как можно быть сытым любовью – и не любить? Как вообще можно – не любя – быть сытым любовью?
– Ой, не морочьте мне голову своими романтическими бреднями и вашими старорежимными представлениями…
– Пашка! – резко прервала его Маша. – Ты говори, да не заговаривайся! Ты чего так распоясался!
Но Пашку уже было не остановить. Чувствовал он себя, наверное, сейчас очень уверенным в своей какой-то очень современной правоте, обладающим каким-то новым свежим знанием жизни, так что все другие знания казались ему наивными, смешными.
– Да прекратите вы, – сказал он почти гневно, – достали уже все своей любовью. Нет никакой такой любви, есть здоровое и честное влечение тел. И пока оно есть – есть и отношения, и чувства. Когда его нет – нет и никаких чувств, никакой любви. Здоровый секс – вот правда жизни! – сказал он патетически, и Маша только руками взмахнула, а Настя аж задохнулась от возмущения.
– Да как ты можешь говорить так! Да как же это – никакой любви! – горячо, тоже как-то гневно сказала она. – Да как же это тебе в голову пришло!
Лариса, молча слушавшая весь этот диалог, даже, судя по ее виду, получавшая удовольствие от Пашкиной позиции и горячности, после слов Насти встрепенулась и сказала беззлобно, но иронично:
– Идеалистка-то наша – как разгорячилась! Конечно, ее за живое задели – любовь тронули!.. Ты, Пашка, лучше замолчи, мал еще со старшими спорить, ты тетю Настю лучше не тронь, она за свою любовь – удавить может…
– Удавить – не могу, – ответила Настя все так же непримиримо и даже обиженно, – но постоять за нее могу. Как я могу молчать и слушать такие слова… Нет любви, нет любви… Есть! Есть любовь! – сказала она горячо и добавила строго, как непреложную истину: – Любовь – есть!
– Да где она есть, любовь ваша! Где вы ее видели?! Одна видимость, вранье и притворство! Или одно обывательство – когда один к другому прибился и пользуются друг другом… – и он посмотрел на мать.
И Маша покраснела, просто вся залилась краской – так жестоко и сильно тронули ее слова сына.
И Настя вскипела и заговорила, уже не подбирая слов:
– Мал ты еще, чтобы говорить это и людей осуждать. Ничего ты пока в жизни не понимаешь, а в любви – тем более. Поэтому и говорить о ней не смей – не имеешь права! – сказала она горячо.
– Да все это выдумки людей вашего поколения, мы, молодые, вообще живем по другим законам!
– Слышь, ты, молодой, – не удержалась уже Лариса, – ты говори, да не заговаривайся! Что это за «ваше поколение»? Мы чего тут – древние старухи собрались?
– Ну, не древние, – сказал Пашка, – но и не молодые. Вы посмотрите, много вы ее, вашей любви несуществующей, у молодых видели?
– Видела! Я видела! – опять гневно сказала Настя. – Видела я любовь у молодых, я ее постоянно вижу, я, как ты помнишь, в институте работаю, вокруг меня одни молодые, я эту любовь постоянно вижу!
– Да не любовь это, – не унимался Пашка. – То, что вы за любовь принимаете, – просто здоровый и честный секс!
– Знаешь, Пашка, – как бы устав от разговора, сказала Настя, – я с тобой спорить не буду и доказывать тебе ничего не буду… Все равно – ничего ты не поймешь. Но я точно знаю, точно – любовь есть!
Настя замолчала, потом, оживившись, сказала с улыбкой:
– Знаешь, Паша, я такую любовь вижу… У меня на курсе, который я курирую, есть такая пара – мальчик и девочка, Сережа и Лена, которые друг друга любят. Они действительно друг друга любят – достаточно посмотреть, как они смотрят друг на друга…
Она опять замолчала, и лицо ее осветилось как-то, как будто даже воспоминание об этом их взгляде осветило ее.
– Вы знаете, – сказала Настя, обращаясь ко всем, – я, когда вижу их двоих, стоящих на перерыве у окна, или в столовой в очереди, или в коридоре, всегда поражаюсь этому свету, этой энергии, которая из них исходит. Они всегда – как одно целое, понимаете меня? Как будто соединенные чем-то – независимо от того, стоят ли они близко друг к другу, держатся ли за руки… Они – вместе… И взгляд их друг на друга – друг в друга… И что-то такое в этих взглядах – небесное, Божественное… Я не могу словами это объяснить… Но там, в них, любовь…
– Да какая любовь… – презрительно, опять как-то горделиво, как самый старший и знающий среди всех, сказал Пашка. – Ваш мальчик просто еще не трахнул вашу девочку. Вот и играются они – за ручки подержатся, в глазки посмотрят. А когда дойдет до дела – все изменится. Он свое получит, она, если не дура, тоже свое получит, или, если дура, начнет его доставать своим: «Почему ты мне не звонил… А когда мы увидимся…». И вся любовь кончится…
Настя молчала, только какие-то горячечные, красные пятна вспыхнули на ее щеках. А Пашка продолжал все так же уверенно, категорично:
– Секс – это честно. И это лучше всех ваших выдумок о любви. Секс – это независимость. Встретились, доставили друг другу удовольствие – и все, и никто никому ничего не должен. Понравилось, захотели еще – еще раз встретились. И никаких ваших: «А где ты был?.. А почему так поздно?.. А ты меня любишь?..». Любовь – это обуза! Это веревки и кандалы на теле свободного человека!.. – Пашка произнес это уверено и сильно, и был немного смешным в этой своей мальчишеской уверенности…
– Знаешь, Пашка, я тебя все же поколочу, – сказала Настя. Сказала уже спокойно, и почти весело. Как-то вдруг отпустила ее злость и желание «отстоять» любовь. Что тут отстаивать, от кого ее защищать – от мальчишки этого еще неопытного, от юношеского его максимализма?
– Не буду я тебя колотить, Пашка, – сказала Настя. – Но вот когда полюбишь, когда девушку свою встретишь, любовь свою найдешь, тогда и поговорим – есть она, нет ее…
Пашка не ответил, только на мать посмотрел, которая стояла у стены, и что-то в лице ее было трагичное, горестное, как будто получила она сейчас какое-то плохое известие.
– Мам, – сказал он тихо, – ты тут приберешь, или мне… Спасибо, было очень вкусно…
И, как будто сглаживая, пытаясь снять напряжение, которое было во всей ее фигуре, лице, сказал:
– Спасибо, мам, не дала умереть голодной смертью…
– Иди, – тихо сказала Маша, и, отойдя от стены, начала прибирать со стола, привычно ставя все на свои места, оглаживая скатерть, поправляя салфетку под вазой.
Пашка вышел. И на кухне воцарилась тишина. Всем было как-то неудобно, как будто с чем-то неприятным они столкнулись. А Насте и Ларисе было за Машку обидно: каково это – сына вырастить, чтобы он тебе потом вот так жестоко делал больно…
Маша, прибрав на столе, опять стала у стены. Стала, как стояла, пока Пашка вел свои речи, с тем же выражением лица – каким-то горестно-печальным.
– Господи – вот растут дети, – сказала Лариска бодро, как бы пытаясь снять это напряжение, царившее на кухне. – Помните, девчонки, когда он начал «р» говорить, и совал его во все слова, он меня стал называть не тетя Лалиса, а тетя Рариса. Ведь казалось – совсем недавно это все было, и тут, нате вам – целая речь в защиту свободной любви…
– Нет, он говорил не о свободной любви. Свободная любовь – она все равно – любовь. А у него – один секс, – сказала Настя грустно. – А в любовь он не верит, потому что он ее не видел…
Настя сказала это и осеклась, и на Машу испуганно посмотрела. А Маша так и стояла с застывшим каким-то лицом.
– Не расстраивайся, Машка, – нежно и мягко, непривычно для нее, сказала Лариса, обнимая Машу за плечи. А Настя подумала – будешь расстроенной, когда видишь, как твоя жизнь, в которой так мало любви, в твоем собственном ребенке отразилась. Такую кашу в его голове сотворила.
– Все станет на свои места, девочки, – авторитетно сказала Лариска. – И Пашка твой никуда не денется от этой самой любви. Попадет в нее, как кур в ощип. Это же болезнь – каждый ею должен переболеть. Придет и его пора – полюбит. А полюбит – все свои глупые рассуждения забудет, и сам будет спрашивать – а где ты была, а почему так поздно… Жизнь свое возьмет. На то она и жизнь…
Лариса замолчала, потом добавила иронично, даже с какой-то издевкой:
– Нет, ну это же надо – каждый должен через любовь пройти, чтобы потом понять: нет никакой любви. Все – проходящее. Была любовь – и нет любви…
Она погладила Машу по плечу, посмотрела на Настю и сказала опять как-то иронично, с улыбкой:
– Я тоже раньше, как Пашка, думала, что нет ее, никакой любви, потом влюбилась, и – куда только мои принципы делись? Как собачка за ним бегала. Потом – любовь прошла, завяли помидоры – стала умнее. Теперь меня, как говорится, на мякине не проведешь – плавали, знаем, чего стоит эта хваленая любовь. Насмотрелись, слава Богу…
И Лариска, как-то независимо от своего желания, искоса посмотрела на Машку, потом, уже не таясь, – на Настю.
– Была любовь… – зафальшивила она, – была да только все прошло… Теперь – другая сегодня я-я-я…
И Настя возмутилась, возмутилась, как девочка, почувствовала, что даже вспыхнула вся от возмущения.
– Ты чего городишь-то! Чего городишь! Ты о чем говоришь – как это «была любовь»? Она и была, и есть и будет. Просто у тебя ее нет, вот ты целую теорию и придумала, удобную тебе… И сама себе признаться не хочешь, что тоже – любить хочешь, просто еще – не полюбила. Просто – не нашла еще его – своего, того, кто для тебя создан…
Настя остановилась, увидев насмешливый какой-то и одновременно злой взгляд Ларисы.
– Ты, подруга, не лезь, куда тебя не просят, – сказала Лариса как-то медленно и холодно. – И не смешивай меня с собой, в свои идеалы меня не засовывай. Нечего мне то приписывать, чего во мне и в помине нет…
Лариса сказала эту фразу, как точку поставила, и даже как будто успокоилась, продолжила уже более миролюбиво:
– Это ты все во что-то веришь, все ждешь любви своей немыслимой. Вот и жди. А мальчику голову не дури. Он сам разберется. Жизнь сама все по местам расставит…
– Да, – согласилась Настя. – Жизнь сама все по местам расставит…
И посмотрела на Ларису немного виновато – и правда, чего она в Ларискину жизнь лезет. Живет она, как ей хочется, как ей удобно. И пусть живет. А она, Настя, будет жить так, как ей хочется, и будет верить в то, во что ей хочется верить…
…Она шла домой по утренним еще пустынным улицам, думая об этой удивительной ночи – такой длинной, наполненной мыслями, озарениями, верой. Наполненной чувствами – такими разными…
Она шла и думала о бурной любви Ивана и Люси. О Лариске, в которой любовь жила невыпущенной, нерастраченной, запрятанной Ларискиным волевым усилием. Она думала о Маше, ее жизни без любви, но в спокойном, налаженном семейном быте.
Она думала о Пашке, его мальчишеской самоуверенности с неверием в любовь. И вспомнила, как недавно лежала в снегу и думала, что ее видят и слышат, и испугалась вдруг, что Пашку тоже услышат, и не дадут ему любви, раз он в нее не верит.
И испугавшись за Пашку, подумала:
– Господи, не слушай его, он сам не знает, что говорит…
И шла по скрипящим от снега дорожкам между домов и просила, молила:
– Господи, прости его, прости его неверие… Ты просто сделай так, чтобы он полюбил…
И просьба эта так ей понравилась, что шла она и просила:
– Господи, пусть Пашка полюбит… Пусть Пашка полюбит…
И подумалось ей – как славно было бы, если бы все люди любили…
И представила она Машу, которая смотрит на своего Петеньку так, как Лена смотрит на Сережу – глубоко, целиком отдаваясь ему в этом взгляде…
Она представила Люсю, которая так смотрит на Ивана – вся растворяясь в этом взгляде.
Она попыталась представить Лариску, которая так смотрит на своего бойфренда. Только вот взгляд Лариски никак не получался. Смотрела она все равно иронично, насмешливо, как бы говоря – плавали, знаем…
И Настя, вздохнув, подумала:
– Да ладно, Бог с ней, с Ларисой, тут бы с собой разобраться…
И опять начала думать о себе, своей любви, которая, конечно же, случится. Случится в этом году – она была в этом уверена.
Настя шла в этих своих мыслях, сменяющих друг друга, и не заметила, как дошла до своей улицы, до поворота, за которым был уже виден ее дом.
И, завернув за угол, сразу увидела у подъезда машину «скорой помощи».
– Надо же, даже в эту новогоднюю ночь кому-то плохо, кто-то болеет, страдает, – подумала она и тут же почувствовала: «скорая» эта – к Полине Сергеевне, это ей – плохо. И рванулась было к подъезду, но сама себя остановила, чтобы рассмотреть – горит в ее квартире свет? Но окна кухни были темными, и не было заметно отблесков света из коридора.
Настя вздохнула облегченно, даже обругала себя за то, что мысли такие допустила. Хотя что удивительного было в этих мыслях – Полина Сергеевна сдавала, и все чаще в последнее время Настя замечала ее бледность, темные круги под глазами. И все больше баночек и пузырьков с лекарствами появлялось на тумбочке у ее кровати.
Настя вошла в подъезд, и опять волна тревоги накатила на нее, какое-то ощущение, даже уверенность, что «скорая» эта все же к Полине Сергеевне. Она быстро, перескакивая через несколько ступенек, поднялась на этаж, уже прикоснулась было к кнопке звонка у двери Полины Сергеевны, но остановила сама себя:
– С ума сошла, человек, может, спит ангельским сном, а ты ее ни свет, ни заря разбудишь…
И она не стала звонить, просто прижалась ухом к двери, чтобы услышать – нет ли там голосов. Но, казалось, в квартире было тихо.
И Настя, облегченно вздохнув, повернула к своей квартире, возвращая себя в свои мысли, свои надежды и веры.
И только зайдя в квартиру, почувствовала, как устала она за эту длинную ночь. Казалось, все ее мысли, переживания, разговоры навалились на нее. И она даже сопротивляться не стала – быстро разделась, забралась на диван под теплый плед, и заснула в одно мгновение…
…Звонок звучал требовательно и сильно, как может звенеть только звонок в школе. И она заторопилась, побежала по школьному коридору к своему классу, заняла свою парту, достала учебник, но звонок прозвенел опять, и опять, он звонил и звонил – и тут только она проснулась, несколько мгновений осознавая, что это не во сне, вплетенный в сюжет, а наяву звенит звонок – звонок телефона.
Настя подскочила, схватила трубку, и Полина Сергеевна усталым каким-то голосом сказала:
– Настена, извини, – разбудила я тебя?
– Да ничего, Полина Сергеевна, я так – вздремнула немного, ночь целую не спала, – проговорила Настя, оставаясь еще в этом состоянии полусна, не желая просыпаться.
Настя посмотрела на часы – проспала она только полчаса.
– Я понимаю, девочка, что беспокою тебя, но мне лекарство нужно купить, а сама я выйти не могу…
– Тетя Полиночка, случилось что? Вы плохо себя чувствуете? – спросила Настя, окончательно, резко просыпаясь.
– Да так… – замялась Полина Сергеевна, – неважно себя чувствую. Могла бы лучше… – сказала она. – Ночью что-то сердце прихватило да все не отпускало. Вот, пришлось «скорую» вызывать…
– Ох, – вырвалось у Насти, – Полина Сергеевна, так это к вам «скорая» приезжала? А я, бестолковая, ведь подумала же сначала, что это к вам, а потом засомневалась и не зашла к вам. Вы простите меня, Полина Сергеевна, милая, простите меня!
– Да что ты, Настена, за что мне тебя прощать? Мое дело стариковское, моложе я, к сожалению, не становлюсь. А болезни – они только и ждут старости… Ты, Настя, если сможешь, сходи в аптеку, врач мне лекарство выписал…
– Да я сейчас, сейчас схожу, Полина Сергеевна, – торопливо сказала Настя, – сейчас я к вам зайду за рецептом…
Настя быстро оделась, не глядя в зеркало, стянула растрепавшиеся волосы в хвост, накинула куртку, сунула ноги в сапожки, и уже спустя несколько минут была у двери Полины Сергеевны. И слыша ее медленные шаги за дверью, еще более медленные, чем всегда, – почувствовала, что сейчас расплачется: Полина Сергеевна действительно сдавала, и так не хотелось Насте, чтобы с ней что-то случилось…
– Спасибо тебе, Настена, – сказала Полина Сергеевна, открывая дверь, и Настя только рукой замахала: какое тут спасибо – «скорую» проворонила, не зашла, хотя сердце ведь чувствовало, тревожилось!..
И забирая из рук Полины Сергеевны рецепты, непреклонно отталкивая ее руку с деньгами, Настя все еще чувствовала эту досаду и какое-то недовольство – почему не зашла, человеку плохо было, ведь чувствовала же… И так неправильно это было, что такой хороший человек в старости один на один с болезнью остается, один с врачами «скорой» встречается.
– Вы меня простите, Полиночка Сергеевна, – опять сказала Настя, – что вам одной пришлось…
Но Полина Сергеевна даже договорить ей не дала:
– Да что ты, Настенька, что ты все извиняешься. Ко мне такой врач хороший приезжал, такой внимательный, и расспросил про все, и послушал… Вот бы все врачи такие были. Дай Бог ему здоровья. А тебе Настя, вот такого бы мужчину – и надежный он, и заботливый, с таким, действительно была бы ты как за каменной стеной…
– Тетя Полиночка, как я вас узнаю в этом, – улыбнулась Настя. – Вы все о других печетесь. Вот вы обо мне думаете, о моем счастье… А вам сейчас о себе нужно заботиться побольше…
И Настя пошла к двери, думая, что нужно будет Полине Сергеевне побольше внимания уделять, раз со здоровьем у нее проблемы. И уже выходя, услышала, как Полина Сергеевна, видимо, продолжая думать о своем, сказала:
– А жаль, Настя, что не зашла ты утром, – познакомилась бы с доктором этим… Хороший он человек… Я ему сказала: «Девочка у меня есть, как дочь она мне… Человек она хороший и женщина – замечательная, добрая, вот бы вас познакомить…». А он улыбнулся так хорошо и говорит: «Знакомство – хорошее дело. Когда один хороший человек с другим хорошим человеком знакомится – что-то из этого хорошее может получиться…».
Тетя Полина еще что-то говорила о докторе этом, а Настя только улыбнулась ей и подумала – скоро рядом с ней, Настей, появится ее мужчина. И Полине Сергеевне не придется больше переживать за Настю и сватать ей всяких хороших докторов…
Маша опаздывала, и Настя, уже привыкшая к ее опозданиям, пила чай и смотрела на прохожих за окном кафе, в котором они обычно встречались с Машей. Встречи эти на двоих давно уже стали привычными. Еще в годы их учебы в институте, когда притянулись они вчетвером друг к другу, да так и дружили все годы учебы, Настя выделяла Машу среди подруг.
Маша была старше их, и Насте сначала казалось, что именно поэтому была она мудрее, добрее, что ли. Но познакомившись с ней поближе, Настя поняла, что дело было вовсе не в возрасте, не в нескольких годах работы, самостоятельной жизни – просто была Маша очень терпимым, принимающим и понимающим человеком. Она всегда готова была помочь, поддержать. Ее Настя и выбрала как самую-самую близкую подругу. С ней она секретничала, ей поверяла душевные тайны, которые не хотела доверять рассудочной, холодноватой Ларисе и бурной, горячей Люсе.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?