Текст книги "Как найти своего мужчину"
![](/books_files/covers/thumbs_240/kak-nayti-svoego-muzhchinu-158891.jpg)
Автор книги: Маруся Светлова
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Маша была – Маша. Насте казалось, что в имени ее звучало что-то теплое, доброе, понимающее. И отношения их с Настей, сложившиеся давным-давно в девичью дружбу, так и остались прочными и очень близкими. И как-то сложилось за годы их дружбы, что раз в неделю встречались они в небольшом кафе, удобном по расположению обоим, либо у Насти дома – попить чаю, поболтать, просто побыть вместе.
Еще когда шла Настя утром домой после новогодней ночи, подумала она, что нужно не откладывая встретиться с Машей. Вся эта ситуация с Пашкиной проповедью в защиту секса без любви так ранила Машу, что Настя понимала – Маше нужна поддержка. Нельзя ее оставлять одну в этой ситуации.
Маша пришла – как всегда, запыхавшись. Она не любила опаздывать, но – вечно кому-то помогала, что-то решала, была озадачена чьими-то проблемами – и не успевала прийти вовремя.
Настя, посмотрев на подругу с любовью, сказала только:
– Все, сядь и расслабься, наконец. Ты, Маш, прям мать Тереза. Опять, небось, человечество спасала в чьем-то лице…
Маша только улыбнулась в ответ, наливая себе чаю из почти остывшего уже чайника. И Настя спросила тактично:
– Как у тебя дома?
И Маша – перестала улыбаться, потом все же усмехнулась, сказав:
– Тихо, как в танке. Как говорится – тишь да гладь, да Божья благодать…
И, помолчав, добавила:
– Видимость именно такая. А что на самом деле – Бог его знает. Видишь, подруга, как все иногда вылезает на поверхность… То, чего не ждешь…
Маша замолчала, помешивая чай в чашке, потом добавила:
– Хотя чего уж тут удивляться? Что другое может вылезти? Если ребенок живет в семье, где любви нет, – как он может узнать, что она есть? Как может в нее поверить?
Маша проговорила это с какой-то горечью, как-то обреченно, и Настя, задетая этой горечью, сказала горячо:
– Нет, Маша, ты не должна так думать. Маленький он еще, Пашка, молодой, в молодости своей категоричный…
– Он-то молодой, Настя, да я-то не молодая, чтобы не понимать, что каждый поступок – к тебе же возвращается. Что все, сотворенное тобой, – приводит к последствиям. Это я жизнь без любви прожила и ребенку своему эту жизнь показала, – что уж тут оправдания себе искать…
– Да нет, Маша, ты не должна так думать, – опять горячо сказала Настя. – Как это ты без любви жила? Ты – да без любви? – Настя произнесла эту фразу как что-то невозможное. – Да кто же тогда с любовью, если ты – без любви?! Ты же любила, Маша. И Сашеньку ты своего любила, и Коленьку, и Пашку – ты же всегда его любила! А то, что у вас с Петенькой отношения ровные, спокойные, – так что же в этом плохого? Что, лучше, что ли, как у Люси, где любовь – как постоянная угроза взрыва?..
Настя замолчала, не зная, что еще сказать, как успокоить Машу. Но та только рукой махнула да улыбнулась грустно:
– Ладно, Настя, не надо меня успокаивать. Все нормально. Все есть так, как есть. И Пашка… – она погрустнела как-то и замолчала на несколько секунд, – он действительно молодой еще. И, видит Бог, я надеюсь, что любовь его настигнет. Встретится он с ней – не может не встретиться. Все мы с ней встречались…
Маша, сказав это, опять погрустнела, и Настя, почувствовав, о ком вспомнила Маша, сказала успокаивающе:
– Конечно, Маш, куда он денется… Полюбит еще – тогда свои выводы и сделает…
– Ладно, подруга, давай о чем-нибудь более радостном поговорим. Давай о тебе поговорим.
– Ну вот, – улыбнулась Настя, – нашла радостное…
– Да, нашла, – улыбнулась в ответ Маша. – Ты ведь всю ночь светилась какой-то радостью, что-то там в тебе происходило. Я это почувствовала. И твои разговоры о любви, и то, как ты говорила это, – что-то такое в тебе было… Свет какой-то… Какая-то радость…
– Ты права, Маша, – тихо сказала Настя, посмотрев на подругу с благодарностью. В этом была вся Маша – всегда она тонко чувствовала то, что ни рациональная Лариса, ни эмоциональная Люся не замечали.
– Это была особенная ночь для меня… – Она замолчала, прислушавшись к себе, чтобы понять, как можно передать Маше свои ощущения, чувства, свою уверенность, что после этой ночи все в ее жизни изменится.
И – не стала думать, как это передать. Рядом была Маша – мудрая, понимающая Маша, и можно было не подбирать слов. Можно быть откровенной, распахнутой.
И она рассказала – о елке, стоящей во дворе дома без убранства, о том, какие чувства к ней пришли, когда она ее украшала, о молитве своей, о взгляде в небеса с руками, раскинутыми в стороны, и о вере, пришедшей к ней. Вере – незыблемой, что ее услышали. Что ее мужчина появится в ее жизни. Что они будут вместе, и следующий Новый год будут праздновать вдвоем.
Маша слушала, не перебивая. Слушала с хорошим лицом – так мамы слушают любимых детей, вникая в каждое слово, кивая головой в знак согласия, понимания.
Настя замолчала. И Маша продолжала молчать. Потом сказала тихо:
– Ты только верь, Настя. Все так и будет. Должно быть. У тебя – должно быть… – добавила Маша, и Настя чуть было не произнесла то, что почти сорвалось:
– Так должно быть у каждого…
Но – не произнесла. А Маша добавила:
– Он обязательно появится, твой мужчина. Твоя любовь обязательно придет – я верю, Настя…
Настя с благодарностью пожала руку подруги и сказала:
– Ты знаешь, мне так легко стало после этой ночи. Такая уверенность во мне появилась… И, главное, я совсем не думаю – как это произойдет, где, откуда появится этот человек. Я просто знаю теперь, что мне его дадут. Там – знают… Там всё знают – и кто мне нужен, и каким он будет, и где произойдет встреча… Я могу больше не беспокоиться – он обязательно появится!.. Мне Бог поможет с ним встретиться…
Настя проговорила это и, посмотрев на Машу, покраснела от смущения – не слишком ли она самоуверенна.
Но Маша по-прежнему смотрела на нее с доброй, любящей улыбкой и повторила то, что уже сказала:
– Ты только верь, Настя… Только – верь…
Несколько дней пролетели незаметно – в каких-то ежедневных делах, заботах. Настя любила эти праздничные дни, начало нового года. Нравилось ей в эти дни наводить какой-то новый порядок в доме, как будто готовилась она к новой жизни.
Так было всегда – и когда была жива мама, – они вдвоем что-то перекладывали, освобождались от каких-то старых вещей. И когда Настя осталась одна – всегда она использовала эти дни, чтобы пересмотреть одежду, навести порядок на кухне, хотелось ей какой-то новизны.
Сейчас – все это было еще более важно. Скоро в ее жизнь войдет мужчина, ее мужчина, которого она ждала всю жизнь. И Настя, наводя порядок на полке, выравнивая стопки наглаженного постельного белья, вешая на плечики блузки, представляла – как на это посмотрит ее мужчина. Она с каким-то интересом осмотрела всю комнату, привычную обстановку. И ей захотелось передвинуть кресло ближе к окну, и решение купить дорогой торшер, так прекрасно гармонировавший с креслом, который она видела в мебельном магазине, – пришло легко и естественно. Так будет уютнее в комнате. И цвет абажура – приглушенно-желтый – будет создавать в комнате ощущение тепла и мягкий рассеянный свет.
Насте приятно было так думать, смотреть на свою квартиру как на место, в котором скоро появится другой человек – ее любимый мужчина.
Это ощущение чуда, которое скоро случится с ней, все еще жило в ней. И так интересно было – откуда он появится, как произойдет встреча. Но она не стала об этом размышлять, в ней жила вера:
– Мне его дадут, – подумала она. Подумала легко, веря в это. – Мне его пришлют, приведут его ко мне, а меня к нему… – подумала она светло и подняла глаза кверху, туда, в небеса, где всё видят, всё знают и всё могут.
Действительно – о чем ей беспокоиться? Что ей надо делать? Да ничего. Маша права – надо только верить.
И вечером, стоя у окна, смотря на черную ночь за окном, Настя думала всё о том же. О любви. О своем желании любить. О том, что каждому человеку нужна любовь. Она – главное, что нужно человеку. Нужна она и Ларисе, которая гоношится и делает вид, что ей это не нужно. И Пашке, мальчишке, ох, как она нужна. И Маше, и мужу ее нужна любовь, пусть и договорились они жить без нее.
И стояла Настя вечером у окна и молилась. Молилась искренне, чисто, подбирая слова – наивные, может быть, не взрослые:
– Господи, Боженька, сделай, пожалуйста, так, чтобы люди с любовью встретились… Пусть любовь войдет в их жизнь… Пусть любовь войдет…
И что-то было такое чистое, проникновенное в ее молитвах, что слезы наворачивались на глаза.
И когда легла спать, всё еще было в ней ощущение какого-то близкого волшебства, того, что действительно скоро и любовь войдет в ее жизнь и мужчина ее придет. Встреча эта вот-вот произойдет.
И как только заснула – он ей тут же и приснился.
Он приснился ей, и она сразу поняла, что это – он. Только он это и мог быть. Ее мужчина. Ее любовь, ее близкий и родной человек, которого она ждала все эти годы.
Она не видела его, не видела его лица, его тела – просто он был рядом, близко. Он был рядом, в темной тишине, и был такой покой, оттого, что он был рядом, что это был он.
Это было такое удивительное чувство покоя, внутренней тишины от правильности того, что этот человек рядом. Было ощущение, как будто она бежала, бежала куда-то и прибыла, наконец, к пункту назначения. И пункт назначения был – он.
Там, во сне, она, не видя его, была рядом, тесно, близко с ним – уткнувшись в его плечо. И плечо это, которого она не видела, только чувствовала, – было ее плечом, для нее сделанным – удобным, уютным и родным. И он своей рукой прижимал к себе ее плечо, и ощущение от руки этой – мужской, сильной, и доброй, родной – давало такое ощущение безопасности, защищенности, что, казалось, готова она всю жизнь провести вот так – уткнувшись в любимое это плечо.
И он назвал ее по имени. И что-то еще говорил ей – она не помнила этих слов, но это был его голос – низкий, по-настоящему мужской голос. И даже от голоса его чувствовала она покой и защищенность, как будто бы им он укутывал ее.
И когда она проснулась, она еще долго лежала в этом ощущении – он был рядом с ней. Она была в покое и защищенности. Она была собой – той собой, которой и была, и была счастлива и спокойна.
Она долго лежала вот так, в ощущении покоя от этой встречи со своим мужчиной. И главное, она уже знала – какой он. Знала, какое самое важное отличительное качество укажет ей, что это он.
Когда это будет он – она сразу почувствует то, что было с ней во сне. То чувство покоя, как будто приплыла она, наконец, в ту дальнюю гавань, куда сейчас направлялась.
Это чувство покоя – как критерий отбора. Как утверждение того, что это он.
Захочется ли ей быть рядом с мужчиной, просто быть – просто сидеть, просто молчать, чтобы было вот так хорошо, как во сне, – тогда это и будет ее мужчина. И то чувство защищенности, безопасности рядом с ним от прикосновения руки его – тоже покажет ей ее мужчину. И даже голос его подскажет ей, что это он…
И проснувшись утром, Настя все еще пребывала в этом состоянии покоя, какой-то тихой радости от его присутствия. И пока умывалась, готовила завтрак, все еще была полна этого ощущения – близости, защищенности, как будто он действительно был рядом.
И таким сильным было чувство, что он вот где-то совсем рядом, что она даже заволновалась, подумав, он ведь на самом деле может появиться в любую минуту, а я к этому готова? И в зеркало на себя посмотрела, из которого глянула на нее обычная, ежедневная, какой она себя знала, Настя – милая, русоволосая, без косметики, которую очень редко она употребляла, нравилось ей быть собой – естественной. И Настя подумала: такой он меня и увидит – такой, какая есть.
И опять комнату свою глазами обвела, как бы его глазами на нее взглянула. И вчерашнее решение кресло передвинуть и купить торшер вспыхнуло в ней с новой силой, и она откладывать его не стала – тут же начала столик от окна отодвигать, кресло на его место переставила. И, благо день у нее был выходной, поехала в торговый центр, в мебельный салон, в котором торшер этот с желтым абажуром видела. И купила его с легкостью, хотя дорогая это была покупка. Но казалось Насте – как только все будет готово для этой встречи – тут же она и произойдет.
И уже выходя из торгового центра, проходя мимо отдела игрушек, увидела Настя медвежонка – мягкого, желтого, с доброй и забавной мордочкой. И так почему-то он тронул ее, что не могла она удержаться, зашла в отдел, взяла его в руки, к себе прижала и поразилась мягкости и шелковистости его меха, почувствовала такое приятное ощущение от теплого этого объятия. И что-то знакомое было в этих ощущениях – теплоты, доверия, уюта, что Настя тоже, не раздумывая, купила теплого этого, желтого медвежонка и подумала с улыбкой:
– Вот и пусть пока в кресле сидит, под светом желтого абажура… Будем вместе ждать, пока мой мужчина появится…
День, несмотря на всю его солнечность и прозрачность, был суетным и утомительным. Каникулы закончились. Студенты начали учиться, а значит, началось время работы. И как всегда, первые эти дни после каникул были полны дел, разговоров, какой-то суеты.
Но настроение у Насти все равно было хорошим: немного волнующее и в то же время такое спокойное осознание, что скоро произойдет то, о чем она так долго мечтала, – делало ее жизнь какой-то светлой и спокойной. Беспокоиться было не о чем. Нужно было просто ждать. Просто жить и быть готовой к встрече.
Настя задумалась, задумалась так, что ее трижды окликнула заведующая учебной частью, прежде чем она услышала ее недовольный требовательный голос. И Настя получила, что называется, по полной программе за все – и за то, что весь ее курс опоздал на лекцию по информатике, и за то, что она еще перед каникулами не сдала ведомость о зачетах, и за то, что проигнорировала дежурство на каникулах.
Завучка, как называли ее преподаватели, подчеркивая этим всю ее вредность и ничтожность, высказала все свое недовольство, развернулась и ушла своим солдатским шагом. И Настя рванулась было, чтобы догнать ее и объяснить, что студенты не виноваты – их задержали на вводной лекции по психологии, и что ведомость она сдала, только не ей, а завкафедрой, и что дежурить она не отказывалась, вместо нее должна была дежурить секретарь их кафедры, но, как оказывается, не вышла на дежурство. Настя рванулась было, и остановила сама себя.
Не нужны были завучке ее объяснения. Не для того она ругала всех, чтобы получать оправдания. Ей нравился сам процесс, сама роль руководителя, который властвует, унижая других. Как будто бы мстит другим за что-то.
– Несчастный человек, – подумала Настя. – Несчастная, одинокая, и злая от своего одиночества, – подумала она о завучке. И подумала еще, что они очень похожи с ней. Две одинокие женщины. И она, Настя, тоже может с годами стать вот такой обозленной женщиной, мымрой, как звали ее студенты. Такой вот несчастной от того, что ее никто не любит. И не любящей никого.
– Свят, свят, свят… – пробормотала Настя вслух, как нечистую силу от себя отогнала. – Не дай Бог, чтобы я такой стала. Не буду я такой! – сказала она упрямо, как говорят дети. – Не буду! – проговорила она, и ей тут же стало легче. Как будто эта ее по-детски произнесенная клятва, вместе со словами какой-то непонятной молитвы, спасала ее от того, чтобы такой стать, как эта недобрая одинокая женщина.
И пока она шла по коридору, думала о том, что одиночество совсем не красит женщину, и с удивлением подумала – как много одиноких женщин ее окружает. Она никогда как-то особенно об этом не задумывалась – ей важно было найти ее мужчину, расстаться со своим одиночеством, а ведь на самом деле большинство женщин хотят того же. Она остановилась, пробегая в памяти всех своих сотрудников-женщин, которых было большинство, и с удивлением подумала, что, на самом деле, только у нескольких женщин были нормальные семьи, в которых женщины чувствовали себя защищенно и уютно. У остальных же – мужчин либо не было вообще, либо были такие, что лучше бы их вообще не было. Получалось, что подавляющее большинство женщин тоже озабочены встречей со своими мужчинами. Находятся в ожидании, в поиске мужчин.
Настя подумала о мужчинах-сотрудниках. Их было мало. В большинстве своем они были женаты. Но даже холостые мужчины, работающие в институте, не привлекали внимание женщин. Были эти мужчины какими-то «не мужчинами», поэтому не слишком-то они пользовались спросом среди коллег-женщин.
Один из них – Виталий – был Настиным однокурсником. Еще в годы учебы он пытался ухаживать за ней, провожал домой, да ничего у них не получилось. Был он хорошим парнем, милым, добрым, заботливым. И был нормальным другом, который доставал нужные книги, делился лекциями, шпаргалками, просто был рядом. С ним всегда было о чем поговорить – нравились им одни и те же писатели, одни и те же преподаватели в институте, одни и те же курсы, даже еду они любили одинаковую. И девчонки, наблюдая эту Настину дружбу и явный интерес Виталия, не раз подначивали Настю – вот, мол, на курсе и жениха себе нашла. Но Настя и тогда сразу открещивалась от Виталия как от потенциального ухажера.
– Да меня к нему вообще не тянет, – говорила она подругам. – И хороший он, и умный, и порядочный… Но – нет в нем чего-то такого, что меня бы привлекало в нем как в мужчине… Он – друг. Приятель. Но не больше… Он вообще – как хорошая подруга, но вот чего-то мужского в нем нет…
Когда, отработав после распределения в школе положенный срок, Настя устроилась в этот институт, она опять встретила Виталия – работал он на ее же кафедре, был аспирантом. Был он таким же хорошим, приятным человеком. С ним все так же интересно было говорить, и не раз они вместе обедали, шли с работы вместе, находя темы для разговора. И Настя знала, чувствовала, что нравится ему, что он с радостью бы за ней ухаживал с серьезными намерениями.
И не раз в последнее время подруги, наблюдая Настино одиночество, говорили ей, каждая на свой лад:
– И чего бы тебе с Виталием поближе не познакомиться, ведь хороший же парень, может, узнала бы его поближе и получилось у вас чего, – говорила мягкая и рассудительная Маша.
– Да ты бы хоть с Виталькой своим роман закрутила, чем вообще одной сидеть, – говорила резкая Лариска, – хоть какой-то бы мужик появился. Хоть бы для здоровья… А то ты пока прынца своего ждешь – совсем зачахнешь…
Но Настя каждый раз упрямо крутила головой и говорила:
– Зачем же я буду человеку голову морочить, когда – не мой он… Хороший он, Виталик, хороший, но мне от него кроме дружбы ничего не нужно…
И не раз думала она, что просто не видит она в нем мужчину, как когда-то не видела его в Алешке. И так и оставались они друзьями, работая рядом.
И женщины – сотрудницы с кафедры, похоже, тоже не видели в нем мужчину. Ни в нем, ни еще в двух преподавателях на их кафедре – милых, образованных людях. Но очень каких-то – мягких, обходительных, что ли, без какой-то выраженной мужской части.
Вот и получалось, думала Настя, что так много одиноких женщин окружает ее. В них, как и в ней, живет желание любви и настоящего женского счастья, знакомого большинству из них только по книгам.
На самом деле Настю даже порадовал этот ее вывод. Совсем не испугала ее эта возможная конкуренция, потому что, конечно, когда вокруг так много одиноких женщин, вероятность найти своего мужчину как будто бы уменьшается. Но она думала по-другому:
– Если так много женщин хотят любви и ждут своих мужчин – должны же их там, наверху, услышать… И чем больше женщин хотят найти свою любовь – тем громче их голоса, тем скорее их услышат, и тем скорее он появится в ее жизни. Он – ее мужчина…
День шел, как обычно, в делах и заботах, пожалуй, только больше шума и какой-то неорганизованности было на занятиях в институте. Студенты еще не успели войти в рабочий учебный ритм, поэтому и болтали больше чем надо, и были более оживленными на переменах между парами, когда рассказывали что-то из той жизни, которой они жили на каникулах.
А Лена Сидорова с Сережей Нестеренко, наоборот, были как-то молчаливы, осторожны, что ли. Насте показалось, что они как-то присматриваются друг к другу, заново привыкая, узнавая друг друга. Настя знала, что Лену мама на все каникулы отправила к старшей сестре в Самару. Отправила, наверное, от греха подальше, чтобы не встречались безнадзорно Лена с Сережей, чтобы не натворили чего-нибудь.
Мама Лены была типажом ярким и странным. Еще когда Настя после окончания филфака работала в школе, встречались ей иногда такие вот мамы – активные, громкие, всё контролирующие, во всё сующие свой нос. Занимали они, как правило, посты в родительском комитете, старались завязать короткие, близкие отношения с классным руководителем, чтобы «держать руку на пульсе», чтобы своего ребенка держать под контролем. Настю всегда раздражали такие мамы – и немного пугали своей активностью, правильностью, и какой-то бездушностью.
Потому что за всеми этими их правилами и принципами, позициями – не было в них чувств и души, и просто – понимания.
Настя помнила одну из таких мам, яркую защитницу прав и правил, которая дотошно выясняла после выпускного вечера – куда исчезло столько продуктов, остававшихся на столах.
Родители не поскупились – столы действительно ломились от вкусностей: дорогие колбасы, балык, икра, фрукты, коробки конфет, пирожные. Дети не оценили родительской щедрости – не до балыка им было, не до еды. Сразу после короткого застолья начались танцы, и вчерашние ученики, нынешние взрослые и свободные люди, отдались последней возможности «оторваться» в стенах школы. Где-то по углам распивались заранее пронесенные и припрятанные спиртные напитки, где-то велись жаркие разговоры, где-то обнимались влюбленные парочки. Изредка кто-то из детей подходил к столу, выпивал стакан воды, ковырялся в бутербродах, съедая икру и оставляя надкусанный хлеб, загребал из коробки горсть конфет.
К утру, когда дети ушли встречать рассвет, а родители все еще сидели в кабинете учителя труда и сами отмечали знаменательное событие, пришла пора убирать зал. Тогда только и собрали оставшиеся продукты, и получился увесистый кулек с бутербродами, просто – с нарезкой разного вида, целое блюдо фруктов.
И с Настиной легкой руки его разобрали по частям. Пакетик вкусностей взяла себе уборщица тетя Оля, которую все дети любили за ее домашний какой-то нрав, но на выпускной вечер, однако, не позвали. И Настя посчитала, что ничего страшного не будет, если она тетю Олю угостит с детского стола. Часть продуктов Настя отнесла в кабинет домоводства – завтра был экзамен у 6-го «Б», и Настя решила – будет здорово угостить коллег во время перерыва. Большую часть оставшихся продуктов забрала Нина Ивановна, организатор внеклассной работы, которая шла на другой день в поход с седьмыми классами. Выпечка, фрукты и несколько упаковок газированной воды – всё это было просто подарком в трехдневном походе.
Сама Настя тоже всю ночь не ела, не до разносолов ей было. Это был ее выпускной класс, поэтому ей было нужно всюду успеть и все проконтролировать: и вовремя увести из коридора подвыпивших выпускников, чтобы директору на глаза не попались, и с родителями пообщаться, и выслушивать излияния своих вчерашних учеников. Поэтому к моменту уборки стола была она откровенно голодной. И, пока наводили порядок в актовом зале, в котором проходило торжество, пока тетя Оля, которая специально по этому поводу вышла на работу рано утром, мела зал, Настя сделала совершенно потрясающий королевский бутерброд – сложив на кусок хлеба несколько кусков ветчины, буженины и копченой корейки. И съела его с аппетитом, как будто наградила саму себя за все мытарства последних дней и всю суету этой ночи.
– Где наши продукты? – задала вопрос эта все контролирующая мама на другой день. И повторила с чувством внутреннего достоинства и возмущения невиданной несправедливостью:
– Где те продукты, которые оставались на столах?
И вопрос этот, и мама, пришедшая на другой день в школу специально, чтобы спросить это, были так неожиданны, что Настя не нашла, что и ответить.
И сразу вспомнила этот свой восхитительный бутерброд, нарезки эти, с королевской щедростью в несколько этажей положенные на хлеб, и стало ей так стыдно и так неловко за себя, и за этот бутерброд, и за маму, которая в школу пришла для того, чтобы разобраться, куда делись оставшиеся продукты.
И Настя смутилась окончательно, даже забыла сразу – куда все эти продукты делись, как будто она одна и съела все это в этом величественном, роскошном бутерброде.
И потом, запинаясь, как провинившаяся, объяснила маме, что продукты эти, которые не понадобились выпускникам, пригодились в походе, что часть их она отдала на экзамен, что она угостила ими тетю Олю. Она даже про бутерброд свой рассказала, чтобы мама поняла, что она все честно рассказывает.
Но, пока говорила она все это маме, – не оставляло ее чувство, что говорит она с человеком, который ее не слышит, который ее аргументы не принимает, который видит только факт – продукты исчезли. И сам этот факт ложится пятном и на Настю и на других учителей. Потому что изначально эта мама видела в этом факте плохое – воровство.
Когда мама, недовольная, с осуждающим взглядом, ушла, высказав ей свое принципиальное несогласие с таким обращением с продуктами, купленными на общественные деньги, – Настю еще долго не оставляло чувство неловкости от самой ситуации, и чувство неловкости от общения с такой вот – принципиальной, порядочной и какой-то… нечеловечной – мамой.
И Настя не раз потом встречала таких родителей – правильных, жестких, недоверчивых. И, когда много лет спустя, уже работая в институте, она познакомилась с мамой Лены, она почувствовала в ней такой знакомый тип правдоискателя и контролерши, всегда знающей, как надо и как не надо поступать.
Вообще было как-то не принято, чтобы родители студентов посещали кураторов курсов – как в школе: спрашивали, как там их ребенок. В общем-то, ничего в этом не было плохого, даже наоборот, могло бы говорить о заботливости, внимательности родителей к своему чаду, – но после посещений мамы Лены всегда оставался этот осадок, какое-то неприятное чувство, что она не должна ходить и интересоваться жизнью дочери. Не должна ходить и интересоваться именно так, как она делала.
Был в ее вопросах не интерес – а контроль, надзор, как будто никак не могла она отпустить Лену во взрослую жизнь. Было в ее вопросах какое-то недоверие – и самой Лене, которая, казалось, так и должна была непременно что-то натворить, если ее не контролировать, и Насте, которая уверяла, что Лена – прекрасная девочка. Было что-то очень неприятное, жесткое в самой маме, с ее знанием жизни, попыткой оградить, уберечь своего ребенка. Уберечь от чего – от жизни? От опыта? От любви, наконец?
Настя даже поморщилась от досады, когда подумала об этом. Она действительно каждый раз, когда встречалась с мамой Лены, испытывала досаду, что так боится та за Лену, так переживает, так ждет от нее плохого. И самое обидное, что ждала она плохого и видела плохое в таком хорошем и чистом, чему сама Настя, несмотря на то, что самой ей уже давно перевалило за тридцать, завидовала самой светлой завистью. Завидовала этим взглядам. Этим ненарочным прикосновениям, после которых они смотрели куда-то вглубь друг друга, на мгновение забывая обо всем на свете – и кто они, и где находятся, и то, что на них могут смотреть и увидеть их глубокие, какие-то проникающие друг в друга взгляды, их соединенность друг с другом.
Мама Лены, по-видимому, думала по-другому, ее эта любовь не радовала, а настораживала. И Лена в этой любви была неконтролируемой – кто их знает, чем они там на самом деле занимаются, когда встречаются, идут в кино или просто гуляют. И Сережа, по-видимому, не совсем соответствовал вкусам или ожиданиям мамы, поэтому как-то не поддерживала она эту любовь, старалась Лену контролировать, от себя надолго не отпускать, а на каникулах, наоборот, – подальше отправить, чтобы рядом с Сережей соблазнов не было.
Но как бы ни контролировала мама Лену, как бы ни была она недовольна ее отношениями с Сергеем, – отношения эти были. Были эти взгляды, небесная эта чистота в их взглядах. Был в них огонь и нежность. Была любовь. Была – Настя видела это.
И так радовала ее эта любовь – как ежедневное подтверждение, что она есть. Как поддержка ей, Насте, что у нее она тоже обязательно случится. Ведь если она есть – то куда же ей деться? Обязательно она, Настя, с ней встретится. Маша права – как можно с ней не встретиться…
Она вышла из здания института и зажмурилась. Зажмурилась с каким-то удовольствием, с внутренним наслаждением от того, что день был таким солнечным, что хотелось закрыть глаза. И состояние ее сейчас было похоже на состояние мурлыкающей кошки, жмурящейся на солнышко. И несмотря на сцену с завучкой, несмотря на то, что она устала сегодня от шумных ребят, от суеты первого учебного дня после каникул, – Настя чувствовала себя счастливой. Счастливой и стоящей на пороге чего-то хорошего и нового.
Она шла в этих своих хороших мыслях и смотрела на людей, на таких же одиночек, как она, или на парочки, и ей было хорошо и радостно всех рассматривать. И она подумала, что среди этих людей может быть он. Ведь она еще совсем не знает – какой он, где живет, по каким улицам ходит. И, может быть, он сейчас где-то рядом. И она уже с большим интересом стала смотреть по сторонам, выделяя из потока людей одиноких мужчин.
Может быть, это он? А может, вот тот? А может, этот? Она посмотрела на мужчину, идущего впереди нее, посмотрела настойчиво, как бы стараясь рассмотреть в нем, увидеть в нем своего мужчину. Неожиданно мужчина повернулся, как бы почувствовав Настин взгляд, и Настя поспешно проговорила сама себе: «О нет, Господи, только не этот!..» – и ускорила шаг, и поскользнулась. И подумала весело:
– Смотри под ноги, нечего по сторонам смотреть… Когда ему нужно будет появиться – он сам появится…
Мысль эта ей понравилась. Здорово жить, зная, веря, что все нужное произойдет в положенное время. И пошла Настя домой в уже привычном состоянии спокойствия и вместе с тем радостного ожидания встречи.
И уже выйдя из метро, на улице, проходя мимо книжного развала, она увидела книгу. И название ее обратило на себя внимание: «Как найти мужчину своей мечты». Пробежав глазами по названию, она улыбнулась и, идя дальше подумала:
– Вот ведь какие книги пишут… Но мне это не надо – я своего мужчину и так встречу…
Но тут же посетила ее другая мысль – интересно, что там может быть написано, в такой книге? И она вернулась к развалу, взяла книгу в руки, на обратной ее стороне увидела фотографию автора – женщины, похожей на голливудскую красотку или на куклу Барби.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?