Читать книгу "Его проблема"

Маша Малиновская
Его проблема

1

Юлия

Я умираю с голоду.

Серьёзно, сейчас готова съесть хоть что-то, лишь бы перестал урчать мой пустой желудок. Голод гложет меня изнутри, а тело еле держится на ногах после четырёх пар в колледже и изматывающей смены.

Сегодня в пекарне был полный кошмар. Новая пекарь, эта стерва Лариса, сожгла противень рогаликов, а потом перекинула вину на меня. Старшая смены, конечно, не поверила, но всё равно урезала зарплату.

«Держи, хоть один забери, раз виноватая», – сказала она.

Спасибо, блин.

Я сжала зубы, но промолчала. От споров мне ни горячей еды, ни денег не прибавится. Выгонят и оставшиеся положенные копейки не дадут.

Я иду домой, грызя краешек рогалика. Тёплый, хоть и немного подгоревший, но всё равно вкусный. На улице уже темно, фонари светят тускло. Осень, ветер пробирается под одежду, заставляя ёжиться. В голове только одна мысль: добраться домой, упасть в кровать и заснуть.

Но стоит мне свернуть в родной двор, как в груди что-то сжимается. До дома осталось всего ничего, но тут я замечаю их.

Две иномарки. Дорогие. Чёрные, огромные, с тонированными стёклами, припаркованные прямо у нашего покосившегося забора.

У меня сразу пробегает холод по спине.

Они совершенно не вписываются в нашу обшарпанную улицу.

У нас в районе такие машины не стоят. Здесь старенькие «Жигули» да потрёпанные иномарки, а не это – мощные внедорожники, которые выглядят так, будто в них сидят бандиты из кино. Богатые бандиты.

Притормаживаю.

Тревога накатывает волной. В голове сразу прокручиваются самые мрачные сценарии. Может, к отчиму пришли за долгами? Или у мамы проблемы?

Я замедляю шаг, сердце колотится о рёбра.

Но несмотря на логичные доводы, пульс ускоряется, но я продолжаю твердить себе, что не надо паниковать. Вдруг соседи продали свою халупу, и новые хозяева решили наведаться? Всякое бывает.

Возле соседского двора куча песка и куча шлака, вот и поставили машины возле наших ворот.

Вроде бы логично всё звучит, но внутри всё равно тревожно.

Я вдыхаю холодный воздух, решаю не тупить и захожу в дом.

Первое, что бросается в глаза – мама бледная, как стена, а отчим даже протрезвел. Они сидят на кухне, будто суд ждут.

А перед ними четверо мужчин.

Трое – молчаливые громилы в костюмах. Охрана.

Четвёртый…

Тот, кто явно тут главный.

Он сидит, откинувшись на стуле, одной рукой постукивает пальцами по столу. Пальцы длинные, ухоженные. Внимательный взгляд серых глаз под прямыми бровями сразу цепляет и пришивает на месте. Эти глаза изучают, оценивают, будто решают, кто я и что со мной делать.

Спокойный. Уверенный. Опасный.

Молчит. Просто смотрит на меня, чуть склонив голову на бок, будто оценивает.

– Ты Юлия? – наконец спрашивает он.

Голос глубокий, чуть хриплый. В груди отзывается странной вибрацией.

– Да… – медленно отвечаю, нервно сжимая бумажный пакетик с рогаликом в руке.

Мужчина кивает, как будто удовлетворён моим ответом. Ещё раз проходится по мне взглядом с ног до головы, и у меня от этого взгляда мурашки ползут по коже.

– Меня зовут Макар Воронов, – представляется он. А потом, не оставляя ни секунды на осмысление, выдаёт такое, что у меня мир переворачивается с ног на голову: – Я приехал за тобой. Ты едешь со мной, девочка.

2

У меня перехватывает дыхание. Под ложечкой начинает противно сосать, до тошноты.

– За мной? – слова даются с трудом, но я выдавливаю их. Собственный голос не узнаю. – Что значит «за мной»?

– То и значит, – спокойно отвечает он, вставая. – Ты едешь со мной.

Я отступаю назад, сердце срывается в бешеный ритм. В панике бросаю взгляд на мать и отчима, но они отводят глаза. Совсем уже ополоумели со своим самогоном? Даже… даже слова не скажут?!

– Нет!

– Да. – Взгляд твёрдый, голос не терпит возражений. – Это не обсуждается.

Мама покашливает, но не говорит ни слова.

Отчим нервно облизывает пересохшие губы, но всё так же молчит. Он не вмешивается.

– Вы с ума сошли? – я смотрю на мать, надеясь, что она хотя бы объяснит, что происходит. – Мам?!

Она не отвечает, только смотрит в сторону, избегая моего взгляда. И тут на столе рядом с отчимом я замечаю… свёрток. Точнее, конверт. И в нём прямоугольник, по форме очень напоминающий пачку денег.

Они что… продали меня?

Резко выдохнув, я мотаю головой.

Бред.

Сюрреализм какой-то.

Может, я уснула в автобусе по дороге домой, вот и видится всякое? Может, просто нужно проснуться?

Но нет, картина слишком реальна. И Воронов, и его амбалы тоже слишком реальны. И отсутствующий похмельный взгляд матери…

Воронов делает шаг вперёд, и я чувствую, как пространство вокруг меня сжимается. Дышать становится трудно.

– Пойдём по-хорошему, Юля, – говорит он, засунув руки в карманы брюк.

– Вы не имеете права! – в груди всё пылает от страха и злости. – Я никуда с вами не поеду!

– Ты ещё не понимаешь, – его голос остаётся спокойным, но в нём есть что-то такое, что заставляет холодок пробежать по спине. – Я не спрашиваю твоего разрешения.

– Но зачем? – мой голос срывается на хрип, к глазам неожиданно подступают предательские слёзы. Только разрыдаться тут перед всеми ними не хватало! – Что вам от меня нужно?

Он выдерживает паузу, смотрит на меня так, будто оценивает степень моего упрямства, а потом говорит:

– Твой отец погиб. Несколько дней назад. Автокатастрофа.

Я моргаю. Сердце, кажется, бьётся в ушах.

– Твой родной отец, – добавляет Воронов, бросив брезгливый взгляд на отчима.

– И?.. – голос дрожит, но я пытаюсь хоть немного успокоиться. Как минимум всё это связано не с сексуальным рабством. – Я его даже не знала. Это не моё дело.

Воронов качает головой, будто ожидал этого ответа.

– Может, для тебя и не дело. Но для остальных – да. Всё, что принадлежало твоему отцу, теперь моё. Его бизнес, его активы. Я поглотил его компанию.

Я скрещиваю руки на груди, будто в попытке защититься.

– Ну, удачи, – пожимаю плечами. – Мне-то что с того? Я с вами бороться не собираюсь за все эти активы или что там от моего папаши осталось.

Он смотрит на меня чуть дольше, чем нужно, потом прищуривается и медленно, почти лениво произносит:

– По закону ты его единственная наследница.

Я вздрагиваю. Перевариваю сказанное. Чувствую, как внутри что-то скручивается в тугой узел. Может… всё ещё хуже, чем сексуальное рабство? Может… этот Воронов просто решил меня того… и где-то в канаве прикопать?

Надо убедить его, что ни рубля от биологического папочки мне не нужно.

– Но… – я нервно сглатываю. – Вы ведь уже всё забрали. Компания ваша, бизнес ваш, недвижимость, счета… Или что там ещё у него было. Я ни на что не претендую. Что ещё вам нужно?

Он кивает, подтверждая мои слова, но взгляд остаётся жёстким.

– Да, я забрал. По закону. Почти. Но закон же и оставляет тебя в уязвимом положении. Другие могут этим воспользоваться.

– Воспользоваться? – я нервно усмехаюсь. – Чем? У меня ничего нет.

– Дело не в том, что у тебя есть, Юля, – Воронов наклоняется чуть ближе, – а в том, кто ты. Ты есть. Это уже проблема.

Я замираю. Он говорит это так спокойно, что от этого становится ещё страшнее. Ледяной, колючий страх ползёт по коже, пульс ревёт в висках.

– Если ты останешься одна, – продолжает Воронов, – рано или поздно кто-то попытается тебя найти. Использовать тебя против меня. Или убрать.

– Бред… – качаю головой, но у самой коленки подгибаются.

– Так вот, – продолжает он, – я должен об этом позаботиться.

Я в панике смотрю на мать, но она всё так же молчит. Она знает. Она понимает, что происходит. И не делает ничего.

Мир рушится. Всё, что казалось мне нормальным, исчезает в один момент.

Я попала. Серьезно попала.

– Как позаботиться? – спрашиваю, обмирая внутри.

– Я стану твоим мужем. Тогда все юридические вопросы отпадут.

Ч-что?!!

3

Воронов

Девчонка выглядит так, будто её только что ударили по затылку. Глаза широко распахнуты, во взгляде – испуг и растерянность. Маленькая, тонкая, затерянная в бесформенном спортивном костюме.

Я смотрю на неё и понимаю: она никогда не жила хорошо. Судя по её семейке, это неудивительно.

Почему Иванов не забрал её у такой-то матери? Боялся светить?

Неужели думал, что никто не раскопает о ней ничего?

Или ему просто похер было?

Я перевожу взгляд на мать и отчима. Эти двое даже не пытаются её защитить. Глаза вон отводят в стену.

Деньги? Конечно, деньги.

Никаких вопросов, никаких возражений – просто взяли и отдали дочку незнакомому мужику. Так легко, как будто выменяли старую мебель на новую. Даже у меня внутри что-то холодное шевельнулось от такого равнодушия. Хотя, если быть честным, я не удивлён. Видел такое не раз. Продают за бутылку, за пачку денег. Ни грамма совести.

А девочка не дурна собой. Лицо правильное, черты мягкие, но ей не хватает лоска. Угловатая, не ухоженная, но, если её привести в порядок, может выйти вполне приличная женщина. Если приодеть, убрать этот жалкий спортивный костюм, вложить деньги – получится что-то вполне женственное. В этом я уверен.

Я подмечаю мелочи. Профессиональное. Запутавшиеся пряди волос, слишком тонкие запястья. Плечи напряжены, будто готовится бежать. Дёргается при каждом моем движении, но не отводит глаз, следит пристально, как кролик за змеёй.

Интересно.

Её руки дрожат. Она судорожно сжимает пальцы, будто пытается удержать себя в реальности.

Замечаю на её коже свежий ожог. Глаза усталые. От неё пахнет выпечкой. Значит, скорее всего, работает. Учится и работает, выживает как может. В двадцать лет. Много ли таких? Я сам с пятнадцати на ногах, с нуля поднимался. Она вызывает даже… что-то отдалённо похожее на уважение.

Вообще, конечно, и нахер она мне не нужна была бы.

Я не собирался жениться. Никогда. Даже думать об этом не хотел. А уж тем более на мелкой, обшарпанной девчонке. Но у меня нет выбора. Юридически она наследница Иванова, её будут искать. Используют, а потом уберут. Не то чтобы меня это как-то волновало, но этом может зацепить мои интересы. И мне придётся этим заняться, нравится ей это или нет.

Избавиться от неё было бы проще. Один звонок, и проблемы исчезли бы навсегда. Но я не работаю так. Никогда не убираю тех, кто не представляет прямой угрозы. А девчонка не угроза. Просто кусок наследства, который надо оформить.

Она осознаёт это? Пока нет. Видно по взгляду. Пока у неё в голове только один вопрос – почему? Почему именно она? Почему сейчас?

Видно, что она боится, но злость пробивается через страх. Упертая. Это немного даже забавляет.

Отмою, приодену. А если родит наследника, так вообще отлично будет. По информации, которую нарыли мои люди, Юля не шалава. Здоровая. Молодая. Проблем не будет.

Единственное, что осталось – приструнить. По взгляду видно – строптивая. Но это дело техники. Будет пищать, сопротивляться, но быстро поймёт, что у неё нет другого выхода.

Я вижу, как она смотрит на меня. Блуждающий взгляд, паника, попытка найти поддержку. Но её здесь нет. Она одна.

И по факту она уже принадлежит мне.

Девчонка пока не осознаёт, насколько всё серьёзно. Ещё не поняла, что назад дороги нет. И ничего не поделать. По факту. Как есть.

Я делаю в её направлении пару шагов, выдерживая паузу. Она сжимается, как зверёныш, прижатый к стене. Нервно облизывает губы, руки всё ещё дрожат.

Готовится убежать? Наивная.

Но мне интересно, насколько долго она будет сопротивляться, пока не поймёт неизбежность.

– Ты вообще понимаешь, во что вляпалась? – спрашиваю, чуть склонив голову набок. – Думаешь, если я уйду, всё решится само собой? Или тебе проще, если вместо меня сюда нагрянет кто-то похуже?

Юля молчит, но вижу, как она нервно сглатывает. Она не дура. Просто в шоке. Пока не готова воспринимать информацию. Я не давлю, даю ей время осознать. Но долго ждать не намерен.

– У тебя два варианта, – продолжаю, делая шаг ближе. – Либо ты идёшь со мной по-хорошему, либо я решу всё иначе. И поверь, это тебе не понравится.

Её зрачки расширяются, дыхание сбивается. Вижу, как белеют костяшки её тонких пальцев, когда сжимает пакет с надкусанным рогаликом.

Чувствует опасность. И правильно делает. Но она не понимает главного – мне неинтересно её пугать. Я просто ставлю перед фактом. Выбора у неё нет. По факту.

4

Юля

Воронов не шутит. Я чувствую это каждой клеткой, вижу в его взгляде, слышу в каждом ровном, жёстком слове.

Это не угроза. Это факт.

Меня забирают, и никто ничего не сделает. Никто даже не попытается ему помешать.

Мне сложно осознать происходящее. Всё рушится. Я и так жила не сладко, но теперь… Теперь отец, которого я никогда не знала, даже после смерти умудрился разрушить мою жизнь.

– Можно… взять вещи? – голос звучит чужим, каким-то отстранённым.

Воронов смотрит холодно, оценивающе, будто взвешивает, стоит ли позволять мне такую роскошь.

– Только без глупостей, – предупреждает он, и я отчётливо слышу в его голосе сталь. – И быстро. Бери только самое необходимое. Твой дешёвый шмот тебе больше не пригодится. У тебя будет одежда соответствующая твоему положению.

Сглатываю. Каждое его слово выбивает почву из-под ног. «Твоему положению» – то есть теперь у меня оно есть? Рабство и бесправие – это положение?

Мне страшно даже думать, какое именно.

Я разворачиваюсь и ухожу в свою комнату. На автомате закрываю за собой дверь, хотя прекрасно понимаю, что это бесполезно. Бросаюсь к окну, с надеждой всматриваюсь в улицу.

Может, смогу убежать?.. Но под окном уже стоит один из его громил. Высокий, массивный, руки скрещены на груди. Как в кино, только это не кино, а моя жизнь.

Руки опускаются. Всё, что мне остаётся – собрать вещи. Открываю старый рюкзак. Что взять? Бесполезно складывать одежду, раз он сказал, что мне её заменят. Но я не могу уйти совсем без ничего.

Достаю с полки потрёпанную книгу. «Старик и море». Не то чтобы я была без ума от Хемингуэя, но эту книгу подарил мне дед. Единственный человек, который когда-то верил в меня. Кладу её в рюкзак и пробегаюсь взглядом по своей убогой комнатушке.

Что ещё?

Рядом на полке со свитером – старые варежки. Выцветшие, с вытянутыми петлями. Их вязала бабушка, когда я была маленькой. Я никогда не носила их, но всегда хранила. Они пахнут домом. Семьёй. Той, которой у меня никогда не было. Варежки отправляются в рюкзак следом за книгой.

Заколка. Белый бант, уже чуть пожелтевший с годами, тоже сшитый бабушкой вручную. Аккуратные стежки, мелкие, почти невидимые. Она так гордилась этой работой. Я помню её улыбку, когда она крепила бант мне в волосы, когда я шла во второй класс.

Ещё один кусочек прошлого, который я не могу оставить.

И последнее. Мурзик. Маленький, худющий котёнок, которого я нашла на улице пару недель назад. Блох и глистов вывела, проплешинки на ушках, которые он расчесал, уже успели зажить и даже немного стали зарастать шерстью.

Он спит, свернувшись клубком на моей подушке, тихонько посапывает. Я поднимаю его, прижимаю к груди.

– Ты со мной, – шепчу, хотя знаю, что это глупо.

Задерживаюсь на секунду, глажу котёнка, который начинает мурчать так громко, что аж весь вздрагивает в моих руках.

Когда возвращаюсь в кухню, Воронов сразу цепляется взглядом за котёнка. Его губы чуть поджимаются.

– С собой не брать, – спокойно говорит он.

Я сглатываю, сжимаю Мурзика крепче. Гордость надо засунуть подальше. Я уже проиграла, но если могу оставить хоть что-то…

– Пожалуйста, – говорю тихо, но твёрдо.

Воронов молчит. Несколько секунд он просто смотрит, а потом кивает, вздохнув.

– Ладно.

Я прижимаю Мурзика крепче, чувствуя, как тот тянется лапками к моей шее.

– Идём, – бросает он, направляясь к выходу.

Я ещё раз оглядываюсь на мать. Она подходит, берёт меня за руку.

– Юлька, да тебе повезло, – улыбается она. – Такой мужик! Богатый. Только представь…

– Не то слово повезло, мам… – голос ломается, и приходится сглотнуть, чтобы перебить слёзы, подступающие к горлу.

– Ой, Юля… Глупая ты ещё, – качает мать головой. – Ты это, там не забывай про нас с дядей Пашей. Может, хоть на крышу денег…

Горло сжимается от мерзости её слов. Я выдергиваю руку и отхожу.

– Прощай, – говорю ей холодно.

Я иду к выходу, но перед дверью останавливаюсь, сжимаю плечи. Неужели всё? Неужели я не вернусь? Этот дом… сколько боли он мне принёс, но это единственное место, что я знала.

Воронов нетерпеливо кивает в сторону выхода. Его люди уже ждут. Я в последний раз оглядываюсь, и вместо семьи вижу лишь чужих людей, которым на меня плевать.

Не оборачиваясь, я делаю шаг вперёд. В новую жизнь. В никуда.

5

Я иду к машине, будто во сне. Ноги дрожат, словно я на льду, но не могу остановиться. Позади остаётся всё – дом, жизнь, даже иллюзия выбора.

Я чувствую на себе взгляд Воронова, его людей, но не оборачиваюсь.

Мельком замечаю, как в соседнем дворе за забором стоит парнишка, которого я знала с детства. Он смотрит на меня, прищурившись, будто не верит, что я действительно иду в крутую тачку к нескольким мужикам.

Что он подумает?

Или ему плевать. Я не знаю.

Откуда-то выбегает соседский пёс, маленький лохматый дворняга, который всегда лаял на всех, но ко мне бежал радостно. Я приседаю, провожу пальцами по его голове, треплю за ухом. Он машет хвостом, но что-то в его взгляде тревожит меня. Словно понимает, что я ухожу навсегда.

– Пока, дружок, – шепчу, а он тихонько взвизгивает, будто хочет, чтобы я осталась.

Я поднимаюсь и, собрав в кулак остатки гордости, иду дальше.

Машина кажется огромной, черной и пугающе дорогой. Я таких в реальности даже никогда не видела.

Дверь передо мной открывает один из людей Воронова. Распахивает, глядя как-то сквозь меня.

Интересно, а он как относится к тому, что делает его хозяин?

Например, похищает девушек прямо из дома.

Глубоко вдыхаю и сажусь внутрь. Сиденье мягкое, слишком удобное, непривычное. От него пахнет кожей, чем-то дорогим, чужим.

В машине тихо. Даже слишком. Воронов садится рядом и захлопывает дверь, водитель на переднем сидении пристёгивается. Машина трогается, а я крепче прижимаю к себе притихшего Мурзика и утыкаюсь взглядом в окно.

Авто едет тихо, не сравнить с автобусом или старой копейкой Лёшки с соседней улицы. Слышно только ровный гул двигателя и негромкий голос Воронова, отдающего распоряжения кому-то по телефону.

Я прижимаю к груди Мурзика, уткнувшись носом в его мягкую шерсть. Он тёплый, живой. Единственное, что осталось мне от прежней жизни.

Мне даже не грустно. Пусто. Будто внутри теперь зияет дыра, в которую засосало всё: и злость, и страх, и ненависть. Даже боль.

Я никогда не сидела в такой машине. В ней пахнет кожей, чем-то дорогим, холодным, чужим. Всё слишком чистое, слишком новое. Темные панели, приглушённый свет приборной части. В окне мелькают ночные огни, но я не смотрю. Не хочу видеть, как исчезает за спиной мой мир.

Рядом Воронов. Спокойный, сосредоточенный, будто меня здесь нет. Всё его внимание приковано к телефону. Он говорит чётко, размеренно, голос низкий, уверенный.

– Нет. – Пауза. – Я сказал, срок не меняем. Либо так, либо ищите других поставщиков.

Я краем глаза замечаю, как его пальцы постукивают по подлокотнику, будто он вымеряет ритм чьего-то терпения. Он не нервничает. Он привык командовать. Принимать решения. Я даже не уверена, что он умеет сомневаться.

Мне кажется, что я задохнусь в этой машине. Воздух слишком тяжёлый, а сиденье слишком мягкое, словно затягивает в себя. Я привыкла к жёсткому, неудобному, к тому, что всегда давило. А здесь… Здесь не давит. Здесь нет ни уюта, ни чужого тепла. Просто холодная роскошь, к которой мне не привыкнуть.

Мурзик чуть шевелится в моих руках, потирается носом о мою ладонь, негромко мурлычет. Я закрываю глаза, слушая его. Если перестану слышать это тихое урчание, я, наверное, сломаюсь.

– Я вернусь утром, – спокойно говорит Воронов и убирает телефон в карман. Я даже не сразу понимаю, что он закончил разговор.

Он молчит, но я чувствую его взгляд. Спокойный, оценивающий. Неприятное чувство, будто меня снова взвешивают, рассчитывают, анализируют, как часть сделки, а не человека. Я упрямо смотрю в окно, прижимая Мурзика крепче. Мне не хочется встречаться с глазами Воронова.

– Не дрожи, – вдруг произносит он.

Я вздрагиваю и сжимаю пальцы в кулак. Он снова смотрит на меня так, будто знает, что у меня в голове, и это злит меня ещё больше.

– Будешь вести себя адекватно – будешь в большом плюсе, Юля. Относись к этому, как к бизнесу.

К жизни, к телу, к свободе – как к бизнесу.

Ничего личного, как говорится.

6

Мы сворачиваем с трассы, и я сразу понимаю: место, куда меня везут, совершенно не похоже на то, что я знала раньше. Машина плавно движется по идеально ровной дороге, скрытой за высоким забором. Здесь всё чужое, холодное, пропитанное деньгами. Воронов ни слова не говорит, но его молчание тяжелее любого приказа.

Через пару минут ворота автоматически открываются, и я вижу его дом. Вернее, особняк. Огромный, строгий, без излишеств, но даже без кричащей роскоши в нём чувствуется власть. Два этажа, большие панорамные окна, чёрный металл, серый камень – всё идеально сочетается, без единой лишней детали.

Территория вокруг чистая, ухоженная, дорожки выложены плиткой, сад аккуратно подстрижен. Здесь всё выглядит так, будто даже воздух стоит по команде хозяина.

Машина останавливается у входа. Я сжимаю Мурзика, которого до сих пор держу в руках, и глубоко вдыхаю. Дверь со стороны Воронова открывает один из его людей, я жду, когда мне скажут, что делать, но в итоге сама выхожу, ноги слегка подкашиваются.

– В дом, – коротко бросает Воронов и идёт первым. Я заставляю себя двинуться следом.

Внутри… Внутри не менее холодно, чем снаружи. И дело не в температуре воздуха.

Просторные комнаты, высокие потолки, приглушённое освещение. Всё в тёмных тонах – серый, чёрный, глубокий синий. Пол идеально чистый, ни пылинки, ни лишней детали. Всё словно подчинено строгому порядку. Нет ни одной фотографии, ни книг на полках, ни каких-либо признаков жизни.

Чисто, дорого, но неуютно.

Здесь живёт человек, который не нуждается в тепле, не держится за мелочи. Кажется, будто этот дом – всего лишь ещё одна часть его бизнеса, место, где он ночует между сделками и встречами. Даже воздух кажется неподвижным, как будто боится потревожить идеальный порядок.

Я стою в холле, пытаясь осознать, что теперь это моя новая реальность. Гулкое эхо моих шагов кажется неуместным.

– Поднимешься наверх, – голос Воронова вырывает меня из мыслей. Он кивает на лестницу. – Твоя комната первая справа.

– Наталья, – вдруг бросает он в сторону, и я замечаю женщину, стоящую в тени. Высокая, худая, с аккуратно убранными светлыми волосами, строгими чертами лица и холодными глазами. Её взгляд скользит по мне с лёгким оттенком презрения, но губы вытягиваются в профессиональную улыбку.

– Да, Макар Сергеевич? – её голос мягкий, чуть растянутый, но в нём слышится скрытая нотка высокомерия.

– Проследи за ней. Пусть освоится.

– Конечно, – кивает она, но я вижу, как в её глазах вспыхивает что-то странное. Не нравится ей это задание.

Мне она тоже не нравится.

А когда её взгляд падает на моего кота, губы Натальи чуть поджимаются, и в глазах мелькает откровенное раздражение. Она ничего не говорит, но этого и не нужно – её недовольство слишком явное.

Я поджимаю губы и без слов начинаю подниматься по лестнице, но чувствую, как её взгляд буквально сверлит мне спину.

– Комната? – я моргаю, немного ошарашенная тем, что мне вообще выделили пространство. Мне кажется, по мнению Воронова, чулан под лестницей, как у Гарри Поттера, мне бы вполне подошёл.

Но надо же – мне выделили комнату. Как домашнему животному, которое нельзя держать в прихожей.

– Да, – в голосе ни намёка на терпение. – Жить ты будешь здесь. Всё необходимое там есть. Завтра займёмся твоими вещами.

Я поднимаюсь по лестнице, а сердце сжимается от странного, неприятного чувства. За спиной я слышу лёгкое цоканье каблуков Натальи, и почему-то мне кажется, что она недовольна не только моим присутствием, но и тем, что я принесла с собой.

Она снова бросает взгляд на Мурзика, но молчит, хотя выражение её лица говорит само за себя. Ей это явно не по душе.

– Вот твоя комната, – она останавливается у гладкой белой двери, нажимает на ручку и приоткрывает. – Входи.

Заглянув внутрь, я замираю.

Всё просторное, чистое, даже красивое… но не моё.

Большая кровать с тёмно-серым покрывалом, шкаф, рабочий стол у окна, полки, которые пока пустые. Ничего лишнего, ничего, что сделало бы это место тёплым и живым. Как картинка из нейросети. Идеальная слишком.

Я делаю шаг вперёд, аккуратно опуская рюкзак на пол. Мурзик вжимается в мою руку, кажется, он чувствует мой страх. Я осторожно сажу его на кровать, и он сразу устраивается клубком. Вот кто точно нашёл себе место.

Я же… нет.

Я не знаю, что мне здесь делать. Я не знаю, как теперь будет выглядеть моя жизнь. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь назвать это место своим.

Наталья не спешит уходить. Она осматривает комнату с тем же холодным выражением, а затем выпрямляется и, не скрывая лёгкого презрения, говорит:

– В доме порядок и чистота прежде всего. Приведи себя в нормальный вид. Ванная – дверь слева. И кота тоже помой. Здесь не приют для бродячих… – она проходится взглядом по мне с головы до ног, – животных.

Моё сердце сжимается. Я не сразу нахожу, что ответить, но её пренебрежительный взгляд заставляет меня сжать кулаки. Я молчу. Знаю, что бесполезно спорить. Но как же велико моё желание просто дать ей в глаз и подпортить идеальный макияж и причёску.

Наталья разворачивается и выходит, оставляя за собой лёгкий запах дорогого парфюма. Я долго стою, слушая, как затихают её шаги, а затем оборачиваюсь к комнате.

Открываю шкаф. Внутри пусто, идеально ровные полки, ни пылинки. Ощущение, будто я попала в дорогой гостиничный номер, из которого меня могут выставить в любой момент. Я медленно прохожу к ванной, открываю дверь. Огромное зеркало, мрамор, стекло, всё такое стерильное, что мне даже заходить страшно. Неуютное, как и весь этот дом.

Я опускаюсь на край кровати, и беру на руки Мурзика. Его тёплый мех – единственное, что сейчас кажется мне настоящим.

Мне тут… страшно.