Текст книги "Солист Большого театра"
![](/books_files/covers/thumbs_240/solist-bolshogo-teatra-127838.jpg)
Автор книги: Матвей Хромченко
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Дар небесный
![](i_020.jpg)
В начале 1920-х в киевском фотоателье
В центре сидит, думаю, вдова прадеда Ханины, чей портрет держат слева мой дед, Матвей Хромченко и справа его, предположу, брат, имени не знаю. Внизу слева сидит Наум, с ним рядом сестра Соня; справа от вдовы Ханины – жена «безымянного» брата Матвея и их дочери, двоюродные сёстры отца. С такой шевелюрой я его никогда не видел – в юности ему даже покупали «поповский» гребень с редкими зубчиками. Комментарий к снимку моей троюродной племянницы Анны Грандель, правнучки Ушера Хромченко, ещё одного сына Ханины: ей бабушка рассказывала, что когда Соломон их навещал, перед тем, как снять шарф, просил закрыть форточку.
Счастье, сказал философ, категория не момента – всей жизни. В согласии с ним я утверждаю, что жизнь отца была счастливой, тем более что могла не раз прерваться. Из бочки с дождевой водой уже пускавшего пузыри малыша успел вытащить родной дядя. О погроме предупредили деда. В Одессе и Киеве юноша не разделил участь сограждан, погибших от тифа и голода.
Страх перед ним навсегда остался в его подсознании: когда в хрущевские времена начались перебои с хлебом, он запаниковал и отправился в булочную закупать сухари. В ответ на моё «Москве это не грозит», насупился: «К счастью, ты не знаешь, что значит голод»…
Не захлебнулся, не был зарезан погромщиками, не умер от голода. Не потому ли, что ему заповедано было петь в лучшем театре страны в ту его Золотую эпоху, когда интерес к высокому искусству был всеобщим и повсеместным. Не просто петь – всего себя настроить на служение дарованному голосу.
Случилось ли ему пережить мгновение узнавания высшей, в детстве дважды нашёптанной тайны или он пел, как птица летает, потому что иного не дано, я не знаю, слова «дар» от него никогда не слышал. (Разве что мог о нём подумать семидесятипятилетним пенсионером, читая в газете «Советская культура» статью Козловского «Дар редкий и прекрасный», к 80-летию Ивана Семеновича «ответив» статьёй в «Московской правде» с таким же названием).
Но все свои певческие десятилетия прожил так, как если бы однажды осенило.
Долгожителей в его роду не было, но и жаловаться на здоровье наследник не мог. Поэтому заботился о нём лишь как певец. Даже в ненастную погоду любил, закрыв горло шарфом, молча гулять рядом с домом по тихим переулкам, в отпуск уезжал на климатически полезное для певца крымское побережье: заплывал подальше от берега и полоскал горло чистой морской водой (кто-то посоветовал).
![](i_021.jpg)
В саду дачи Туполева
Слева направо: виолончелист Борис Реентович, неизменный многие годы директор касс ГАБТа Михаил Лахман – он умел на торжественных собраниях, спектаклях, концертах так рассадить партийно-правительственную номенклатуру, что все были довольны, потому его, уже еле ноги волочившего, до последних дней не отпускали на пенсию, – и отец. На фото нет Ивана Петрова, совместившего «обслуживание» пионеров со свадебным путешествием, с чем его все поздравляли: в это время игрок команды мастеров «Локомотива» (до поступления в театр) царил на волейбольной площадке.
Он не занимался тем, что называется физкультурой – хватало дыхательной гимнастики во время пения. Не курил; однажды «выступил» перед моими друзьями, выдыхая дым через белоснежный носовой платок и демонстрируя желтым на нём овалом, какую гадость мы поглощаем. В дни рождений своего или друзей, в «красные дни» календаря позволял себе бокал шампанского или сухого вина, или рюмку коньяка[9]9
Мне известно единственное исключение. После очередного зимой 1947-го концерта в госпитале – артисты и после войны считали выступления перед тяжелоранеными своим долгом – он, позвонив маме, услышал: только что по радио сообщили, что они с Петром Селивановым, также участником того концерта, удостоены звания Заслуженного артиста республики. На радостях друзья приняли на грудь с избытком – госпитали не страдали от отсутствия спирта… – и пошли домой по аллее вдоль Ленинградского проспекта, горланя всё, что вспоминалось, и никакой тебе простуды! Много лет позже я оказался за столом с молодыми тенорами ГАБТа, сменившими отправленную на пенсию гвардию. Меня, привыкшего к отцовской аскезе, поразило ими выпитое и выкуренное, а когда они по просьбе хозяйки ещё и запели, я не выдержал: хотя бы горло поберегите! Да ладно, они отмахнулись, петь столько, сколько твой папаша, никто из нас не сможет, а на наш век голоса хватит…
[Закрыть].
Всё для того, чтобы десять рабочих месяцев ежедневно быть в форме. Потому что и спектаклей с его фамилией на афише хватало (норма для заслуженных артистов республики – 12 в месяц), а Великие, с кем он пел в очередь, могли известить о «недомогании» по телефону утром. Например, 2-го января 1954-го ему пришлось выйти на сцену в партии Фауста, хотя три года её не пел, в итоге ему в личное дело вписал очередную благодарность зам.директора театра Никандр Ханаев (тогда он, народный артист СССР, был уже пенсионером и на сцену не выходил). Так что знавшая его с киевского института Наталья Шпиллер – как-то вспомнив братьев, сказала дочери, актрисе Марии Кнушевицкой: они были первачами и нас, младших, не замечали – не преувеличила, назвав его «фанатик строгого режима»!
![](i_022.jpg)
С. Хромченко в роли Фауста
Однако на пятом десятке жизни пришлось ему изменить отношение к физическим упражнениям.
В юности он упал спиной на камень, повредил позвоночник, какое-то время пришлось даже в корсете ходить. Обошлось, но спустя годы старая травма о себе напомнила. Лучшие на то время доктора прописывали лекарства, рекомендовали бальнеологические курорты, но уже начали болеть и колени, и другие суставы. Отец совсем было отчаялся, но нашёлся врач (подозреваю, не самый именитый):
– Никакие лекарства и курорты Вам, уважаемый артист, не помогут, и грозит Вам не просто сутулость, с ней театральные портные справятся, а сгорбленная спина. Но сохранить стройность, а может и боль уменьшить, Вы можете, средство для этого одно – ежедневные упражнения на гибкость.
Что означал врачебный прогноз-приговор, отец знал: один сотрудник театра с таким же диагнозом передвигался, согнувшись в три погибели. Отцу же на сцену надо было выходить в амплуа героя-любовника, моложавого, стройного, готового в любой момент пасть на колени перед очередной прелестницей.
Тем же вечером мама достала с антресолей старую штору, он постелил её вместо коврика и стал делать рекомендованные упражнения трижды в день – утром, днём и, когда не было спектакля или концерта, вечером.
Боль не оставляла его до последних дней, но в следующие полвека он не согнулся ни на градус. Чем очень гордился. Как-то раз, ему было уже за шестьдесят, пришёл в спортзал, где мы с друзьями «качались» на гимнастических снарядах, поглядел на нас, снял туфли, опустился на колени и, откинувшись назад, достал затылком пол.
Повторить фокус попытался один из нас, в недавнем прошлом гибкий борец-вольник (кто, скажу по секрету всему свету, побудил меня писать этот текст). Не было игры в поддавки, стремление было, до злости – не смог.
![](i_023.jpg)
В т. н. верхнем лагере «Артека»
Когда мои друзья-одноклассники по приятельству с сыном Кагановича отправились в Крым по путёвкам, отец – чтобы я не «страдал», вошёл в бригаду коллег по театру, приглашённую руководством пионерлагеря приобщать к высокому искусству отдыхающих школяров. Вместе со всеми разместившись на даче Туполева (знаменитый авиаконструктор ковал мощь Родины в шарашке…), через пару дней пристроил меня в верхний лагерь.
«Жена Большого театра»!
Ещё раз: соблюдая режим, ни дня без гимнастических упражнений и на дальние заплывы с полосканием горла солёной морской водой он подряжался не ради удержания молодости – ради голоса и сцены.
Той же заботой и также без громких слов жила его жена, Сицилия Аврих-Хромченко.
Она родилась в деревне Калниболото под Уманью годом позже отца, как и он в декабре – им светили одни и те же звезды на бездонном украинском небе.
В поисках лучших перспектив для троих сыновей и стольких же дочерей мой второй дед Израиль (он овдовел, когда жена рожала младшую, мою маму) решил, как многие тогда, перебраться в столицу. В украинскую. Чтобы двое, друг другу предназначенные, встретились.
![](i_024.jpg)
Такой он её впервые увидел
Ни он, ни она почти ничего мне о той встрече не рассказывали. Знаю лишь, что впервые он увидел её на Владимирской горке в компании приятелей, держащей на поводке большую красивую собаку, и что девушка сразила его наповал красотой и изяществом.
Как он догадался, что она – та единственная, что ему нужна: звёзды нашептали? сердце ёкнуло? Не знаю, но добивался он её непостижимо по нынешним временам долго – больше шести лет!
Ей было восемнадцать, ему девятнадцать. Он учился в музпрофшколе, в какое учебное заведение ходила мама и кем хотела быть, я её спросить не догадался, знаю лишь, что увлекалась волейболом и бальными танцами. На утерянном, как и многие другие, фото запечатлены почему-то не шесть, как было бы сегодня, а пять стоящих друг другу в затылок девушек в спортивной форме; также сгинули её четырёхстраничные нотные буклеты – па-де-катр, па-де-патинер…
![](i_025.jpg)
Жена, но ещё не мама
Когда она стала его женой, дипломник института собирался в аспирантуру, два года ему светила лишь наркоматовская стипендия. Новобрачная сказала: потерпим!
Когда ему, принятому в Большой, предложили выгодный ангажемент – участвовать в концертах на открытых эстрадах московских парков[10]10
В предвоенные годы известный впоследствии лирический тенор, знакомя слушателей с музыкальными новинками, пел в ресторанах Москвы. Отец услаждать пьющих, жующих и танцующих, чем ныне в корпоративных сборищах за большие гонорары пробавляются даже именитые, никогда себя не позволял.
[Закрыть], мама сказала: нет, голос надо беречь для театра, а ты можешь простудиться.
Через год стажёра перевели в основной состав труппы, фамилия стала появляться на афишах, он звучал по радио, выступал в концертах, выходили грампластинки с его записями. Мать была счастлива, старалась не пропускать его спектакли и сольные концерты, благо отец уже мог себе позволить нанять для меня няню. У модной портнихи заказали вечернее платье из чёрного панбархата с сверкающей стразами застёжкой на спине, за хорошее поведение мне разрешалось её застегнуть; после войны другого себе она уже не купила…
Переживая, пока не подкосила тяжёлая болезнь, из-за того, что не «зарабатывает», взвалила на себя все заботы о быте.[11]11
Вот и не верь в знаки зодиака. Рождённых в декабре отца и мать разделяли двадцать три дня, он 4-го, она 27-го, но он стрелец, она – козерог. И что же? Да то, что ему было вменено ставить перед собой высокие цели, в том числе творческие и их достигать, при этом не быть корыстным и заботиться о родных. А маме – «служение в самом высоком смысле этого слова, склонность к самопожертвованию, обязанность практически обустраивать жизнь и при этом готовность отказаться от многих её радостей». Читаю, улыбаюсь, оставляю.
[Закрыть] Убирала, стирала, крахмалила, гладила, когда переехали в отдельную квартиру, покрывала паркет мастикой и как заправский полотёр натирала щёткой. Научилась не только вкусно, но и полезно для певца (в дни, когда был спектакль или сольный концерт, в остальные отец был в еде неприхотлив) готовить, вставая спозаранку успеть купить парное мясо, цыплёнка, свежие овощи в магазине «Диета» (в других, считала мама, качество продуктов было «не то»). Ей особенно удавались форшмак и деруны, зимой – борщ, летом – холодный свекольник, кисло-сладкое жаркое, такое же заливное из курицы и выпечка: торт «Наполеон», подсушенное в духовке песочное печенье, пироги с творогом и булочки с маком, особо любимые гостями, которых она была счастлива принимать.
(Из моего тогда, в подражание старшим ребятам в общежитии, «поэтического творчества» помню единственную строчку: мама готовит котлетки, папа читает газетки…).
Мама создала культ отца. Он к тому отношения не имел, она по собственному разумению подчинила себя – и меня – его ритму жизни: Не отвлекай папу, он отдыхает перед спектаклем, или распевается, или готовит новую концертную программу. Или: папе вредно волноваться, а твои двойки его огорчают (в моё оправдание редкие). И основной её воспитательный постулат: у тебя папина фамилия, любой твой проступок (вот их хватало) бросает тень на него, а не на тебя! За день до её ухода прошептала: заботься о папе…
![](i_026.jpg)
Улыбка мамы (1960-е, на даче)
Её любовь ко мне претворялась в повседневной заботе (потом и о моём брате). Одеть/обуть, напоить/накормить, оберечь от болезней, когда болел, выхаживать. У меня было всё необходимое: игрушки и книги, альбомы для рисования и цветные карандаши, тетради, ручки, ластики… Можно сказать, что её любовь ко мне – с тех пор, как я себя помню – была деловито конкретной, и сейчас я со стыдом понимаю, что редко был столь же внимателен к ней. Не потому ли, что о себе заботясь менее всего, она и от меня, всё принимавшего как должное, ничего для себя не ждала? Не стремилась к такой же близости, какая с юности возникла у меня с отцом: он меня обласкивал, как любящая девушка.
Вся её нежность была отдана ему. Когда в утро её смерти я примчался на Тверскую, он меня обнял и прежде чем разрыдаться успел выдохнуть: она была такая нежная…
Её интересовали любые театральные мелочи, она была в курсе всех его перипетий, знакома со многими коллегами, гордилась успехами, успокаивала после неудач. И потому не кажется мне случайной её описка (чистый Фрейд…) в ответе на вопрос анкеты о семейном положении: «жена Большого театра»!
Было бы возможно его певческое, прежде всего, долголетие без неё? Не уверен и в любом случае убеждён: как он был рожден петь, так она – служить. Такое умение, равно как способность любить – редкий, может, редчайший дар. К слову, бывает ли одно без другого?
Ныне вспоминая исполняемый им романс Тихона Хренникова и Павла Антокольского «Как соловей о розе / поёт в ночном саду», я думаю, что всякий раз, когда его пел, он думал о ней: «Звезда моя, краса моя, с которой я обвенчан, ты лучшая, ты самая любимая из женщин»…
Большой
Перебравшись из консерваторского в общежитие театра (комнату освободила Бронислава Златогорова, получившая отдельную квартиру) – четвёртый этаж в здании дирекции на углу Театральной площади и Манежной (тогда улица Маркса), отец навсегда обосновался в ставшем его ареалом-ойкуменой центре Москвы.
Чтобы дойти до артистического подъезда Большого, ему надо было пройти метров сто, до Филиала на Б. Дмитровке разве что двести; здесь на рубеже XIX–XX веков шли спектакли Частной русской оперы Саввы Мамонтова и оперного театра Зимина, с 1960-х – театра оперетты. Рядом были и Консерватория, и Концертный зал имени Чайковского, Дома учёных, актёра и звукозаписи (Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи – ГДРЗ), Центральные дома актёра (ЦДА), работников искусств (ЦДРИ) и литераторов (ЦДЛ). И до Музыкально-педагогического института имени Гнесиных (ныне Российская академия музыки), где он более тридцати лет преподавал, немногим дальше – в хорошую погоду неспешно дошагивал как на прогулке.
![](i_027.jpg)
Большой театр: почтовая открытка к 200-летию
Что было весьма удобно, потому что в театр могли вызвать даже за полчаса до начала спектакля. К тому же обе тогда радиостудии размещались по соседству, одна в Центральном телеграфе на улице Горького (Тверской), другая в переулке, выходящем на площадь Пушкина (теперь здесь кинотеатр «Россия»). Звукозаписывающая магнитная лента появилась только после войны, и хотя в начале 1930-х звук научились записывать на т. н. «тонфильм», благодаря чему стало возможным снимать звуковое кино, петь (чтецам читать) перед микрофоном вживую порой приходилось даже в 6.10 утра, сразу после гимна и новостей.
Ничего не изменилось и после эвакуации, когда ему дали квартиру в только что выстроенном доме на улице Горького, напротив Моссовета. И даже после того, как мы переехали немного дальше, в кооперативный дом Большого театра на той же улице между площадями Пушкинская и Маяковская.
![](i_028.jpg)
Подъезд кооперативного дома
На нашей площадке была квартира партнёрши отца В. Гагариной (Ольга в «Евгении Онегине»), выше – К. Кондрашина, А. Орфенова, А. Гаука (на стене у входа в подъезд мемориальная доска), драматурга Н. Эрдмана, журналиста М. Долгополова, тромбониста Я. Штеймана, на мансардном этаже была мастерская художника А. Яр-Кравченко.
В общежитии наше и соседей справа/слева окна выходили на улицу Манежная (тогда Карла Маркса), выглянув, можно было увидеть угол Дома Советов с Колонным залом. В нём осиротевший советский народ прощался с усопшими – и убиенными! – партийными бонзами, в том числе и со Сталиным, отсюда их под траурную музыку везли на орудийных лафетах в последний путь, в такие дни нас «опекали» энкавэдэшники, никого к окнам не подпуская. Неужели боялись, что незнамо откуда прокравшийся вражина пальнёт из пистоля в провожающих?.. другого объяснения я придумать не могу.
Коридор огибал центральный стояк с кухней, туалетом и телефонной кабиной, открываясь на площадку у лифтовой шахты, а потому по нему можно было ездить, было бы на чём, не разворачиваясь. Что однажды и проделал неугомонный весельчак виолончелист Матвей Бак, прокатившись под общие аплодисменты на моём трёхколёсном велосипеде. (С первых дней войны добровольцем ушёл на фронт, но ружьё оказалось ему не по силам, был отправлен на телеге в тыл, в очередной бомбёжке в неё попала бомба).
Здесь жили дружно, без склок у шестнадцати керосинок/ примусов на кухне и очередей у единственного телефонного аппарата. Назову, кого уже сам помню. Дирижёры Юрий Файер и Евгений Акулов. Фаготист Евгений Буколов, его сын была среди детей старшим, и уже помянутый Матвей Бак с женой, балериной Натальей Коротковой. Певцы Петр Киричек (весельчак дядя Петя стал моим врагом после одного утреннего спектакля, когда его Онегин убил моего Ленского), Сергей Красовский, Наталья Шпиллер с мужем, виолончелистом Святославом Кнушевицким (1-я премия на том же первом всесоюзном конкурсе музыкантов-исполнителей), и Марина Баратова, ещё одна певица с Украины.
![](i_029.jpg)
И дети жили дружно
Вот они в нашей комнате в год, когда впервые была разрешена новогодняя ёлка: мама (слева), дочь маминого брата, моя сестричка Аня (в нижнем ряду слева), рядом Игорь Буколов. Я сижу на коленях у мадам (как звали, не помню, она учила дошколят французскому языку), слева от неё Мария Кнушевицкая (Шпиллер), крайняя слева (сидит) Инна Акулова, имена других не вспомню.
После консерваторского общежития комната – 34 кв.м! – казалась огромной, тем более без мебели, даже без стула. Постепенно было куплено и вместилось всё, по минимуму, необходимое, начиная со стульев, стола и дивана, на нём спали мама с папой, конечно же, пианино, а мне отгородили висящими от потолка до пола плотными занавесями детскую. Впервые войдя в эти хоромы, мама пришла в восторг: я организую здесь балетную студию! Комсомолец её тут же урезонил: в Советском Союзе частная практика запрещена!..
Здесь начался самый счастливый период его жизни, сбылось то, о чём никогда не мечталось: он – солист Большого! Он поёт сольные концерты в лучших залах Москвы, Ленинграда, Киева, Минска! И вне сцены всё замечательно: налаженный быт, отпуск с семьёй в крымских санаториях или в доме отдыха театра «Поленово» на берегу Оки, знакомства с интересными людьми, завязывались дружбы, не порываемые до последних лет, сыночка приняли в «правительственную» школу. (Тогда в 1-й класс зачисляли с восьми лет, а так как я декабрьский, то учиться начал перед самым концом полугодия).
Начав с Запевалы («Евгений Онегин», за кулисами) и Волхва («Садко»), без фамилии на афише, вскоре стажёр выходит на сцену Филиала в трёх проходных, но уже афишных партиях: Запевала («Русалка»), Гастон («Травиата»), Борса («Риголетто»), завершив первые полгода, в мае 1935-го, вполне заметным для слушателя и критиков Филипетто («Четыре деспота»), в нём наследуя самим Жадану и Лемешеву!
![](i_030.jpg)
С. Хромченко в роли Филипетто
Вспоминая театральные годы, он благодарно писал о многих коллегах, начиная с Федора Годовкина и Михаила Новоженина, ныне практически забытых. Они, к нему приглядевшись и в него как человека поверив, подбадривали, приходя на его в «своих» ролях второго плана спектакли. Он же, хотя дипломником консерваторской аспирантуры спел Рудольфа («Богема»), эти вокальные партии считал очень для себя полезными: одно дело крохотный зал оперной студии с малым составом оркестра, и совсем другое в Филиале с мощным оркестром – преодолевая его звучание, голос певца должен долетать до галёрки.
Небольсину (дирижировал «деспотами») новичок приглянулся, и вскоре он наказал ему подготовить с концертмейстером партию Джеральда. Как полагал отец, Делиб написал её для более крепкого тенора, поэтому надеялся в «Лакме» быть не занятым, но как человек дисциплинированный, партию выучил, спел худсовету, Василий Васильевич остался услышанным довольным и, включив в состав исполнителей, посоветовал «не забывать заглядывать в клавир» – на будущее.
Оно настигло отца уже через неделю: утром вызванный к телефону, он услышал голос инспектора оперной труппы:
– Вам-с, дорогой Соломон, вечером петь-с Джеральда!
– Вы (имя-отчество), наверное, ошиблись номером, потому как никто другой знаете, что у меня не было не только спевок, ни одной сценической и оркестровой репетиции. А, кстати, кто сегодня назван в афише?
– Могу-с сказать: Барсова, Рейзен, Гамрекели (с ними отец тогда знаком ещё не был), Лемешев!
– Лемешев?! (Воображение тут же подсказало, что сотворят бесноватые «лемешистки» с заменившим Сергея Яковлевича новичком). Нет, позориться не желаю и категорически отказываюсь, в конце-то концов, и Жадан здоров, и Алексеев.
На что инспектор уже сухо:
– И всё же по закону театра петь вам, уважаемый С. М., придётся, так что приходите пораньше, чтобы портной успел подобрать вам офицерский френч. Кстати, могу вас успокоить: всю ответственность берёт на себя Василий Васильевич!
![](i_031.jpg)
С. Хромченко в роли Джеральда
Годы спустя отец вспоминал, как всех заразил своим волнением, кто-то ему даже какие-то капли успокоительные налил, портной, перемеряя несколько френчей – то пóлы коротки, то рукава длинные – приговаривал: ну, просто как на Вас сшито…
А перед третьим звонком в его гримёрную постучалась сама Валерия Владимировна:
– Мне сказали, что вы, дорогой партнёр, человек музыкальный, партию знаете хорошо, так что следите за дирижёром, а я буду в наших сценах вертеться вокруг вас, и слушатели подумают, что мы вместе поём семнадцатый спектакль[12]12
То ли на этом спектакле, то ли на одном из следующих Барсова так вокруг него «вертелась», что в какой-то момент он… упал в оркестровую яму; оркестранты тут же вытолкнули его на сцену. Было такое или это очередная театральная байка – мне её пересказала редактор его записей еврейских песен Лариса Абелян, – я не знаю, но о другом случае знаю достоверно, от него. Он вдохнул из парика Лакме волосок, застрявший в горле на связках, боль жуткая, еле стерпел. А по поводу дебюта спустя десятилетия писал: «К счастью, всё прошло хорошо, а ведь я мог провалиться, опозориться, и на этом моя оперная карьера могла закончиться, поэтому в дальнейшем я на такой риск не шёл ни под какими уговорами». От себя добавлю: слыша в этой партии уже после войны, считаю одной из лучших в его оперном репертуаре.
[Закрыть]…
И пошло-поехало: Герцог Мантуанский («Риголето»), Синодал («Демон»), Альфред Жермон («Травиата») и перед войной последняя теноровая вершина с верхними «си» и «до» – Фауст, то есть весь репертуар лирического тенора в шедших тогда в Филиале операх. Несбывшейся оставалась одна мечта: в любом спектакле на основной сцене внимать Николаю Семеновичу Голованову!
![](i_032.jpg)
С. Хромченко в роли Герцога Мантуанского
Ещё аспирантом консерватории, тем более стажёром стараясь не пропускать шедших в Большом «Руслан и Людмила» и «Садко», отец с галёрки не столько слушал певцов, сколько следил за движениями рук дирижёра: «Они меня завораживали. С первых звуков музыки мне казалось, что его питают какие-то неведомые мне токи, а его могучая эмоция волной захлёстывает весь состав оркестра. Каждый спектакль был для меня праздником, но мог ли я надеяться, что когда-нибудь мне посчастливится следить за движениями рук Николая Семеновича со сцены?!».
В 1937-м он спел и Индийского гостя, и Бояна, но Голованова за дирижёрским пультом уже не было – годом раньше его вынудили уйти из театра.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?