Текст книги "Похитители снов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pohititeli-snov-215783.jpg)
Автор книги: Мэгги Стивотер
Жанр: Городское фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
10
– Я подумал – почему бы тебе не поехать со мной, – осторожно сказал Ганси через два часа.
Он прижал телефон плечом к уху, разворачивая на полу Монмутской фабрики большой рулон бумаги. Многочисленные низко висящие лампы освещали ее, как прожектора.
– К маме на вечеринку. Если ты это переживешь, можно будет выбить тебе стажировку.
Адам ответил не сразу. Трудно было сказать, раздумывает он или злится.
Ганси продолжал раскручивать рулон. Это была распечатка силовой линии со случайно заинтересовавшегося ею спутника. Понадобилась куча денег, чтобы склеить все куски изображения, а затем распечатать их в цвете, но оно того стоило – вдруг он заметил бы какую-нибудь странность. В любом случае они могли использовать эту штуку, чтобы отмечать этапы поисков. Ну и потом, она была красивая.
Из комнаты Ронана донесся смех Ноя. Они с Ронаном швыряли различные предметы из окна второго этажа на парковку.
Послышался грохот.
Ронан сердито повысил голос.
– А вот это не надо было!
– Я попробую отпроситься с работы, – ответил Адам. – Меня, наверное, отпустят. Ты уверен, что это нужно?
Ганси с облегчением сказал:
– Да!
Он подтянул стул к углу распечатки, которая пыталась свернуться обратно. Другой угол Ганси прижал «Триадами острова Британии».
– Блу звонила? – спросил Адам.
– Она же на работе.
Шурх-шурх. Ганси толкнул свиток ногой, чтобы распрямить. Было на удивление приятно видеть километры леса, гор, рек, разворачивающиеся прямо на полу. «Будь он богом, – подумал Ганси, – именно так он создавал бы новый мир. Раскатывая его, как ковер».
– Да. Я просто… Она никогда ничего тебе не говорила про меня?
– Что, например?
Долгое молчание.
– Ну, типа, про поцелуи.
Ганси молчал. Вообще-то Блу много говорила ему про поцелуи. В частности, что ей всю жизнь твердили, будто она убьет своего возлюбленного, если поцелует его. Странно было вспоминать теперь ту минуту. Тогда Ганси не поверил Блу. Теперь бы поверил. Она была причудливым, но благоразумным созданием. Как утконос. Или круглый сэндвич, вроде тех, что подают на изысканных вечеринках.
А еще она попросила Ганси не передавать Адаму ее слова.
– Поцелуи? – уклончиво переспросил он. – Что у вас происходит?
Из комнаты Ронана вновь донесся грохот, а за ним – смех. Ганси подумал, что, наверное, надо их остановить, пока не подъехали машины с мигалками.
– Не знаю. Она не хочет целоваться, – ответил Адам. – Пожалуй, я ее не виню. Я сам не знаю, что делаю.
– А ты спрашивал, почему она не хочет? – поинтересовался Ганси, хотя не желал слышать ответ.
Этот разговор вдруг сразу утомил его.
– Она сказала, что еще слишком молода.
– Наверно, так и есть.
Ганси понятия не имел, сколько лет Блу. Он знал, что она перешла в последний класс. Ей могло быть и шестнадцать, и восемнадцать. Или двадцать два, просто она была маленького роста и отставала в учебе.
– Я не знаю, Ганси. Это вообще похоже на что-то серьезное? У тебя было гораздо больше девушек, чем у меня.
– Сейчас-то никого нет.
– Кроме Глендауэра.
Ганси не стал спорить.
– Слушай, Адам. Мне кажется, дело не в тебе. По-моему, ты ей нравишься.
Адаму явно не понравился ответ, потому что он промолчал. И это дало Ганси время припомнить ту минуту, когда он впервые подошел к Блу в «Нино» от имени Адама. И какой крах потерпел. С тех пор он успел придумать десяток различных способов сделать это лучше.
Какие глупости. Всё ведь наладилось, не так ли? Блу и Адам обрели друг друга. То, что Ганси выставил себя призовым идиотом в день их первой встречи, ничего не изменило.
– Ни за что! – крикнул Ной, но без особой уверенности.
Он уже почти смеялся.
– Ни за что…
Ганси пихнул рулон с такой силой, что тот вылетел из круга света. Ганси встал и подошел к окну на восточной стене. Облокотившись о раму, он прижался лбом к стеклу и уставился на обширное черное пространство Генриетты.
Некогда ему приснилось, как он нашел Глендауэра. Это был не вполне момент находки, а, вероятно, следующий день. Ганси прекрасно помнил ощущение. Не радость – скорее, отсутствие боли. Он не мог забыть ту легкость. Свободу.
– Не хочу, чтобы всё пошло наперекосяк, – наконец сказал Адам.
– У вас всё плохо?
– Нет. Наверное, нет. Но почему-то всегда так получается.
Ганси наблюдал, как исчезают крохотные огоньки фар на выезде из Генриетты; они напомнили ему о миниатюрной копии города на Монмутской фабрике. В темноте сверкнули первые (незаконные) фейерверки.
– Ну, она не совсем девушка. То есть, конечно, она девушка. Но не так, как раньше, когда я с кем-то встречался. Это… Блу. Сам спроси у нее. Мы же видимся каждый день. Хочешь, чтобы я поговорил с ней?
Он точно, стопроцентно, абсолютно искренне этого не желал.
– Я плохо умею разговаривать, Ганси, – серьезно сказал Адам. – А ты хорошо. Может… может… ну, если естественным образом разговор зайдет?
Ганси опустил плечи. Его дыхание затуманило стекло.
– Конечно.
– Спасибо… – Адам помолчал. – Мне так хочется, чтобы хоть что-нибудь в жизни было легко.
«А уж мне-то».
Дверь комнаты Ронана распахнулась. Цепляясь за косяк, ее хозяин выглянул и посмотрел мимо Ганси. Он выглядел одновременно как нынешний опасный Ронан и как тот, другой, более жизнерадостный, каким он был, когда Ганси с ним впервые познакомился.
– Ной тут?
– Подожди, – сказал Ганси Адаму. И повернулся к Ронану: – С какой стати он должен быть тут?
– Ни с какой. Вообще, – ответил Ронан и захлопнул дверь.
Ганси вновь обратился к Адаму:
– Извини. У тебя еще остался тот костюм?
Ответ Адама заглушило стуком распахнувшейся двери. Ввалился Ной. Уязвленным тоном он заявил:
– Ронан выкинул меня из окна!
Из-за закрытой двери раздался голос Ронана:
– Ты уже мертвый!
– Что там творится? – поинтересовался Адам.
Ганси смерил Ноя взглядом. Выглядел тот не хуже прежнего.
– Понятия не имею. Переночуй у нас, а?
– Не сегодня, – ответил Адам.
«Я теряю его, – подумал Ганси. – Уступаю его Кабесуотеру».
Он думал, что, если держаться подальше от леса, ему удастся сохранить прежнего Адама, отсрочить последствия поступка, совершенного в тот вечер, когда всё пошло наперекосяк. Но, очевидно, усилия были напрасны. Кабесуотер забрал бы его так или иначе.
Ганси сказал:
– Ладно. Галстук не забудь.
11
В ту ночь Ронану снились деревья.
Огромный старый лес, дубы и платаны, которые пробивались сквозь холодную горную почву. Листья трепетали на ветру. Ронан ногами чувствовал размеры горы. Ее древность. Далеко внизу он ощущал биение сердца, охватывавшее весь мир – медленное, сильное, непреклонное.
Он и раньше здесь бывал – много раз. Он вырос с этим повторяющимся лесным сном. Его корни переплелись с венами Ронана.
Воздух двигался вокруг, и в ветре он слышал свое имя.
Ронан Линч Ронан Линч Ронан Линч
Не было никого, кроме Ронана, деревьев и того, что им снилось.
Он танцевал на лезвии ножа между сном и явью. Когда ему снились такие сны, Ронан был королем. Мир принадлежал ему. Хочешь – ломай, хочешь – жги.
«Ронан Линч, Грейуорен. Tu es Greywaren»
Этот голос доносился отовсюду и из ниоткуда. От слова «Грейуорен» Ронан покрылся мурашками.
– Девушка? – позвал он.
Она была там – настороженно выглядывала из-за ствола. Когда она впервые приснилась Ронану, у нее были длинные волосы цвета меда, но через несколько лет она обзавелась короткой озорной стрижкой, которая почти полностью скрывалась под белой шапочкой. Ронан взрослел, а Девушка не менялась. Почему-то она напоминала ему старые черно-белые фотографии нью-йоркских рабочих. У нее был такой же сиротливый взгляд. В присутствии Девушки Ронану становилось легче выносить вещи из снов.
Он протянул к ней руку, но Девушка вышла из-за дерева не сразу. Сперва она со страхом посмотрела по сторонам. Ронан не винил ее. В его голове водились жуткие вещи.
– Ну же…
Он еще не знал, что́ хотел забрать из этого сна, но чувствовал себя таким живым и бодрым, что вряд ли его ждали какие-то трудности. Но Девушка-Сирота оставалась вне досягаемости и стояла, цепляясь пальцами за кору.
– Ронан, manus vestras! – сказала она.
«Ронан, твои руки!»
Его кожа шевелилась и дрожала, и он понял, что покрыт осами – теми самыми, которые убили Ганси много лет назад. На сей раз их было не так много, всего несколько сотен. Иногда Ронану снились целые машины, полные ос, дома, полные ос. Мир, полный ос. Иногда во сне они убивали и Ронана.
Но только не сегодня. Только не теперь, когда он был самым ядовитым существом в этом лесу. Когда сон стал податливой глиной в его руках.
«Это не осы», – подумал Ронан.
И они исчезли. Когда он поднял руки, его пальцы были покрыты малиновыми божьими коровками, похожими на капли крови. Они взвились в воздух, оставив за собой свой едкий летний запах. Каждое крыло звучало, говоря с ним на простом языке.
Девушка-Сирота, неизменно робкая, появилась, лишь когда они улетели. Они с Ронаном переходили из одной части леса в другую. Она снова и снова мурлыкала припев какой-то популярной песни, а деревья бормотали над головой:
«Ронан Линч, loquere pro nobis».
«Говори за нас».
Он вдруг увидел покрытый прожилками камень, высотой почти с себя. У его подножия росли колючки и ягоды. Камень был знакомый – и слишком монолитный для грезы. Ронан ощутил легкое сомнение. Он видел сон, или это было воспоминание? Это происходило на самом деле?
– Ты спишь, – напомнила ему девушка по-английски.
Он уцепился за ее слова, чтобы вновь стать королем. Стоя перед камнем, Ронан понял, что́ должен сделать – то, что уже некогда сделал. Он знал, что будет больно.
Девушка отвернула в сторону свое узкое лицо, когда Ронан схватился за колючие ветки. Каждый шип был осиным жалом, боль грозила разбудить его. Но он сжимал пальцы, пока они не покрылись ягодным соком и кровью, темной, как татуировка у него на спине. Затем медленно принялся выводить слова на камне.
Arbores loqui latine. Деревья говорят на латыни.
– Однажды ты уже это сделал, – сказала девушка.
Время представляло собой круг, колею, старую пленку, которую Ронан не уставал проигрывать.
Голоса шепнули: «Gratias tibi ago». «Спасибо тебе».
Девушка сказала:
– Не забудь очки!
Ронан проследил ее взгляд. Среди цветов, сломанных ветвей и опавших листьев, поблескивая, лежало что-то белое. Когда он выпутал этот предмет, на него взглянули слепые солнечные очки Кавински. Ронан провел пальцем по гладкой пластмассовой поверхности, подышал на темные стекла. Он делал это, пока не ощутил каждую мелочь – даже круглую поверхность крошечного винтика на дужке. Сон – воспоминание – реальность.
Ронан поднял глаза на девушку. Она как будто испугалась. Впрочем, она всегда выглядела испуганной. Сонный мир был жутким местом.
Девушка сказала:
– Возьми меня с собой.
И он проснулся.
В ту ночь Серому Человеку приснилось, что его ударили ножом.
Поначалу он чувствовал каждую рану отдельно. Особенно первую. Он был цел и нерушим, а потом эту целостность нарушил нож-вор. Первый удар оказался самым страшным. На полдюйма выше левой ключицы. Он за полвздоха пригвоздил Серого Человека к земле.
Второй удар пришелся ближе к выпуклости плеча – лезвие соскользнуло с ключицы. Потом – на два дюйма ниже пупка. В живот. Еще одна рана и еще.
Скользко.
Затем Серый Человек стал нападавшим. Рукоять в его руке была ребристой и надежной. Он целую вечность тыкал ножом этот кусок мяса. Он родился, когда начал, и умер, когда закончил. Укус ножа поддерживал его в живых – только та секунда, когда лезвие рассекало очередной участок кожи. Сопротивление – а затем ничего. Поймай и отпусти.
Затем он сам сделался ножом. Нож в воздухе – вдох, – а затем вошедший в плоть клинок, затаивший дыхание. Он ненасытно жевал и никак не мог удовлетвориться. Голод служил определением вида, и в своем роде он был лучшим.
Серый Человек открыл глаза.
Посмотрел на часы.
А потом повернулся на бок и продолжил спать.
В ту ночь Адаму ничего не снилось.
Свернувшись на матрасе, он накрывал лицо горячей от солнца рукой. Иногда, если зажать рот и нос, почти на грани удушья, ему удавалось заснуть.
Но на сей раз уснуть Адаму не позволяли раскаяние и память о кратком видении. Неправильность и безжизненность той женщины буквально висели в воздухе. Или у него в голове.
«Что я сделал?»
Адам в достаточной мере бодрствовал, чтобы думать о доме – «это не твой дом и никогда не был домом, те люди не существовали, а если существовали, они ничего не значат для тебя» – и о лице Блу в ту минуту, когда он сорвался. Он в достаточной мере бодрствовал, чтобы припомнить запах леса в ту минуту, когда он принес в жертву себя. Чтобы задуматься, не принимал ли он всю жизнь неверные решения. Возможно, он сам был неверным решением. Еще до того как родился.
Адам хотел, чтобы лето закончилось. По крайней мере, в Агленби он мог открыть последнюю страницу и увидеть отметку. Конкретное доказательство своего успеха в чем-то.
Он в достаточной мере бодрствовал, чтобы задуматься о приглашении Ганси. «Выбить тебе стажировку». Адам знал, что Ганси пытался оказать ему услугу. Портило ли это ситуацию? Он так долго говорил «нет», что не знал, когда сказать «да».
«Возможно, – произнесла крошечная и неизменно бдительная часть его души, – возможно, это всё в любом случае окажется напрасно. Стоит им увидеть грязь Генриетты у тебя под ногтями».
Адаму не понравилась осторожность, с которой Ганси заговорил об этом. Он словно ходил вокруг него на цыпочках, точь-в-точь как сам Адам привык ходить вокруг отца.
Он нуждался в кнопке перезапуска. Нажать на Адаме Пэррише кнопку и начать сначала.
Адам не спал, а когда заснул, то не видел снов.
12
На следующее утро Блу штудировала летний список литературы, когда Джими, ее тетка, пронесла через комнату тарелку, полную тлеющих растительных остатков. Джими, мать Орлы, была такой же высокой, но в несколько раз шире. Она также обладала грацией Орлы, иными словами, стукалась бедрами обо все предметы мебели. И каждый раз приговаривала «да чтоб тебя» и «провались оно». Это звучало хуже, чем настоящие ругательства
Блу подняла мутные глаза от страницы. Ноздри у нее защипало от дыма.
– Что ты делаешь?
– Окуриваю, – ответила Джими.
Она поднесла тарелку к парусиновым деревьям, которые Блу приклеила на стены, и подула на дымящиеся травы, чтобы направить дым на коллажи.
– Эта ужасная женщина оставила повсюду массу негативной энергии.
«Ужасная женщина» – это была Нив, сводная тетка Блу, которая исчезла некоторое время назад, после занятий черной магией на чердаке. А окуривание представляло собой использование дыма позитивных трав, способных изгнать «плохую» энергию. Блу всегда считала, что есть гораздо более продуктивные способы добиться благосклонности растений, нежели поджигать их.
Джими помахала лавандой и шалфеем перед носом у племянницы.
– Священный дым, очисти душу этой девушки, что сидит передо мной, и придай ей здравого смысла.
– Эй! – запротестовала Блу, садясь. – Я считаю себя достаточно благоразумной, спасибо! Там что, полынь? Вообще-то я занята.
Джими часто говорила, что полынь усиливает ее экстрасенсорные способности. Она, очевидно, не возражала против временного изменения сознания. Мрачно, совсем как Орла, она произнесла:
– Нет. Твоя мать мне бы не позволила.
Блу мысленно поблагодарила Мору. Ганси и Адам собирались заехать на Фокс-Вэй, и меньше всего ей хотелось отвечать за то, что у них помутится в голове. Блу также задумалась, собирается ли Адам извиняться.
– В таком случае, – сказала Блу, – не окуришь ли заодно и мою кладовку?
Джими нахмурилась.
– Нив там побывала?
– С ней никогда не угадаешь.
– Тогда я произнесу дополнительную маленькую молитву.
Маленькая молитва оказалась длиннее, чем думала Блу, и спустя несколько минут она спаслась бегством от дыма. Выйдя в коридор, девушка обнаружила, что Джими уже отворила дверь на чердак, намереваясь окурить прежнее обиталище Нив. Выглядело это как приглашение.
Посмотрев по сторонам, Блу зашагала вверх по лестнице. Немедленно сделалось теплее и чем-то завоняло. Неприятный запах асафетиды, защитного магического средства, которым пользовалась Нив, всё еще пропитывал эту часть дома, и летняя жара на чердаке отнюдь не улучшила ситуацию.
На верхней площадке Блу поколебалась. Большинство вещей Нив еще оставались на чердаке, однако они были свалены в коробки, стоявшие на матрасе поверх покрывала – их собирались окончательно убрать. С наклонных грубых стен сняли все маски и символы, свечи аккуратно сложили фитилем вниз в пластмассовый контейнер. Но зеркала Нив – двух больших трюмо, установленных точно друг против друга, – никто не трогал. И глубокую черную миску, стоявшую на полу рядом с ними. Этой миской Нив пользовалась для прорицаний.
Днище было гладким от недавно налитой в нее жидкости, пусть даже Нив не появлялась на чердаке почти месяц. Блу понятия не имела, кто еще мог воспользоваться миской. Она знала, что Мора, Персефона и Калла в целом неодобрительно относились к этому ритуалу. Теоретически техника была проста: гадающий смотрел в зеркало или в темную миску, полную жидкости, мысленно погружался в то, что находилось на другой стороне, и видел в отражении будущее или какое-нибудь иное место.
На практике – Мора сказала дочери, что это непредсказуемо и опасно.
«Душа, – объяснила она, – уязвима, когда находится вне сознания».
Когда Блу видела эту миску в последний раз, Нив рассматривала в ней некое место, лежащее на силовой линии. Возможно, оно находилось где-то в Кабесуотере. Когда Блу отвлекла ее, то поняла, что Нив овладело темное существо, которое она обнаружила на той стороне.
И теперь, стоя на удушливо жарком чердаке, Блу вздрогнула. Было нетрудно забыть ужас, которым сопровождались поиски Кабесуотера. Но блестящий кружок на дне миски мгновенно воскресил его в памяти.
«Кто же пользовался тобой?» – задумалась Блу.
И, разумеется, это была лишь одна половинка вопроса.
Вторая гласила: «И что ты ищешь сейчас?»
Ронан Линч верил в рай и ад.
Однажды он видел дьявола. Это было утром, в Амбарах, когда солнце прогнало туман, выжгло прохладу и опалило землю, так что всё заблестело от жара. В этих полях, лежавших среди холмов, никогда не становилось по-настоящему жарко, но в то утро воздух буквально потел. Раньше Ронан не слышал у скота одышки. Коровы, покрывшиеся пеной, пыхтели и высовывали языки. Мать послала Ронана загнать их в сарай.
Ронан подошел к раскаленной железной калитке и заметил в сарае отца. Метрах в четырех от него стоял красный человек. Не совсем красный – скорее, раскаленного оранжевого цвета, как муравей. И не совсем человек: у него были рога и копыта. Ронан до сих пор помнил чуждость этого существа – и каким реальным оно казалось. Все карнавальные костюмы в мире, все рисунки в книжках передавали его черты неправильно. Люди забывали, что дьявол – животное. Глядя на красного человека, Ронан был потрясен сложностью его облика, тем, сколько удивительных частей плавно двигались в гармонии, совсем как у самого Ронана.
Ниалл Линч держал в руке пистолет – Линчи владели удивительным количеством оружия всех калибров, – и, в ту самую секунду, когда Ронан открыл калитку, отец тринадцать раз выстрелил красному существу в голову. Дьявол, целый и невредимый, затряс рогами, продемонстрировал Ниаллу Линчу свои гениталии и исчез. Этот образ так и не изгладился из памяти Ронана.
Так он стал чем-то вроде евангелиста наоборот. Правда горела и росла в нем, и в его воле было ни с кем ей не делиться. Никто не должен видеть ад, пока не попадет туда. Никто не должен сосуществовать с дьяволом. Столько наставлений в вере пошли прахом, как только они перестали быть нужны, чтобы верить.
Настало воскресенье – и, как всегда, Ронан отправился в церковь Святой Агнессы. Ганси с ним не было – он принадлежал к какой-то религии, которая требовала посещать церковь только на Рождество, – зато Ной составил ему компанию. Ной при жизни не был католиком, но в последнее время решил обрести Бога. Никто в церкви не замечал его – возможно, Бог тоже, – но Ронан, на правах человека, которого Господь, вероятно, также игнорировал, не возражал против общества Ноя.
Ронан мрачно миновал широкий старый портал и зачерпнул святой воды из чаши, пока певчие, прищурившись, наблюдали за ним. Он окинул взглядом скамьи в поисках Диклана. Это дьявол гнал Ронана в церковь каждое воскресенье, а на семейную скамью рядом с Дикланом его гнал брат Мэтью.
Старший брат сидел в заднем ряду, положив голову на спинку передней скамьи и закрыв глаза. Как всегда, он был одет парадно: невинно-белая рубашка с воротничком, туго завязанный узел освященного галстука, смиренно выглаженные брюки. На этой неделе, впрочем, Диклан, как зомби, щеголял синяками под обоими глазами. Вдобавок у него были пугающе красный, зашитый порез на скуле и недвусмысленно сломанный нос.
У Ронана сразу улучшилось настроение. Он брызнул святой водой со своих еще влажных пальцев в лицо Диклана.
– Что с тобой стряслось?
Две женщины, сидевшие тремя рядами дальше, зашептались. На заднем плане забормотал орган.
Диклан не открывал глаза.
– Грабители, – буркнул он, прилагая минимум усилий и приоткрывая рот лишь настолько, чтобы оттуда смогло вырваться это слово.
Ронан и Ной переглянулись.
– Да ладно, – сказал Ронан.
Для начала, дело происходило в Генриетте. Точка. Здесь никого не грабили, а если грабили, то не избивали. А если кого-то всё-таки могли избить, то точно не братьев Линч. В Генриетте мало кто был хуже Ронана – и этот единственный человек предпочитал носиться в маленьком белом «Мицубиси», а не грабить двух оставшихся Линчей.
– Что украли?
– Ноутбук. Немного денег.
– И твое лицо.
Диклан в ответ просто втянул воздух – медленно и осторожно. Ронан опустился на скамью, Ной устроился рядом с ним, на самом краешке. Положив подушку для коленопреклонений на пол, Ронан ощутил едкий антисептический запах больницы, исходящий от брата. На мгновение сбитый с толку, он затаил дыхание.
Ронан встал на колени и опустил голову на руки. Перед глазами у него маячила картинка – окровавленная монтировка, лежавшая рядом с убитым отцом. «Я пришел слишком поздно, прости, прости. Я много чего могу сделать, но почему я не могу изменить…» Под приглушенные разговоры вокруг он сосредоточился на лице старшего брата, безуспешно пытаясь представить человека, способного избить Диклана. Всыпать одному из Линчей был в состоянии только другой Линч.
Истощив эту линию мыслей, Ронан ненадолго отдался привилегии ненавидеть себя, как всегда бывало в церкви. Он находил нечто приятное в признании этой ненависти. Ему приносил облегчение этот маленький подарок, который он делал себе каждое воскресенье.
Спустя минуту подушка выгнулась, потому что к ним присоединился Мэтью. В любом случае, Ронан догадался бы о присутствии брата по тяжелому запаху одеколона, которого, по мнению младшенького, требовал поход в церковь.
– Привет, братик, – шепнул Мэтью.
Ему единственному сходило с рук, когда он называл Ронана «братик». Мэтью Линч был настоящий медвежонок – коренастый, массивный, серьезный. Его голову покрывали мягкие золотые кудри, совершенно не похожие на волосы других членов семьи, а идеальные зубы – черта всех Линчей – обнажались в добродушной улыбке, сопровождаемой ямочками на щеках. У Мэтью было два типа улыбки. В одном случае он застенчиво наклонял голову, появлялась ямочка, а затем хоп, улыбка. В другом случае – лукавый взгляд, а потом хоп, заразительный смех. Женщины всех возрастов называли Мэтью «очаровашкой». Мужчины всех возрастов называли его «дружище». Мэтью не удавалось многое из того, что удавалось старшим братьям, но в отличие от Диклана и Ронана он всегда честно старался.
Ронану снились тысячи кошмаров о том, как с Мэтью что-то случается.
Младший Линч бессознательно оставил на скамье достаточно места для Ноя, но не поздоровался. Ронан некогда спросил у Ноя, нарочно ли он остается невидимым, и тот, с явной обидой в голосе, загадочно ответил: «Не сыпь мне соль на рану, блин».
– Видел лицо Диклана? – шепотом спросил Мэтью у брата.
Скорбно играл орган.
Диклан ответил – тихо, чтобы не нарушать порядок:
– Вообще-то я здесь.
– Его грабанули, – объяснил Ронан.
Как будто правда была болезнью, которая, по мнению Диклана, могла его убить.
– Иногда, когда я звоню тебе, – проворчал Диклан странным низким голосом, происходившим от того, что он пытался не двигать ртом в процессе, – я действительно хочу, чтобы ты ответил.
– Мы разговариваем? – уточнил Ронан. – Сейчас происходит именно это?
Ной ухмыльнулся. Вид у него был не слишком благочестивый.
– Кстати говоря, Джозеф Кавински – не тот человек, рядом с которым я готов тебя видеть, – добавил Диклан. – Не фыркай. Я серьезно.
Ронан вложил в ответный взгляд как можно больше презрения. Какая-то женщина протянула руку через голову Ноя и ласково погладила кудрявую голову Мэтью, прежде чем двинуться дальше по проходу. Видимо, ей было всё равно, что ему уже пятнадцать – впрочем, ничего страшного, ему тоже было всё равно. Ронан и Диклан наблюдали за ним, как гордые родители, любующиеся отпрыском в зените славы.
Диклан повторил:
– Это реально опасно.
Старший Линч, очевидно, полагал, что год разницы дает ему особенно глубокие познания по части злачных мест Генриетты. Он имел в виду следующее: известно ли Ронану, что Кавински наркоман?
Ной шепнул на ухо Ронану:
– Наркотики и скорость – это синонимы?
Ронан промолчал. Он сомневался, что этот разговор уместен в церкви.
– Я знаю, ты думаешь, что ты настоящий отморозок, – продолжал Диклан. – Но поверь, ты далеко не такой крутой, каким себя считаешь.
– Иди к черту, – огрызнулся Ронан в ту самую секунду, когда у задних дверей появились мальчики-алтарники.
– Ребята, – умоляюще сказал Мэтью. – Ведите себя благочестиво.
Диклан и Ронан замолчали. Они молчали во время первого гимна, которому Мэтью радостно подпевал, во время чтения Евангелия, когда Мэтью мило улыбался, и во время проповеди, которую Мэтью незаметно проспал. Они молчали во время причастия, когда Ной остался сидеть на скамье, Диклан захромал по проходу за облаткой, Ронан закрыл глаза, ожидая благословения – «пожалуйста, Господи, что я должен понять о самом себе?» – а Мэтью покачал головой, глядя на вино. Они молчали во время последнего песнопения, когда священник и алтарники вышли из церкви.
Во дворе они увидели девушку Диклана, Эшли, которая ждала на дорожке. На ней было нечто с первой страницы «Пипл» или «Космополитан», волосы переливались соответствующим блондинистым оттенком. В каждом ухе у Эшли красовались три крошечные золотые сережки. Она, казалось, не обращала никакого внимания на то, что Диклан обманывал ее, а Ронан ненавидел. По правде сказать, она тоже ненавидела Ронана.
Он криво улыбнулся.
– Боишься загореться, если войдешь?
– Я отказываюсь участвовать в церемонии, которая не предполагает равных духовных возможностей для женщин, – парировала Эшли.
Она, впрочем, избегала взгляда Ронана, говоря это, и не смотрела на Ноя, хотя тот тихонько хихикнул.
– Вы заказывали свои убеждения по одному каталогу? – поинтересовался Ронан.
– Ронан… – начал Диклан.
Тот достал ключи от машины.
– Я уезжаю.
Он обменялся с Мэтью особым рукопожатием, которое они изобрели четыре года назад, и напоследок посоветовал старшему брату:
– Берегись грабителей.
Участвовать в уличных гонках Ронану Линчу было не так легко, как все думали. Большинство людей соблюдают скоростной режим. Из-за негативных откликов, который получает дорожная агрессия, большинство водителей либо слишком осторожны, нерешительны, принципиальны, либо слишком невнимательны, чтобы заметить провокацию. А те, кто не прочь сорваться со светофора и поиграть в обгон, обычно сознают, что их автомобили для этого не предназначены. Короче говоря, хорошие гонщики на дороге не валяются. Их надлежит культивировать.
Именно так Ронан Линч и находил себе неприятности.
Для начала – машина поярче. Ронан часами сновал в потоке транспорта, будучи обладателем единственного черного автомобиля среди машин, похожих на конфеты. Он искал комби и двухместки. Почти никогда не гонялся с кабриолетами. Никто не любит, когда волосы путаются от ветра. Виш-лист уличного гонщика: побольше дополнительных прибамбасов, зияющее выхлопное отверстие, заниженная посадка (почти пузом по асфальту), здоровые воздухозаборники, тонированные передние фары, языки пламени на крыльях. И задний спойлер. Чем больше он походил на рукоятку для подъема машины, тем лучше. Очертания бритой головы в салоне или заломленной набок шляпы также многое сулили, как и рука, свешенная за окно. В идеале – загорелая и держащаяся за зеркальце. Грохочущие басы были сигналом к битве. Как и стильные номера, лишь бы буквы не складывались в какую-нибудь ванильную пошлость. Наклейки на бампере обычно вызывали неприятные ассоциации за исключением логотипа какой-нибудь студенческой радиостанции. И да, лошадиные силы были ни при чем. В половине случаев за рулем лучших спортивных машин сидели пожилые банкиры, которые сами боялись того, что скрывалось под капотом. Раньше Ронан избегал и автомобилей с несколькими пассажирами, полагая что одинокий водитель более склонен вжать педаль газа в пол на светофоре. Но теперь он знал, что правильный пассажир способен раскачать даже очень кроткого водителя. Ронан просто обожал, когда какой-нибудь смуглый тощий пацан наполовину вывешивался из полудохлой красной «Хонды», битком набитой его корешами.
Так всё и начиналось. Выстроиться на светофоре. Встретиться взглядом с противником. Выключить кондиционер, чтобы обеспечить машине дополнительную лошадиную силу. Запустить мотор. Опасно улыбнуться.
Так Ронан находил себе неприятности за исключением тех случаев, когда неприятностью был Кавински. Кавински сам его находил.
После церкви Ронан и Ной поехали в сторону того чертовски престижного района, где жили Кавински и его мать. Ронан мельком подумал, что мог бы сунуть вынесенные из сна солнечные очки в почтовый ящик Кавински или прицепить их за щетку на стекле «Мицубиси». Кондиционер «БМВ» работал на полную мощность, учитывая лютую полудненную жару. Цикады орали друг на друга. Тени не было нигде.
– Компания, – сказал Ной.
Кавински поравнялся с «БМВ» на перекрестке. Светофор над их головами загорелся зеленым, но улица за спиной была пуста – ни одной машины. У Ронана вдруг вспотели ладони. Кавински опустил окно. Ронан тоже.
– Пидор, – сказал Кавински и нажал на газ.
«Мицубиси» взревел и слегка задрожал. Это был великолепный и ужасный зверь.
– Русский, – ответил Ронан.
Он тоже нажал на газ. «БМВ» завыл, чуть ниже тоном.
– Давай не будем ругаться.
Открыв ящичек, Ронан достал оттуда очки, которые приснились ему накануне, и бросил их сквозь открытое окно на пассажирское сиденье Кавински.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?