Текст книги "Иллюзия жизни"
![](/books_files/covers/thumbs_240/illyuziya-zhizni-9832.jpg)
Автор книги: Михаил Черненок
Жанр: Современные детективы, Детективы
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
– На какой машине приезжал?
– На черном японском внедорожнике с никелированными наворотами.
– Как сам выглядит?
– Издали – брито-спортивной наружности. Вблизи – пузатый увалень с пятью волосинками в шесть рядов на лысине. Вылитый Фантомас. Возраст годов под тридцать. Одет был в спортивные брюки и кожаную куртку на молнии.
– Других книжных продавцов не было?
– Прибегали пигалицы школьного возраста, парни какие-то приезжали в «жигулях». Полистали Гошины сочинения, поморщились и ничего для реализации не взяли. На том Гоша и успокоился. Больше объявлений не стал давать.
– Дорого обходилось издание его книг?
– В последний сборник София Михайловна двадцать пять тысяч вбухала.
– Откуда у нее такие деньги?
– Из магазина «Три мушкетера».
– А первоначальный капитал где взяла?
– Всенародное несчастье ей помогло. В разгул приватизации, когда смелые грабили Россию явно, а трусы тащили тайком, Соня работала в Агропромбанке. Оформила там большой кредит. Вскоре, как известно, стараниями московских жуликов агропромовская копилка с треском лопнула и возвращать кредитные деньги стало некуда. Главный столичный вор, хапнув миллиарды, как пушкинский Дубровский, скрылся за границу и живет там посвистывая. А София Михайловна в полном соответствии с законом обзавелась винным магазином. Теперь пластается изо всех силенок, чтобы в финансовую трубу не вылететь. В России, по определению Саввы Морозова, легко богатеть, а жить трудно.
– Слышал, будто Царькова построила дворец хлеще, чем у главы районной администрации, – сказал Голубев.
Пахомов иронично подмигнул:
– Главу района, пожалуй, не перещеголяла, но коттедж получился славный, в два этажа с мезонином.
– Зачем одинокой женщине такие хоромы?
– Это на российский взгляд – хоромы, а по зарубежным меркам – нормальное жилье. Привыкли мы обитать в лачугах да малогабаритках. Многие из зависти теперь осуждают новых русских. Всех, кто сориентировался в рыночной неразберихе, считают заклятыми врагами и ворами. У меня другое мнение: кому карман позволяет, пусть на месте лачуг возводят дворцы. Недвижимость за границу не увезут. Все новостройки в России останутся. Красивее от них наша земля станет.
– Раньше София Михайловна жила здесь, на Кедровой?
– Здесь, как только они с Гошей поженились. Исключительно трудолюбивая женщина. Успевала и в доме прибрать, и постирать, и овощные грядки в огороде прополоть.
– Теперь, наверное, прислугу содержит?
– Из прислуги у нее в коттедже постоянно живут только сторожиха Галина Григорьевна, женщина в годах, с обученной овчаркой да, как говорили в старину, ключница Яна Золовкина. Новосибирская спортсменка, которая заведует всем хозяйством. Молодуха, скажу тебе, с перчиком. Лицом и статью красна, на язычок остра, в работе шустра.
– И при всех расходах Царькова еще оплачивает стихотворство бывшего мужа. Неужели такой великодушный жест вызван страстной любовью?
– В русском языке слово «любить» равнозначно слову «жалеть». София Михайловна оберегала бывшего супруга из жалости. Клятву она дала мучительно умиравшей свекрови, что ни при каких обстоятельствах не бросит Гошу на произвол судьбы. При мне это было. Нина Сергеевна на моих глазах скончалась. Я и похороны ее организовывал. Гоша при смерти матери впал в такой транс, что практически ничего не соображал.
– А до того каким он был?
– Вполне нормальным. Стихов не писал. С помощью афганских сослуживцев успешно занимался предпринимательством. Подержанную «тойоту» купил, Софию как куколку нарядил и сам одевался неплохо.
– Разводились Царьковы мирно?
– Без проблем. Собственно говоря, развода как такового не было. Просто Гоша наотрез отказался переезжать из родительского дома в коттедж. По просьбе Софии Михайловны я уговаривал его не супротивиться. Он – ни в какую! Дескать, в одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань. Возможно, правда была на его стороне. Когда жена тянет семейный воз, словно ломовая лошадь, а муж витает в облаках, трудно ужиться под одной крышей. Согласен, а?..
– С этим трудно не согласиться, – сказал Слава. – Пешеходова тоже что-то в этом роде мне говорила.
Пахомов усмехнулся:
– Матрена может наговорить сорок бочек арестантов. Она, как магнитофон, запоминает чужие слова, но свои мысли у нее на уровне куриных. Чего ты хочешь от пожилой женщины, которая не отличает «Трех мушкетеров» от «Трех богатырей»? Часто приходится одергивать старую. Серчает! По соседям трещит, будто критикой допекаю Гошу. Да если бы я не критиковал его, он бы сочинял несусветную чушь либо чужие стихи под своей фамилией публиковал. А еще по просьбе Софии Михайловны я следил, чтобы Гоша не увлекался алкоголем. Надо отметить, тут он к моим словам прислушивался.
– Стоило ли Царькову вообще выпивать?
– Не только выпивать, но и напрягать голову сочинительством не стоило. Разными путями пытался его сдержать, мол, Гоша, не суетись, нажми на тормоза. Приводил ему чеховское высказывание о том, что писатель должен писать много, но не должен спешить. В этом отношении все советы отлетали от него, как от стенки горох. Оттого и получалось рифмованное пустозвонство…
С Пахомовым Голубев расстался перед закатом солнца. Андриян Петрович проводил Славу до калитки, попросил его передать низкий поклон Бирюкову, а напоследок сожалеючи проговорил:
– Тяжкая судьба выпала Гоше Царькову. Сложное нынче время, точно по Пушкину: «И всюду страсти роковые, и от судеб защиты нет!»…
Глава VIII
Хмурое утро к началу рабочего дня посветлело. Оживились, защебетали птахи, порхающие в кронах зазеленевших тополей. На продолговатой клумбе у входа в прокуратуру проклюнулись бутончики ярко-оранжевых весенних цветов. В поисках нектара по ним деловито елозил толстый мохнатый шмель с золотистой полоской на брюшке. Голубев, миновав прохладный вестибюльчик, легко взбежал по лестнице на второй этаж прокуратуры. Кабинет следователя оказался закрытым. В светлой приемной комнате чернобровенькая секретарша Оля, стоя перед висевшим на стене овальным зеркалом, старательно подкрашивала и без того алые губки.
– Оленька, не порть личико! Шеф у себя? – на одном дыхании выпалил Слава.
– У себя, проходи, – скосив взгляд на обитую дерматином дверь, тихо ответила секретарша и, словно застыдившись, спрятала тюбик с помадой в косметичку.
Бирюков отодвинул в сторону лежавшую перед ним стопку деловых бумаг. Пожимая вошедшему в кабинет Голубеву руку, сказал:
– Садись. Лимакин задержался в морге у Медникова. Оформляет постановление о назначении экспертизы для идентификации лица потерпевшего по компьютерному фотосовмещению.
– Я, Игнатьич, уже не сомневаюсь, что в сгоревшей «тойоте» обуглился Георгий Васильевич Царьков, – присаживаясь возле прокурорского стола, категорично заявил Слава.
– Сомнения могут возникнуть у судей, если не представим неопровержимые доказательства. Лимакин придет с минуты на минуту. Тогда совместно обсудим всю информацию и наметим план дальнейшей работы. Встретился вчера с Пахомовым?
– Встретился. Низкий поклон тебе от Андрияна Петровича. Колоритный ветеран.
Бирюков улыбнулся:
– Мои земляки все колоритные. Торчкова Ивана помнишь?
– Который вместо «комбриг» говорил «кумбрык»?
– Да, за что и прозвище такое получил.
– Он жив?
– В прошлом году умер. А закадычным другом у Кумбрыка был Арсентий Ефимович Инюшкин – гвардейского роста старик, под стать Пахомову, только с буденновскими усами. И вот, бывало, как сойдутся эти друзья в колхозной конторе, мужики от смеха животы надрывали. Однажды Торчков посмотрел по телевизору популярную передачу о теории относительности Эйнштейна. После вечернего «разбора полетов» на бригадной летучке подсел к Инюшкину: «Арсюха, ты можешь объяснить русским языком теорию относительности? Вчерась я битый час провел у телика и ни хрена не понял. В чем там гвоздь секрета?» Инюшкин расправил усы: «Секрет, Ваня, заключается в пустяке. Мысленно представь, что в исправительно-трудовой колонии зэки строем идут на обед. Представил?» – «Ну, идут». – «А на самом-то деле они ведь сидят». – «Как сидят, если идут?» – «Да вот так. В колонии зэки почему находятся?» – «Отбывают наказание». – «Иными словами, значит, сидят. Так?» – «Ну, сидят». – «Вот в этом и весь гвоздь теории. Идут-то они относительно, а сидят основательно». Торчков, поцарапав затылок, вздохнул: «Ох, и дурят же нашего брата по телику! Вместо сурьезной беседы плетут всякую хренотень»…
Не успел Голубев отсмеяться, с папкой под мышкой в кабинет вошел насупленный следователь. Поздоровавшись, сел напротив Голубева.
– В чем проблема? – спросил Слава. – Почему мрачный?
– Для компьютерного совмещения нужна портретная фотография Царькова. Где ее взять, не знаю, – ответил Лимакин.
– Царьков издавал книжки со своими портретами. Фотка оттуда годится?
– Годится, если не испорчена ретушью.
– Теперь, Петя, не советское время, когда все подряд ретушировали. Нынче тексты и фото печатают без прикрас, – Голубев повернулся к Бирюкову. – Надо, Антон Игнатьич, провести осмотр в доме Царькова. Кроме фотографии, может, обнаружатся какие-то записи или фамилии людей, с которыми Царьков контактировал.
– Сделаем это сегодня, – сказал Бирюков. – А пока докладывай собранную информацию.
Слава стал излагать содержание вчерашних бесед с участковым Кухниным и стариком Пахомовым. Завершив подробный пересказ, после недолгого молчания добавил:
– Практически мне удалось раскрыть лишь один вопрос: Федор Разин или Дразин – это Теодор Драйзер. Все остальное, к сожалению, по-прежнему затянуто плотным туманом.
– Но из тумана уже высветился похожий на Фантомаса книжный продавец Максим-толстый, приезжавший к Царькову в черном внедорожнике, – заметил Бирюков. – Надо разыскать его.
– Если Фантомас местный, мигом разыщу, – оптимистично заявил Голубев.
– Это первое, что тебе следует сделать, – продолжил Антон. – И еще одно срочное поручение. Запроси Информационный центр УВД и областное Управление угрозыска, чтобы выяснили: чем промышляет в Новосибирске карманник Синяков и что за фирма «Эталон-плюс», которую охраняет сожитель Яны Золовкиной. Как его фамилия?
– Сапунцов. Предполагаешь, он может оказаться в числе подозреваемых?
– Предполагать и подозревать будем позже, когда появятся факты. Сейчас же надо проверить все окружение Царьковых.
В разговор включился следователь:
– Кстати, Слава, обязательно выясни прошлое Золовкиной. При телефонном разговоре с ней мне не понравилась лаконичность этой «домработницы».
– Еще какие поручения будут? – спросил Голубев.
– Срочно выполни эти. Дальше будем определяться по ходу дела, – ответил Бирюков и посмотрел на Лимакина. – Пригласи, Петр, эксперта-криминалиста Тимохину, и втроем поедем смотреть жилье Царькова.
…На улицу Кедровую следственная группа приехала в прокурорских «жигулях». Белая машина без сигнально-мигалочных наворотов не привлекала к себе внимания, однако как только остановилась возле дома Царькова, у калитки противоположной усадьбы будто из-под земли выросла дородная фигура тети Моти Пешеходовой.
– Пригласи ее в понятые, – сказал Лимакину Бирюков. – Еще позови Пахомова, если Андриян Петрович не на рыбалке.
Ни Пешеходова, ни Пахомов от предложения «поучаствовать в осмотре» отнекиваться не стали. Увидев Антона Бирюкова, старик обрадовался так, словно долго-долго ждал этой встречи и наконец-то дождался. Обнявшись будто с родным сыном, он придирчиво оглядел темно-синий прокурорский мундир и восхищенно проговорил:
– Отлично выглядишь, земляк! Это какой же у тебя чин?
– Старший советник юстиции, – ответил Антон.
– По военным меркам, судя по звездам на погонах, в полковниках ходишь. До генеральской звезды рукой подать, а?..
– Прокуроров с генеральскими звездами в районах не держат.
– А ты двигай выше. Если мохнатой руки в верхах нету, сам настоятельно просись.
– Напрашиваться самолюбие не позволяет.
– Отбрось сантименты! Гордость да самолюбие, Антон Игнатьевич, как нижнее белье. Их надо иметь, но не надо показывать. Стань ласковым, и начальство тебя возлюбит.
Бирюков засмеялся:
– Не люблю, Андриян Петрович, подхалимажа.
– Без него труднее жить.
– Ничего, как-нибудь проживем.
Лимакин, обращаясь к Бирюкову, сказал:
– Дверной запор придется взламывать.
– Не надо, не надо, – торопливо проговорил Пахомов. – У меня есть ключи. Гоша постоянно боялся их потерять и запасной комплект передал мне на хранение.
Когда участники следственной группы вместе с понятыми вошли в дом Царькова, им показалось, что вместо жилого помещения они попали в книжный склад. Одна из комнат была в полном смысле слова забита типографскими упаковками книг. Такие же книжные пачки, уложенные друг на друга, возвышались от пола до потолка по обеим сторонам неширокого коридорчика, оставляя лишь узкий проход в кухню и смежную с ней комнату, в которой находились просторный кожаный диван, полированный платяной шкаф и небольшой школьного типа письменный столик. На столике – стопка чистой бумаги, плоский белый телефон с кнопочным набором, мельхиоровый подстаканник, заполненный цветными карандашами, и портативная пишущая машинка «Любава». На вложенном в ее каретку листке было отпечатано четверостишие:
Какой резон заваривать мне кашу,
Ведь я уже успел перебеситься.
Я раньше опасался, что откажут,
Теперь боюсь, что могут согласиться…
– Стишок, кажется, со смыслом, – обернувшись к Пахомову, сказал Бирюков.
– Плагиат, – ответил старик. – Списал Гоша у кого-то. Сам такое он не мог придумать.
– А вдруг талант прорезался…
– Хэ, Антон Игнатьевич, – усмехнулся Пахомов. – Как говорил Шолом-Алейхем, талант, если он есть, так и есть, если его нет, так и нет.
– По-вашему, у Царькова таланта не было?
– Задатки были, да уплыли.
Бирюков перевел взгляд на книжную полку, укрепленную к стене над столиком. Среди прочих книг выделялось шесть книжек, на корешках которых значилось одно и то же: «Георгий Царьков. Лирика».
– Полное собрание сочинений Гоши, – сказал Пахомов.
Над полкой висела цветная фотография молодой русоволосой женщины в белой блузке с отложным воротом и загнутыми широкими обшлагами. Облокотившись на узорный подлокотник кресла, женщина опиралась подбородком на сцепленные в пальцах руки. Кисть ее левой руки обвивала в три ряда жемчужная нитка, а на безымянном пальце золотился бирюзовый перстенек. В ушах серьги-подвески из продолговатых перламутровых камешков, соединенных между собой серебристыми колечками, миловидное лицо было задумчивым, с опущенным грустным взглядом.
– Что за красавица? – спросил Бирюков.
– София Михайловна Царькова, – ответил Пахомов. – Вдохновительница Гоши и издатель его трудов.
– В жизни Сонечка намного интереснее, чем на этой печальной карточке, – подхватила тему Пешеходова. – Извел ее, милочку, одержимый Гоша своим глупым трудом.
– Ты, Матрена Фроловна, с предвзятым суждением не встревай в разговор, – строго одернул Пахомов. – Одержимость – не вина, а беда Гоши.
– Как, Петрович, не вина, если он сам признавал, что впустую сочиняет? Мол, одни убытки от его книг.
– Это тебе он так говорил, но в душе считал, что пишет на вечность и лишь потомки смогут по достоинству оценить гениальность написанного.
– Чо ж ты сам-то перестал писать для потомков?
– Я – особая песня. Вовремя сообразил, что не в свое время родился.
– Видишь, как! Ты сообразил, а у Гоши соображения не хватило? Сонечка перед отъездом мне жаловалась: «Больно смотреть на его мучения. Не знаю, тетя Мотя, что дальше делать. Лечиться ни под каким предлогом не хочет. Измаялась я с ним. Иногда наваливается такая тоска, хоть в петлю лезь».
– Не сгущай краски. Никогда не слышал, чтобы София Михайловна про петлю заикалась.
– Что она перед тобой будет слезу лить. Это у нас с ней был свой, бабский, разговор.
– В своих разговорах бабы всякую чушь плетут.
Краем уха слушая понятых, Бирюков снял с полки книги Царькова и стал их рассматривать. Первые четыре сборника тиражом по тысяче экземпляров каждый были отпечатаны на хорошей белой бумаге, с цветным портретом автора на глянцевом картонном переплете. Последние две книги выглядели бледно. Серая газетная бумага, мягкая невзрачная обложка и однотонный авторский портрет внутри. Тираж их уменьшился наполовину.
Антон наугад раскрыл один из сборников и прочитал первый попавшийся на глаза стих:
Сидел я молча у окна
И наслаждался тишиной,
С той поры моя любовь
Всегда со мной.
А может быть, окно разбить
И окунуться с головой
В мир иной?..
Окунуться в другой свет,
Где живет художник и поэт.
Лимакин пригласил понятых для осмотра кухни. Вместе с ним включилась в работу эксперт-криминалист Тимохина. Бирюков тем временем выбрал сборник с авторской фотографией, наиболее подходящей для компьютерного совмещения, и принялся перебирать на полке другие книги. В основном это были сборники известных советских поэтов. Среди них стояла исписанная до половины общая тетрадь, оказавшаяся дневником, который время от времени вел Царьков. На первой странице четким почерком был выведен эпиграф: «Ошибки уходят в прошлое. Прошлое невозвратимо, значит, ошибки неисправимы (А.П. Пахомов)».
Первая же запись в дневнике, датированная пятым числом июля прошлого года, заинтересовала Бирюкова. Убористый разборчивый текст занимал больше двадцати страниц:
«Софа – щедрая душа! – отправила нас с Яной Золовкиной на теплоходе в круизное плавание по Оби. Считает, что я – душевнобольной, и поручила своей подруге-телохранительнице опекать меня. Каюта люкс на двоих. В одной половине расположился я, в другой – опекунша. По-моему, она большой красоты и маленькой добродетели. Из тех, которые думают, что спать по ночам в своей постели в одиночестве – это чудачество. Поплаваем – увидим.
Вечером отчалили из Новосибирска и на следующий день приплыли в Томск. Речной вокзальчик с претензией на шик, но так себе. Город – купеческая старина вперемешку с каменными коробками эпохи социализма. На экскурсию с оравой туристов не поехали. Пошли бродить вдвоем. Случайно забрели в коммерческий тир, где нам предложили пострелять из макарова. Золовкина 8 пуль всадила в десяточку и лишь 2 сорвала в девятку. В Афган бы ее, мочить душманов! Я из 100 возможных очков выбил только 12. Не владею офицерским оружием. Привык из калашника поливать. Из Томска поплыли дальше на север.
Прошла ночь, настало утро, после утра настал день. Из открытого окна каюты смотрю на Обь. Пыхтят буксиры, пролетают крылатые “Метеоры”. Жарко! Яна в купальничке, почти топлес, лежит на кровати, уткнув глаза в забойный детектив. Что она в нем находит? Учится убивать?.. Предложил ей свои стихи. Отмахнулась. Обиделся, но виду не подал.
Приплыли в Колпашево. Не город – большая деревня. Туристам показали высокий крутой берег, где более десяти лет назад обские волны размыли тайное захоронение “врагов народа”, загубленных в застенках НКВД. Сотни человеческих черепов и скелетов неведомо куда унесли речные воды. Вот это достопримечательность! Вопрос на засыпку: забудет ли народ такое преступление “народной” власти?..
После Колпашево устроили “зеленый отдых”. Дамский визг на лужайке, волейбол, дурацкие приколы затейников. Два поддатых кацо стали клеиться к Яне. Обещали искупать в шампанском. Отшила, назвав меня мужем. Забавно, почему она за трое суток плавания никому не отдалась? Ошибся я, что ли, назвав ее “чудачкой”?..
Сургут – столица сибирской нефти и газа. Девятиэтажки на болоте. Множество новейших импортных автомашин. Живут же люди! Писать лень.
Нижневартовск – портальные краны. Город в тайге. Тайга, тайга, кругом тайга…
В Ханты-Мансийск приплыли с восходом солнца. Мешанина старого с новым. По словам экскурсовода, это, кажется, единственный в России город, где не поленились снести памятник Ленину. Вот и все его отличие от других обских новостроек.
Салехард – затопляемая весной тундра. Ресторанщики затарились рыбой под завязку. Будем кушать балыки. Дальше – Обская губа. Там осетры, но нам туда не надо. Наш теплоход, наяривая “Прощание славянки”, развернулся в обратный путь. Вода, вода, кругом вода…
Завтрак – обед – ужин. Кормят как на убой. Час за часом, день за днем. Плывем назад, но мне кажется, что теплоход по-прежнему держит курс на север. Не умею ориентироваться на реке. Золовкина перечитала все свои детективы, теперь разгадывает кроссворды из вороха купленных газет. Судя по тому, как она без словарей вспоминает заковыристые словечки, эрудиция у нее – дай Бог каждому! Заговорили о деньгах. Яна считает, что надо зарабатывать как можно больше. Я заявил: “Всех денег не заработаешь. Все хорошо в меру”. К единому знаменателю не пришли. Бесплодный разговор подсказал мне интересную тему. Буду писать цикл стихов “Деньги – зло”. Не напрасно А.П. Чехов сказал: “Ничто так не оглупляет и не развращает человека, как деньги”. Постараюсь развенчать мамону – этот символ стяжательства, жадности и чревоугодия. Осененный вдохновением, легко сочинил начало первого стихотворения “Жезл мамоны”. Получилось чуть-чуть высокомерно и категорично. Пахомов опять скажет: “Гоша, будь проще – и читатель потянется к тебе”. Хотя, не буду лукавить, спонтанно родившиеся строчки нравятся мне. Натуру не исправишь.
Сегодня День Военно-морского флота. Кроме вахтенных во главе с убеленным сединой капитаном, весь теплоход гуляет. Мы с Яной тоже решили пропустить по рюмочке коньяка. Зашли в гудящий весельем бар. Хотели мирно посидеть, но помешал подваливший к Яне с фужером шампанского успевший нафужериться кацо. Представился родственником нефтяного магната Ходорковского. Врет! По орлиному носу – типичный Хачик из Еревана. Приплясывая, рассказал анекдот: “Ну что, покурим?” – “Я не курю”. – “Может, по сто грамм?” – “И не пью”. – “Тогда кольнемся?” – “Да нет, я йогой занимаюсь”. – “Понимаю… Значит, своей дури в голове хватает”. Яна, улыбнувшись, отшила прилипалу: “Отвали, сын Кавказа, пока ноги держат”. Чтобы избавиться от него, пришлось уйти из бара на палубу. Но кацо достал нас и там. Запел о несметном богатстве. Имеет в Новосибирске коттедж с бассейном, а в Австралии – виллу с садом Семирамиды. “Мерсы”, “тойоты” и разные “ауди” меняет словно перчатки. Кавказцу подпевал кирюха одесского пошиба. То ли телохранитель, то ли босяк, прильнувший к денежному мешку. Слушая заливалу, Яна строила удивленные глазки, как Юля Меньшова в телепередаче “Продолжение следует”. Трагическая у Яны судьба, но держится она молодецки. Завидую! Писать о ее трагедии не хочу. Своих проблем невпроворот. Чует сердце: уломает кавказец Яночку…
…Свершилось! Вечером Янке захотелось на дискотеку в бар. Я отказался, сел за стихи. Ушла одна. Вернулась за полночь злая, будто ведьма, с хрустящими баксами в руке. На вопрос: где так долго была? – огрызнулась: “Пиво пила!” – и стала в умывальной раковине отмывать красное пятно на белой юбке. Забавно: то ли кацо лишил Яночку невинности, то ли у нее такой критический день, что даже прокладки с крылышками не помогают?..
…Долго трепались о сексе. Мое мнение: “Минздрав предупреждает: левые связи опасны для здоровья”. Яна, напротив, считает, что хороший левак укрепляет брак. Ни то ни другое лично меня не касается. Передающийся половым путем СПИД мне не угрожает. Как говорит Софа, что-то у меня с головой… Из интереса спросил Яну: “Если бы муж застукал тебя с любовником в постели, ты бы выкрутилась?” Захохотала: “Сказала бы, я – не я, или, в крайнем случае, шла мимо, запнулась и упала в постель”. Ну, Янка – оторви да выбрось! Давно бьюсь над вопросом: с какой целью Софочка подсадила мне такую оторву?.. Чтобы соблазнить меня? Какой смысл?.. Мы с Софой давно не стыкуемся, и я не запрещаю ей леваков. Напрямую говорил: “Если невтерпеж, заведи “Милого друга” и – по Нойнбергу: хочешь, становись Буденным, хочешь – лошадью его”. Обиженно надула губки: “Циник”. Не понимаю, что в этом циничного? Жизнь есть жизнь, а люди – не ангелы.
…Ха-ха-ха! Выяснилась причина красного пятна на белой юбке. Оказывается, вдрызг набравшийся кацо опрокинул на подол Яночки фужер с остатками кагора. Хорошо, что не наблевал даме в колени. На возмещение морального и материального ущерба отстегнул 500 новеньких долларов. Новая юбка стоит максимум 400 российских рэ. Сорит армянин баксами. Видать, легко они ему достаются. Опять я ошибся в Яне. Не надо думать о людях хуже, чем они есть.
…Плыли, плыли и наконец приплыли в Новосибирск. Настроились ехать с речного вокзала на железнодорожный, чтобы добраться до райцентра в электричке. Неожиданно к Яне подвалил бородатый верзила с букетиком из трех гвоздичек. Яна вроде бы чуть растерялась, но быстро представила его как своего мужа Валентина и назвала меня: “А это Гоша, муж моей хозяйки”. Верзила сказал: “Г-гы, очень приятно” – и чмокнул Яну в щечку. Она почему-то его не поцеловала, только погладила по бороде. Валентин усадил нас в новейший серебристо-белый “мерседес” и сразу повез в райцентр. Всю дорогу безостановочно травил анекдоты. Мне запомнился только один… Идет игра “Кто хочет стать миллионером?”, последний вопрос перед миллионом. Новый русский не может сообразить, а ведущий говорит: “У вас две подсказки: помощь друга и помощь зала”. Новый русский выбирает помощь друга, звонит ему: “Вован, пришли пару пацанов, тут мужик миллион отдавать не хочет”. Янка расхохоталась пуще некуда. Я промолчал. Валентин мне не понравился с первого взгляда. Вроде бы рубаха-парень, но есть в нем что-то отталкивающее. Похож на человека сомнительной серьезности. Не понимаю, какие достоинства нашла в нем Янка, чтобы выходить за него замуж. После трагической гибели Игоря она мужиков в упор не видела, а тут вдруг… появился муж. Для меня это загадка без разгадки. Ну да Бог с ними. Как говорится, у них своя свадьба, у нас – своя.
Эти строки пишу задним числом, дома. Холодильник затарен продуктами, в кухне и на письменном столе чистота, ни пылинки. Софа позаботилась о моем возвращении, но душу мою по-прежнему гложет вопрос: зачем она отправила меня в турне с балдежной Янкой? Честно говоря, мне это путешествие было не очень-то и нужно. Показал Софе объявление в газете о продаже путевок на предстоящий круиз, мол, неплохо бы посмотреть северные города, где не бывал. Софочка мгновенно ухватилась: “Завтра куплю путевки тебе и Яне. Боюсь одного отправлять. Вдруг с тобой в пути что-то случится”. А что, спрашивается, со мной могло случиться? За борт с теплохода упаду или в заложники бандиты захватят? Во-первых, я не ребенок, во-вторых, кому нужен нищий поэт, из которого выжать деньги труднее, чем из козла – молоко. Нет, что-то здесь не так… Спроста такие штучки-дрючки не делаются. По логике напрашивается вывод, что Софа избавилась на месяц от Яны, чтобы беспрепятственно встречаться с ее мужем-анекдотчиком. Валентин, без сомнения, – половой гангстер и нахал. Только вряд ли романтичная Софочка клюнет на такого хохмача… Но почему Янка после месячной разлуки не поцеловала мужа? Наверное, тоже заприметила что-то недоброе. Вопросы, вопросы, вопросы… Мне бы сейчас писать стихи, а я сижу за письменным столом баран бараном. Нет, не из ревности напрягаю голову – из любопытства. Собственно, а ради чего раздуваю дым без огня? Какое мне дело, кто из них с кем забавляется? Моя песенка спета. Зачем изобретать самолет, когда аэропорт уже закрыт. Все! О путешествии ставлю точку. Надо заниматься серьезным делом, а не бредить пустяками. Дай им Бог счастья, а мне – творческого вдохновения».
Дальнейшие записи в дневнике носили хаотический характер. Касались они в основном творческих мук, дальнейших планов и рассуждений о жизни. Вместо конкретных дат Царьков использовал упрощенную «хронологию»: вчера, сегодня, завтра, на прошлой неделе, месяц назад, а чаще всего вообще не указывал, когда сделана запись.
Антон Бирюков, пропуская «творческие муки и замыслы», стал останавливать внимание лишь на тех записях, которые касались отношения Царькова с окружавшими его людьми. На третьей странице после «Путевых заметок» Царьков написал:
«Вчера приезжали афганские друзья Серега, Женька и Шурка. Выпили по три рюмки. Бог троицу любит! Помянули наших мальчиков, вернувшихся домой в цинковых гробах. Всплакнули. Шурка мастерски играет на гитаре. Сочинил несколько песен на мои стихи. Вчетвером спели их. Отъезжая, парни взяли на реализацию мои книги. Заплатили сразу по-королевски: три тысячи рэ. Я – богатый! Презренные бумажки пришлись как нельзя ко времени. Сегодня Софе исполняется 32 года. Купил огромный букет роз, дорогой торт и 32 свечки. Софочка опешила. Со слезами сказала: “Спасибо, милый”. И вспомнила слова из моей любимой песни: “Ведь были же мы счастливы когда-то, любили, ну а разве это мало?” Я хотел продолжить в рифму: “Пришел другой, и ты не виновата, что тосковать и ждать меня устала”. Глянул в ее грустные глаза и не стал намекать на Валентина. От предложенного бокала шампанского отказался. Поцеловал Софе ручку и уехал. Этот аэропорт для меня закрыт навсегда».
Перелистнув несколько страниц, Бирюков заинтересовался другой записью:
«Умер адвокат Арон Моментович. Энергичный был старик. Всю жизнь защищал в суде правых и виноватых. Многих спас от тюрьмы. Некоторые из его подзащитных теперь стали “богатенькими Буратино”. А их заступник ушел из жизни нищим. Любил щедро угощать друзей. Его фраза: “Друзья уходят – грязная посуда остается”. Имел зоркий глаз и острый язык. Назвал меня “Непризнанным гением, Теодором Драйзером”. Насмешка, но я не в обиде. Сравнение с американским классиком – не худшее из сравнений. Люблю драйзеровскую трилогию о финансисте, пришедшем к осознанию бесплодия стяжательства; в восторге от его романа “Гений” о мертвящей власти денег над искусством. Они подтверждают мое кредо: “Деньги – зло”.
На поминках Моментовича Андриян Петрович Пахомов сказал: “Арон был беден деньгами, но богат душой. Он жил иллюзиями, но не падал духом”. Жил иллюзиями… Разве не так живут все “дорогие россияне”? На какое чудо мы надеемся?.. Моментович писал роман о царской семье. Надеялся стать знаменитым. Не вышло. А он до конца жизни был в движении. Кому-то помогал, куда-то бежал. Казалось, останови старика, и он, как велосипед, упадет. Упал Арон от инфаркта. Вместе с ним канул в небытие весь его духовный мир. Что осталось на грешной земле от старика? Ничего! Буду писать новый цикл стихов под названием “Иллюзия жизни”…»
В одной из записей упоминался участковый Кухнин:
«Хотел прочитать Толику Кухнину новый стих, а он сразу назвал меня дураком. На следующий день извинился, мол, пошутил. Шутить можно, но не до такой же степени… И вообще отношения с Кухниным у меня не складываются. Изображает Толян ретивого блюстителя порядка. То ему не нравятся мои друзья, то начинает выяснять, почему у меня разладилась жизнь с Софой. Я сдуру ляпнул частушку про жену-изменщицу. После переживал весь день. Стараясь уменьшить душевную боль, рассказал о дурном поступке Пахомову. Андриян Петрович погрозил пальцем: “Гоша, не болтай об измене направо и налево. Иначе твоя жизнь станет хитом сарафанного радио и любимой темой злопыхателей”. Мудрый старик!..»
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?