Электронная библиотека » Михаил Крупин » » онлайн чтение - страница 1

Текст книги "Дуэль на троих"


  • Текст добавлен: 27 мая 2022, 23:09


Автор книги: Михаил Крупин


Жанр: Исторические приключения, Приключения


Возрастные ограничения: +12

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]

Шрифт:
- 100% +

Михаил Крупин
Дуэль на троих

© Крупин М. В., 2015

© ООО «Издательство «Вече», 2015

* * *

Предисловие

Эти записки – в виде нескольких пожелтевших толстых конвертов – однажды занес в мой кабинет незнакомый человек.

Конверты были тиснуты синеватыми орлами и снабжены поломанными сургучовыми печатями с орлами же. Человек был в шортах и в пилотке с циркулем и глазом на значке. А едва он болезненно повел головой, мотнулась седая косичка.

От конвертов веяло… как из сырой черной пропасти – отнюдь не музейной стариной, а какой-то живой жуткой далью.

От незнакомца пахло чебуреком и коньячным спиртом.

Конверты были безукоризненно шершавы, а их содержимое в руках похрустывало тонким и нездешним хрустом.

Человек с седой косичкой явно молодился, да и в общем-то, по сравнению с конвертами ему было немного лет. Те, словно пришельцы из глубин космоса, абсолютно независимо расстилались на моем ответственном столе.

Незнакомец заискивающе заглядывал мне в глаза и рассуждал о своей принадлежности к старому боярскому роду, которую намеревался доказать с помощью дневников предков, якобы хранящихся в конвертах.

Я сказал, что он явился не совсем по адресу, и поручил секретарше выдать господину в шортах адрес Дворянского собрания Российской Федерации. Но незнакомец, отрекомендовавшийся наконец Постояловым Артемом Романовичем, в собрании, оказывается, уже побывал. И поскольку там чего-то не срослось, Артем Романович очень просит меня ознакомиться с содержанием записок.

– Но почему именно я?..

– Вы все поймете, – как заведенный повторял Постоялов, подвигая ко мне по столу конверты. Признаться, я был заинтригован. Тем более что прием бандеролей двухвековой давности меня ни к чему не обязывал. Ничто не мешало мне забросить конверты подальше – в бездну очередного забвения, и предаться неотложным государственным делам. А «болярина Артема в Думу больше не пущать».

Все же что-то удержало меня от чиновничьего жеста, какое-то время спустя я заглянул в первый конверт и… не смог оторваться.

Прочтя все до единого серые листы, исписанные то французским текстом с множеством неведомых мне слов (хотя французский я знаю прилично), то русской кириллицей с ятями и твердыми знаками (здесь незнакомых слов тоже хватало), я действительно начал догадываться о цели визита господина Постоялова. И о том, почему именно у меня, члена комиссии по культуре и массовым коммуникациям, а не у современных «дворян», Артем Романович искал поддержки в своем непростом, как видно, деле.

Что это за дело, я, кажется, тоже начал понимать. Да, никаких новоявленных князей и баронов Постоялову не следовало посвящать в туман своей проблемы. Там его прямые конкуренты – как бы не освистали, не слопали…

Артем Романович должен был явиться через несколько дней. У меня почему-то не оказалось номера его телефона, и я даже с некоторым нетерпением, несвойственным мне и в более важных делах, ожидал его визита, чтобы получить подтверждение, либо опровержение, своих догадок…

Но Постоялов больше не пришел. Ни в один из приемных дней в течение целого месяца он не явился, а я непроизвольно поминал его каждый Божий день, так как записки его предков, Бекле-младшего и старшего, и Анюты Трубецкой, мешали выдвигать второй ящик стола, упираясь в первый.

Или эти дневники, действительно, задели меня за живое?..

Мне уже ни с того, ни с сего представлялось, что по всем законам жанра кто-то движется по следу Артема Романовича, что некий преступный злодей воспрепятствовал второй нашей встрече. Кто-то не хочет, чтобы герой сообщил мне чудесную тайну… Я уже перебрал все возможные варианты, протянул логические ниточки от седого господина в шортах во все стороны темной опасной земли – до Питера, затем до Парижа и дальше. Я виртуально втягивался в какую-то явно детективную историю…

В странном раздражении, я решил наконец сам поискать Постоялова и сделал запрос. Ответ пришел в тот же день, ближе к вечеру – с этим у нас оперативно.

Полученная справка сообщала, что Постоялов Артем Романович, 14 июля (то есть через два дня после нашей встречи), утонул в Гребном канале в процессе празднования сорокапятилетия друга детства, Егора Георгиевича Одоевского. Присутствовали Юрий Дмитриевич Яровой (44 года), Денис Васильевич Куракин (47 лет), Снежана Баринова (21 год) и Ольга Радзивилл (23 года). Действенной же помощи утопающему не оказали по той простой причине, что Радзивилл сама вовсю тонула, юбиляр и Баринова «оказывали ей помощь в состоянии тяжелого алкогольного опьянения», а Куракин и Яровой давно спали.

Признаться, строчки этой казенной «информашки», сообщающие о типично-российской трагедии, вызвали у меня улыбку. Разумеется, печальную.

Эх!.. А я-то едва не узрел сквозь «магический кристалл» поспеловских записок хитросплетения древней интриги, длящейся по сей день, в которой мне предстояло стать участником!..

Хотя, как знать…

У Артема Романовича родственников не оказалось. Я, по крайней мере, задействовав свои информационные каналы, никого не нашел. Постоялов, как князь Мышкин, был последним отпрыском некогда высокого рода. Однофамильцы не в счет. Возвращать «записки предков» было некому.

Его собутыльникам, проморгавшим жизнь друга, отдавать весьма ценные документы эпохи (а я привык называть документом любое писаное слово) не было никакого желания.

Те сведения, которыми я теперь располагал, и от которых, быть может (чем черт не шутит!), намечался след к одной оживших тайн нашей древней столицы, проверять и использовать лично у меня – увы! – просто не было времени…

И вдруг один мой товарищ, издатель, услыхав эту историю, предложил издать «дневники Постоялова». Разумеется, несколько подредактировав их, приведя к современной орфографии и переложив все французские фрагменты на русский язык. Мой друг предложил скомбинировать записи предков Артема Романовича и нескольких их современников так, чтобы сложить из них единую историю наполеоновских времен (приурочить, так сказать, под 200-летний юбилей 1812 года). А логические нестыковки и временные пробелы в записках «замостить» своими комментариями.

Эта затея мне как-то сразу пришлась по душе. Действительно, чем раньше все секреты и загадки (в том числе и ложные) выходят на свет и становятся всеобщим достоянием, тем лучше, тем спокойнее. Не говоря уже о чисто исторической ценности и нравственной поучительности самих записок. Хоть историческая достоверность их, по мнению другого моего товарища – историка, весьма сомнительна, а духовно-нравственная составляющая, по мнению моего духовника, еще как хромает и чуть ли не душевреднее «дневника Печорина», все же я решил издать «орлёные» конверты. Больше с ними делать нечего.

Как знать, может быть, Артем Романович именно этого от меня и ожидал?..


Из дневников Жана Бекле

Наконец-то я могу продолжить свои записи. Появилось вдруг немного времени и самая малость желания. Мы вошли в Москву…

Что же до жестокого сражения около деревни – Бородино, кажется – едва пробую вернуться туда воспоминанием и запечатлеть в словах, меня почти выворачивает. Нет, это просто невозможно! Даже Люка, который со своим штыком таскался за императором по всей Европе и даже по Африке, уверяет, что ничего подобного этой дичайшей мясорубке не припомнит!

Парижский издатель, конечно, отсыплет за описание «самой кровопролитной битвы Бонапарта» кругленькую сумму, но плевать на это. Может быть, потом, позже…

А какой-нибудь Люка или Перен, намекни им, что есть и такой способ заработка, вмиг возьмутся за перо. Забавно было бы прочесть их творения. Тогда мы и впрямь поменяемся местами…

Скажи мне кто три года назад, что завсегдатай богемных кафе, страстный поклонник Руссо и Вольтера, сам пробующий силы на литературном поприще, апологет всечеловеческой гармонии начнет бруском шкрябать по сабле, прицельно палить по «любимым собратьям» под другими флагами, лечить натертое брюхо и сбитые копыта коня и собачиться за долю пороха с пехотным интендантом, я бы долго хохотал, крутя так и сяк сей нелепый перформанс.

Но теперь… Воистину мой пример – лучшее подтверждение тому, что человек – несмотря на все свои сугубо индивидуальные максимы и философии – самое стадное животное. Я и помыслить не мог, как легко с меня слетит в войсках весь пацифизм, все свои и чужие «великие мысли», вся святая Сорбонна, и Монтескье, и Парни – все мое «мировое гражданство». Конечно, я еще помню и при случае готов повторить все те же книжные слова, но при этом я буду испытывать только одно чувство – удивление! Удивление тем фактом, что из всей этой высокой поэзии на разбитой военной дороге выветрился вдруг весь смысл. «Упованье», «упоенье», «инфернальные» или «божественные сны», «порывы разума», «восторги сердца», «священная свобода»!.. Да-да, слова опустели, я честно морщу лоб, честно ищу и честно не нахожу в этих словах ни малейшего смысла!

Я всерьез живу жизнью полка, в рамках этой жизни – жизнью роты, а в роте жизнью нескольких своих закадычных друзей, за которых готов порвать глотку и русским, и лукавым союзникам – полякам, и верным союзникам – испанцам и немцам, и неуправляемым итальяшкам, и даже французам из чужих полков. И так живет у нас каждый!..

По диспозиции наша рота должна была въехать в Кремль второй. Но первую роту у западных ворот обстреляли несколько кретинов (едва ли это были военные, армия Кутузова давно ушла). Первая рота отступила на несколько минут за дома и покуда разбиралась с теми психопатами, мы объехали Кремль вдоль речонки, служившей когда-то рвом, с юга и подорвали другие ворота.

Так что мы – Люка, Пьер, Франсуа Перен и ваш покорный слуга, а вернее наши анатолийские жеребцы, прошагали первыми по звонкой брусчатке «святая святых» русской столицы!

Когда на повороте взметнулась вверх белая колокольня в золоченом шлеме, у меня вдруг захватило дух, и что-то странное произошло с моей рукой. Истинный Бог, она вдруг потянулась креститься! И именно по-русски – справа налево. Конечно, я не перекрестился, да и не сделал бы этого в виду своих товарищей, будь позыв вдвое сильней, но запомнил это странное незавершенное движение…

В тишине, неестественной для центра широкого города, нарушаемой лишь цоканьем подков, всплыло вокруг нас четыре исполинских храма-византийца. Ветерок шевелил и носил по брусчатке обрывки каких-то воззваний…

Мои товарищи настороженно крутили головами, и переговаривались сперва вполголоса, но с каждым поворотом звонкого пути все громче, с нарочитой беспечностью, как под огнем…

– Какая тишина… – начал как всегда Пьер.

– Неужели все население покинуло город? – поддержал Люка. – А кто рассказывал о тысячах девиц на выданье? Они тоже ушли вместе с армией?

– Видимо, они и впрямь прекрасны, если русское войско увезло их с собой, как стратегический запас страны!.. – попробовал развеселиться Пьер, но взгляд его остался напряженным.

– О, русские мне ответят за это! – захохотал безмятежно в ответ Люка.

Воистину благодарный собеседник!..

* * *

Полуденное осеннее солнце почти не создавало теней. Это подчеркивало легкий ужас от безлюдья…

– Да, от этой тишины – мурашки по коже! – Поль, даже поддерживая светскую беседу, оставался весь в себе. – Даже под Бородино, в этом пекле из свинца и сабель, я чувствовал себя спокойней…

Мы уже безвыходно кружили по широкой площади.

– Займись делом, и мурашки пройдут, – подбодрил его Люка. – Ты нашел конюшни?

– Да – за теми зданиями есть конюшня. Но ее не хватит даже разместить коней эскорта императора. Что же говорить о батальоне охраны?

Я спешился, достал из портупеи и развернул свою карту. Пьер первым заметил это. Подъехал. За ним – и Люка.

– О, Жан, у тебя есть карта?

Не следовало этого делать даже при лучших товарищах, но – каюсь! – не смог утерпеть.

– Это старая карта. Теперь все не так. – Я озирался, стремясь совместить в уме картинку времен Герберштейна (о, эти наивные штришочки теней на флагах, башнях и домиках!) с тем, что сейчас видел вокруг[1]1
  Барон Сигизмунд фон Герберштейн (1486–1566) – австрийский дипломат, уроженец современной Словении (владел местными диалектами, что помогло ему в России), писатель и историк. Наибольшую известность как в России, так и за её пределами, приобрёл за свои обширные труды о географии, истории и внутреннем устройстве Московского Великого княжества и царства.


[Закрыть]
.

– Откуда она у тебя? – ожесточенно потер свой носище Люка.

– Это карта деда, – отозвался я тоном, призывающим умерить любопытство.

– Да, твои предки – из России! – хлопнул Люка себя по лбу, явно пропуская тон мимо ушей. – Я и забыл!

Этот верзила всегда умилял меня своей простотой. И я махнул перед его носом саблей в сторону северных ворот:

– Знаешь, как называется та башня?.. – Но, сличив реальность с геометрией Кремля на карте, быстро сменил направление своей «указки». – Нет, вот эта?

– Я видел похожую архитектуру в Италии, – абстрактно высказался Поль.

– Да-да – стиль, как во Флоренции! – вмешался Пьер. – Только здесь все выше и торжественнее.

– Это из-за тишины. Во Флоренции щебет чернявых красоток настраивал совсем на другой лад! – поддакнул Перен.

Эти французские философы когда-нибудь выведут меня из себя безмозглой трепотней!

– Заткнитесь, плебеи! Эта башня носит мое имя!

– Башня Бекле?! – вытаращился на меня Пьер.

– Бекле-Мишефф. Это имя моих славных предков, казненных русским царем.

Пьер, шут гороховый, тут же спрыгнув с коня, изобразил изысканный придворный поклон в мой адрес.

На площадь уже втянулась вся наша рота, наполнив пространство бряцаньем и гамом. Помалу, по одному отделению, в разных углах площади полк спешивался. Обследуя местность, гвардейцы бродили вдоль зданий с мистической восточной лепниной и дергали все двери подряд.

– Откуда же ты взялся на свет Божий, если предки были казнены? – искренне недоумевал Люка.

– Предков было много. И одна семья успела бежать за границу.

– Бекле Мишель?.. – Пьер с усилием пытался зафиксировать мое новое имя в сознании.

– Мишефф.

– Язык сломаешь! Варварское наречие. Твоим предкам не стоило дожидаться казней, чтобы понять, что это – страна варваров и отсюда надо делать ноги!

– Но-но!..

Люка первого утомила этнографическая тема, и он своим любимым гренадерским шагом отправился в прогал между славянскими церквями. По пути он вскидывал руку и барабанил ножнами по узким и высоким окнам (оговорюсь, высоким для любого из нас, кроме него).

* * *

Не найдя в занятой местности ни малейшей военной опасности, мы приступили к первичной «шинковке» – то есть разделению подножной территории на склады, квартиры и конюшни. Причем Люка попутно продолжал спорить с Пьером по поводу «варваров». Мне даже показалось, что он, нахваливая русских, хочет угодить мне.

– Ты не прав, Пьер, – бурчал Люка, сгибаясь в три погибели, чтобы заглянуть в какое-то окошко. – Эти варвары выбили у нас половину войска. Они сражались так, как в твоей цивилизованной Европе давно не умеют. Разве мы бы справились с ними под Бородино без полков немцев, поляков и испанцев?

– В общем-то, мы и не справились, – улыбнулся гений комментария Поль, проезжая мимо.

– Да?!.. Вспомни еще австрияков и итальяшек! – кричал в ответ из какого-то погреба Перен. – По-моему, они больше мешались под ногами. Если бы русские имели представление о том, какой разношерстный сброд мобилизован нашим императором, они атаковали бы, вместо того чтобы гибнуть под нашим обстрелом, и разогнали бы весь этот сброд первой же штыковой атакой!

* * *

Немного времени спустя Поль позвал Люка на подмогу – их денщики безуспешно пытались проникнуть внутрь церкви, – и наш бравый гренадер сам раскрыл, шкрябая по паперти, тяжеленные железные двери со сбитым замком.

– Эй, Жан, посмотри сколько места! И ты говоришь, негде держать лошадей императорской гвардии?

Мы вошли внутрь. В прохладном сумраке мои товарищи, притихнув, разглядывали древние фрески на стенах и круглых столбах, и огромные подсвечники с лесом огарков перед длинными иконами…

– Подожди, – вдруг сказал Поль. – По-моему, это их храм. Да, Бекле?

Интересно, что же вместо храма ожидал увидеть этот болван под куполом с крестом? Но я снова сдержал раздражение. Пожал плечами:

– Похоже…

Люка же не скрывал возмущения.

– Послушайте, здесь, куда не плюнь, попадешь в храм! Разве наши кони виноваты, что этот город приспособлен для мечтаний о небе больше, чем для жизни на земле?

В унисон ему, с улицы раздался еще более капризный рык нашего полковника. Люка, словно услыхав родного брата, бросился из собора на солнышко:

– Мой командир, мы всё нашли! Всё хозяйство может входить в те ворота!

– Уверен? – В светящемся проеме дверей показался плотный, прямой, лишенный шеи силуэт полковника де Кальде.

Пьер тут же поддержал выслуживающегося друга:

– Конечно! Здесь будут ясли, а в эти столбы вобьем штыри для поводьев. Смотрите, сколько места. Не вижу причин, почему не завести сюда наших коней?..

Волоча свой рюкзак, я злобно оттолкнул Пьера с дороги. Через несколько секунд он меня нагнал и хлопнул (сильнее положенного у друзей) по плечу.

– Неужто ты боишься, что Бог твоих предков рассердится?

Я сбросил с плеча его руку.

На площади уже было полно гомонящих солдат…

Пьер не отставал:

– Что же он не рассердился до сих пор?

Какой-то капитан изрек, проходя мимо:

– Я бы сказал, под Смоленском и особенно при Бородине он был весьма гневен!

В нашем полку это в порядке вещей – встрять в разговор и смотаться, не дожидаясь ответа.

– Вот и дадим ему шанс подобреть, – подошел бдительный Люка.

Он обнял нас – Пьера левой лапой, меня – правой. В этих дружеских клещах глупо было развивать ссору.

Пьер засмеялся с явным облегчением:

– Ага! И проверим, на что он способен. Если этот храм действительно святой, у наших коней здесь должны вырасти крылья, чтобы долететь до Петербурга и Сибири!

– Чур, мой отряд – в Петербург! – расхохотался Люка.

Я тоже усмехнулся. Откуда эта деревенщина знает, что Петербург больше пахнет Европой?

В воротах храма зацокали, закрутили головами наши расседланные кони. Они радовались долгожданному отдыху и прохладе…

И тут взвился дикий женский вопль. Кричала женщина, причем на чистейшем, практически литературном французском, словно в кафе на Монмартре, без малой примеси провинциального акцента.

Мы, как стая борзых, развернулись и сделали стойку в направлении этого вопля.

Площадь перебегала совсем юная монашка – в черной рясе до пяток и черном куколе с прорезом для ее разгневанного личика от подбородка до бровей. В дверях храма она ухватилась за поводья коней и буквально повисла на них.

При этом продолжала вопить:

– Что вы творите?! Немедленно выводите отсюда коней!

Она резко развернула от входа сразу двух жеребцов. Наши солдаты, кто бранясь, кто хохоча, вырывали у нее поводья и, как мне показалось, с немалыми усилиями, потащили от коней прочь. Но монашка вырвалась.

Я пробрался поближе.

Раскрасневшаяся от праведной ярости, девушка казалась совсем юной, чуть ли не ребенком.

– Вы посмотрите, здесь святые лики! – кричала она, апеллируя к фрескам. – Это священное прошлое России! Это сама история!..

– Да вы посмотрите, какие кони! – возразил я ей с самым серьезным видом. – Арабский аргамак! Венгерский подгусарник… Это настоящее и будущее Франции!

Мои товарищи, особенно Люка и Перен, так и покатились со смеху. Поль и Пьер деликатно прикрывали ухмыляющиеся рты ладонями.

Монашка развернулась ко мне всем корпусом.

– Послушайте, вы… Вы – мерзавец! Вы – шут гороховый!..

– А вы – серьезная! – пылко обличил я ее в ответ.

Солдаты ржали уже вовсю.

– Да вы, вы все… – Монашка беспомощно заозиралась.

Я тоже оглянулся на товарищей и развел руками:

– Вот, а я ведь вам говорил, что сюда нельзя!

Монашка вдруг, воспользовавшись нашим расслаблением, снова ухватились за поводья и вытянула двух «анатолийцев» на площадь.

– Уводите их, немедленно уводите!

Тут на площадь как раз въехал еще один небольшой конный отряд. Мундиры – того же покроя и цвета, как наши, а вот нашивки… Если не знать их, так и не бросятся в глаза. Но мы все их знали.

Впереди отряда – не к ночи будь помянут! – скакал сам месье Пикар. Вечно он является не вовремя, и не там, где надо. Видно уж, не вовремя родился!

Пикар мгновенно оценил ситуацию.

– Взять ее! – последовал хлесткий как выстрел приказ. Чего же еще можно было от него ожидать? – Судя по безумным глазам, она из тех сумасшедших, что обстреляли авангард перед Кремлем.

Несколько его подчиненных тут же соскочили с седел и бросились к нашей новой знакомой. А я почему-то (вечно лезу не в свое дело!) встал на их пути и обратился к Пикару снизу вверх как можно невинней и проще:

– Да нет, господин полковник. Она просто не любит коней. У нее на них нервический насморк начинается. – Для убедительности я даже чихнул. – Говорит, коров, гусей – пожалуйста, а лошадей – боже упаси!..

Однако Пикар только нахмурился.

– Не суйтесь не в свое дело!

Он спрыгнул, вернее, скатился как бурдюк, с коня и присел пару раз, разминая ноги.

– Найдите подходящие квартиры и расселите людей. – Эту фразу Пикар бросил, уже отвернувшись и уходя по мостовой в сторону утреннего русского солнышка.

Тогда я обогнал полковника и начал распинаться перед гадом на другой манер:

– Господин Пикар, у вас есть переводчик, а у нас нету. Здесь никто не говорит по-французски. Здесь вообще никто никак не говорит. Потому что нет никого. А девица может нам все рассказать и показать.

– Я слышал вашу перепалку. – Пикар устало приостановился. – У нее для вас есть только одно слово – «вон!» Сами во всем разберетесь!

Он зашагал дальше. И мордовороты из его ведомства уже поволокли куда-то по площади страстную девчонку в монашеском куколе.

Мной, как уже не раз в этом походе, овладела беспомощность. Я вдруг вспомнил, как в Смоленске умирал Фуке…

И, оставаясь на месте, я сказал Пикару вслед (именно не прокричал, а сказал, но так, что все услышали):

– Хотите хоть пару раз выстрелить на этой войне? – Я кивнул на удаляющуюся монашку. – Во время боя, понятно, вам это никак не удается, поскольку противник всегда слишком далеко и не смеет к вам приблизиться…

Развернувшись на каблуках, Пикар ухватился за рукоять шпаги. Я с любезной готовностью сделал шаг к нему. Но старый лис с усилием сдержался, скрипнув зубами и судорожно стиснув пальцами эфес.

– Я бы вызвал вас на дуэль, – изрек он, глядя мне в глаза и, видимо, мысленно раскладывая меня на своем изуверском станке, – если бы не военное время. Некстати!

– Зато вы можете арестовать меня и пристрелить в камере без всяких дуэльных сложностей, – не моргнув, подарил я ему здравую мысль.

Я почти видел, как кровь ударила в его пустую голову, и Пикар ринулся на меня, даже не обнажив шпаги. Своих передвижений я не помню. Помню только, что нас растаскивали с двух сторон. Холуи Пикара – с одной стороны, мои ребята – с другой. Видимо, это было не очень-то просто, так как могучий Люка, в конце концов, встал между нами, расставив руки.

И едва первый порыв стычки иссяк, Люка взял под руку полковника и легким движением (так, что это выглядело ничуть не насилием, а даже галантностью) переместил его в сторону и что-то нежно зашептал на ушко.

С омерзением представляю себе, что бы это могло быть: «Умоляю, простите его, месье Пикар. Он глаз положил на монашку, вот и кипятится. Хи-хи!..»…

Так или иначе, этот гад вдруг как-то весь обмяк. Затем послышалось его демонстративно раскатистое «ха-ха-ха!». Наконец родился его любимый небрежный жест…

– Русские девушки не слишком вас жалуют вниманием. То-то вы сражаетесь даже из-за монашки. Так бы сразу и сказали! – Пикар фамильярно хлопнул тыльной стороной ладони по груди Люка. – Отдаю ее вам! – Он сделал грациозный пасс обеими руками. – Попробуйте выиграть хотя бы эту битву, – при этом пикаровские мордовороты разом отцепились от монашки, и она чуть не брякнулась на мостовую, – или отступите на прежние позиции, как при Бородине?

Я открыл рот для достойного ответа, но Поль и Франсуа одновременно дернули меня за оба рукава.

Так что Пикар уже беспрепятственно уселся в седло и, приняв надменную осанку, скрылся за углом собора…

Мои друзья тут же мгновенно, но учтиво выпроводили юную скандалистку в монашеском куколе с площади от греха подальше. Видимо, сообразив, что дело для нее могло закончиться весьма плачевно, девица больше не шумела. Только издали дважды оглянулась на меня.

А я с силой развернул к себе Люка.

– Что ты наплел этой скотине Пикару?

– Надо же было как-то смягчить обстановку… – отвел он глаза.

– Я не нуждаюсь в защитниках! Становись тогда к барьеру вместо мерзавца!

– И это благодарность?!

– Что ты ему сказал?

– Сказал, что ты влюбился, вот и кипятишься…

– Дурак! Он ничего бы мне не сделал. Император ценит моего отца. Помнит, что он был дружен с Вольтером.

Теперь Люка сам пихнул меня в плечо.

– Так что ж ты с ним развел эти турусы? Пошел бы сразу к императору и сказал, что Пикар хватает девушек просто так!

Невинно вскинув брови, я смерил друга взглядом.

– Я не стукач в отличие от некоторых. – И, оставив озадаченного Люка переваривать этот ответ, побежал устраиваться на постой.

Эти тулузские тугодумы, вроде Люка, часто достигают двух целей сразу. Он спасал меня, а спас и эту патриотку.

И почему ее лицо и голосок мне кажутся такими знакомыми?..


Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Сентябрь 1812 года

…Догадалась! Буду снова писать, прилежно вести этот «дамский» журнал, иначе я сойду с ума!

Я не прикасалась к этим презренно-надушенным страничкам, прервала все записи с тех пор, как пришло сообщение о гибели Алеши под Смоленском. Потом, когда дала обет послушницы, эти записи, показалось, остались далеко – в погибшем для меня навеки низком светском мире…

Но ведь писаное слово, как говаривала матушка-игуменья, может быть не только развлечением, а исповедью души. Или я ищу в этой мысли оправдание для себя, чтобы развлечься?.. Не знаю, но если не уйду, не отвлекусь от ужасов, охвативших все любимые места (если еще не всю Россию!) – как бы ум мой вдруг не помешался.

Если раньше каялась в гордыне, в своем черном раздражении на вялость наших генералов, отдавших жестоким захватчикам столько земли и даже оставивших саму Москву, то теперь… Когда на улицах увидела, кроме французских, столько других европейских знамен – немецких, испанских, венгерских, италийских, польских, – услышала столько наречий (а я-то и не подозревала о столь изобильном составе нашествия), впервые меня поразил ледяной ужас – ужас ночного кошмара. Это как если бы Земля вдруг натолкнулась на Луну. Ведь это может быть и впрямь концом. Наша обширная, но малонаселенная страна может и не выстоять против орды древних западных племен, собравшихся вдруг воедино…

А эти лошади в Успенском и Архангельском соборах?! Варварство времен Аттилы!.. Бессмысленные галльские петухи!

И страшнее всего их, почти детский, смех…

* * *

Сегодня перед Чудовым монастырем рядком лежали четверо убитых мужчин в городских сюртуках и кафтанах.

Тут же выставлен был стол, за которым сидел офицер-дознаватель. А с ним – переводчик и писарь. Рядом стояли, опираясь на ружья, или сидели на травке человек двадцать французских солдат. Новая московская власть!..

Мы, нынешние русские обитатели Кремля (точнее, все, кто здесь остался после великого отъезда) были выстроены в линию по правую руку от стола. В основном, монахи и монахини.

Писарь вписывал в свою тетрадь имя, должность или звание каждого поочередно. Дознаватель в это время приглядывался к человеку и задавал свои внезапные и каверзные вопросы, которые в переводе на русский теряли изрядную долю своей каверзности и внезапности.

Примерно это выглядело так:

«Говорите ваше имя…»

«Софья Алексеевна Толстая. Монахиня Новоспасского монастыря…»

«Вы знаете этих людей? Есть среди них ваши родственники или знакомые?»

«Нет. Никого не знаю…»

Помалу дознаватель начинает закипать:

«В двух шагах от ваших окон эти мерзавцы обстреляли авангард нашей гвардии, а вы их даже не знаете?! И никто не знает?!..»

Обведя наш строй ясным взглядом, в котором впрямь искрились проницательность и сама мудрость, как у лучшего актера в роли Цезаря, дознаватель выходит из-за стола. И вдруг начинает бесноваться, как оскорбленный в лучших чувствах король Лир.

«Ведь это не солдаты! – Он даже сбивает ногой колпак с головы у одного из убитых. – Ваша армия оставила Москву! Это же ваши местные!.. Следующий!..»

Когда двое солдат подводят бородатого монаха из Чудова, француз снова заинтересованно садится.

«Имя?..»

«Прохор Петров сын Игнатьев».

«Вы знаете этих людей?»

Монах с тяжелым чувством смотрит на трупы четырех мещан. Отвечает неторопливо и задумчиво.

«Как не знать. Этот вот – Ондрейка Смирнов, с Никольской, в лавку к нам иконы с Палеха возил. Очень аккуратный и точный человек. Почему так мало ваших уложил – не понимаю…»

Дознаватель аж привстает и впивается в монаха хищным взглядом.

«Ты был с ним?»

Но Прохор только вздохает:

«Не ходил. Я же монах. Права нет у меня губить даже вас, быков бешеных. Нельзя, к сожалению…»

Дознаватель буквально взвивается с места.

«Взять подлеца! В подвал! Поговорим там с ним по-нашему! Еще не то расскажет!»

Монаха подхватывают под руки и уводят. Уже на ходу он сокрушается:

«Эх, сказал бы я вам! Да нельзя, к сожалению!..»

Несколько сестер моей обители вступаются за Прохора, кричат на французов. Дознавателю это быстро надоедает, он рявкает короткую команду, и солдаты вскидывают на нас ружья. Сестрицы пугливо примолкают.

«Следующий!..»

Подходит моя очередь. Я знала одного из убитых и уже приготовила ответ не менее достойный и гордый, чем ответ инока Прохора. Сердце в предчувствии опасности (как знать, может, и смерти) бьется сильно и часто.

«Имя?»

«Анна… – мой голос от волнения предательски дрожит и прерывается. – Анна Яковлева дочь Коврова». – И сама тут же перевожу слово «дочь» на французский, чтобы не слышать ломаного перевода.

Дознаватель вскидывает на меня удивленный взгляд. Вдруг глаза его еще более расширяются, губы тянутся в радостной улыбке.

«А-а!.. Да это же невеста нашего Бекле! – Он даже смеется. – Отпустите. – И делает великодушный жест рукой. – Пусть гуляют, пока молодые! Следующий!..»

Меня вывели из строя. Моё место заняла сестра, и вновь послышался вмиг ставший жестким голос дознавателя.

Я была совершенно обескуражена… По какой-то инерции самосохранения отходила я все дальше от своей шеренги, и от французского чиновного стола, как вдруг перехватила изумленно-вопросительный единый и горький взгляд сестер, оставшихся на линии. Сказать «укор» и «осуждение», – значит не сказать ничего об этом взгляде.


Из дневников Жана Бекле

…Мы славно отдыхаем на Москве. Только маниакально-чистоплотные питомцы Парижа (вроде меня) в первую очередь привели себя в порядок (я имею в виду мытье, бритье и амуницию), большинство же в том же зачумленном виде, как вошли с предместья, ринулись искать столичную добычу, едва командиры ослабили постромки своего внимания. Впрочем, многие, так и не выйдя из строя, отправились за трофеями под руководством самих командиров. За примером далеко ходить не надо, Поль Кампана по всем залам и закромам таскал свое отделение за собой, как гужевую силу, а Люка предпочитал управляться сам.


Страницы книги >> 1 2 3 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


Популярные книги за неделю


Рекомендации