Читать книгу "Железный лев. Том 4. Путь силы"

Михаил Ланцов
Железный лев. Том 4. Путь силы

Пролог

1851, январь, 3. Казань

– Пожар! Пожар! – закричал кто-то на улице, отчего Лев и проснулся.

Рядом сопела супруга, снова беременная. С этим он не медлил – процесс-то приятный и жена красивая. Так что, стараясь её не разбудить, он осторожно встал, чтобы оглядеться, и сразу приметил какие-то отблески в окне со стороны университета.

Решительным шагом подошёл к окну и, накинув подхваченный по пути тёплый халат, вышел на балкон. Поёжился. Чай, не май-месяц. Зато отсюда стало хорошо видно – какой-то из корпусов университета занимался огнём. А внизу прямо по снегу в ту сторону бежал братец Митя. В своём халате и тёплых домашних тапочках.

– Вот безумец! – ахнул Лев.

Вернулся в комнату, прикрыв за собой дверь.

– Что случилось? – сонно потянувшись, спросила Наталья, которая всё же проснулась.

– Университет горит, – сухо ответил муж, быстро одеваясь.

– ЧТО?! Но как?!

– Самому интересно. Кажется, медицинская лаборатория. Митя как спал, так и рванул туда, чуть ли не в исподнем.

– Боже…

Минуты через две, застёгивая последние пуговицы, Лев Николаевич спустился в холл, где собирались уже многие обитатели особняка. Накинул шубу с шапкой. И во главе этого импровизированного отряда направился следом за братом – к пожару.

Где-то вдали зазвенел колокол.

Это на главной каланче, заприметив огонь, поднимали дежурную команду. После того страшного пожара, когда чуть весь город не выгорел, в этот вопрос вложились.

Хорошо так.

Душевно.

Башню кирпичную построили высокую, с постоянным остеклённым постом наблюдения. И с колоколом особой тональности – весьма мерзкой. Не перепутаешь. А у основания башни возвели пожарную часть с круглосуточным дежурством.

Все «кареты пожарные» представляли собой простые фургоны с бочками и помпами. Плюс четыре места для пассажиров. Инструменты всякие вроде багров, ломов и топоров. Сборные лестницы. А у самих бойцов – каски защитные и одежда подходящая.

Вот.

Таких расчётов утвердились держать дюжину, меняя на них людей по графику «сутки через трое». Совокупно с прочими – полторы сотни сотрудников! Но для растущего города, который уже перевалил за семьдесят тысяч[1]1
  В оригинальной истории в 1840 году население Казани было 41 тысяча, в 1863 году – 63 тысячи. В этой истории город развивался куда бодрее.


[Закрыть], это не выглядело перебором. Граф даже настаивал на том, чтобы увеличить штат, но губернатор пока держался, не видя смысла в том, чтобы тратиться ещё.

Так или иначе, когда Лев Николаевич со своими людьми подошёл к горящему зданию медицинского факультета, туда уже стали подъезжать пожарные экипажи.

Огонь же занимался всё сильнее.

– Не спасти, – покачав головой, произнёс командир смены.

– На другие корпуса огонь не перекинется?

– Нет. Не думаю. Жар небольшой, а они каменные. Снег лежит. Вон видите, тает на крышах, отчего всё сыростью покрыто. Начнёт подсыхать – мы из бочек подмочим.

– А сюда лить не будете?

– Нет. Не совладать уже. Оно внутри горит. Воды нам не хватит. Только дыма наведём…

И в этот момент из дверей медицинского факультета выбежал Дмитрий Николаевич Толстой. Младший брат. Митя. Тот самый, который связал свою жизнь с медициной, а точнее, с фармакологией. И уже имел на своём счету аспирин. Не просто открытый, но и освоенный в небольшом производстве, весьма, надо сказать, доходном. Ибо продавали его пока ещё очень дорого, поставляя только для богатых и влиятельных людей как России, так и Европы.

Выскочил, значит, Митя.

И в снег рыбкой. Благо, что сугроб шагах в тридцати стоял большой.

Люди за ним.

Ну и за ноги вытащили обратно.

А он стоит в обгорелой, ещё тлеющей одежде, чуть обожжённый да чумазый, и улыбается.

– Вы здоровы? – поинтересовался медик, который уже сюда прибыл.

Тот молча кивнул.

– А говорить можете?

– Могу, – ответил Митя удивительно счастливым голосом.

– Доктор, мне его состояние совсем не нравится, – хмуро произнёс Лев Николаевич. – Он головой где ударился? Или надышался дыма какого? От него такой эффект случается вообще?

– От обычного – нет. Но это же медицинский факультет. Могли запасы каких-нибудь препаратов загореться.

– Да чего вы?! – вскинулся Митя. – Я спас! Понимаете?! СПАС!

– Что вы спасли? – осторожно спросил медик.

– Больше шести лет работ! Вот! – произнёс братец и погладил толстостенный, герметично закрытый контейнер из стекла с какой-то странной белёсой бурдой внутри.

– А что это?

– Номер три, – ответил Митя, глядя на Льва, отчего тот пару раз глазами хлопнул и расплылся в такой же идиотской улыбке.

Ещё в 1843 году Лев Николаевич поставил своему брату интересные и интригующие задачи, связанные с получением аспирина, пенициллина и стрептомицина.

Первый ему надлежало выделить из коры ивы, второй – из плесени дыни, а третий – с каких-то организмов, образующихся в почве вокруг продуктов гниения. Как помнил Лев, так и рассказал.

С аспирином Митя справился легко. Благо, что ему очень помог Зинин – как с выделением, так и с последующим промышленным синтезом. А вот дальше начались сложности.

Плесеней-то разных много.

Дмитрий Николаевич Толстой организовал большую лабораторию на семнадцать сотрудников, в которой начал ставить массовые опыты на потоке. Благо, что братец не поскупился и закупил или изготовил всё потребное. В сущности, сейчас на этом медицинском факультете была самая продвинутая и передовая лаборатория в мире. Причём с хорошим таким отрывом. Особенно после того, как Лев Николаевич сумел сманить Карла Цейсса. Ведь тот только в 1847 году наладил производство простеньких микроскопов и поначалу мыкался. А тут такое предложение…

И опять же Зинин принял самое деятельное участие в организации и оснащении этой лаборатории. А также в постановке массовых параллельных опытов. Нужно было добиться надёжного поражения болезнетворных микроорганизмов выбранной культурой. И дальше уже крутиться от выведенных колоний.

Не штаммов. Колоний. Что грубее, но не в той они были ситуации. И некоторые лишние риски погоды не делали.

Каков был шанс успеха?

Пятьдесят на пятьдесят, то есть полная неопределённость. Так-то да, если всё подходящее оборудование имеется и отлажена работа со штаммами, на тот или иной препарат ушло бы два-три года, вряд ли больше. Ведь было ясно, куда рыть. Но дело затянулось.

Опыты шли за опытами.

Год за годом.

А устойчивого результата получить не выходило.

И вот наконец он есть.

Номер три – стрептомицин. Хотя Лев рассчитывал на то, что его опередит пенициллин. Но нет. Оставалось теперь придумать, как эту колонию размножать, стараясь избегать мутаций и изменений.

– Это заразно? – осторожно поинтересовался медик.

– Он смог! Понимаете?! СМОГ!

– Что смог?

– Да неважно! – радостно улыбаясь от уха до уха и обнимая такого же улыбающегося брата, произнёс Лев Николаевич.

Исследования-то были секретными.

Шутка ли? Действенное средство от неизлечимого туберкулёза. За него можно из влиятельных персон ТАКОЕ вытянуть – ух! Во всяком случае, поначалу. Пока не получится промышленно его производить. В лаборатории ведь не разбежишься. Сколько там? Килограмм в месяц? Десять?..

Так, улыбаясь и нервно хихикая, братья и отправились в особняк.

Все присутствующие проводили их странными и несколько напряжёнными взглядами. И старший смены пожарных выдал общую мысль:

– Ничего не понимаю!

Впрочем, почти сразу появились губернатор с Лобачевским, прикатившие вместе из кремля, отчего всем стало резко не до задумчивости…

Часть 1. Пинг-понг и немного масла

Порой приходится поступаться гордостью и делать то, что необходимо.

Энакин Скайуокер

Глава 1

1851, февраль, 2. Санкт-Петербург

За окном шёл снег.

Густо.

Прямо молочной стеной валил.

А здесь, в жарко натопленном помещении, летали и ползали мухи, нашедшие себе оазисы тепла. Много мух. И вот одна из них осторожно ползла по мундиру военного министра.

Лев же, словно заворожённый, смотрел на неё.

Вот Чернышёв неловко дёрнул головой, и насекомое подлетело, но лишь для того, чтобы почти сразу сесть обратно. Прямо на его залысину.

Осторожный взмах руки.

И новый пируэт, который закончился уже на кончике уха.

Муху тянуло к Чернышёву.

Отчаянно тянуло, словно там мёдом было намазано или чем-то другим. Сам же граф боролся с желанием шлёпнуть князя по голове рукой или скрученной пачкой бумаг, чтобы уже облегчить его страдания. А местами, когда он открывал рот, и стулом. Ну, для пущего эффекта…

– …таким образом, – продолжал докладывать Дмитрий Алексеевич Милютин, – мы завершили сокращение армии и перевод её на новые штаты. А общая численность сухопутных войск уменьшилась до шестисот девяти тысяч человек, включая нестроевых.

– Тревожно… – нервно произнёс Николай Павлович.

– Государь, новое штатное расписание позволяет управлять куда лучше пехотой. За каждым взводом[2]2
  Взводов в практике Русской императорской армии в 1851 году не было, это нововведение.


[Закрыть] закреплён младший обер-офицер, а при нём опытный старший унтер.

– В больших битвах это едва ли поможет.

– По опыту войны на Кавказе это чрезвычайно полезная вещь. Не всегда сражение идёт по плану. Очень важны командиры таких меньших подразделений. Заодно офицер лично отвечает за подготовку вверенных ему людей и их материальное обеспечение. Что идёт на пользу благополучию солдат, а значит, и их исправному поведению в бою…

Толстой слышал эти препирательства уже не первый раз. В исполнении разных людей. Так что позволил себе чуть откинуться на спинку кресла. Закрыть бы глаза и вздремнуть, но не получилось бы – Николай I сажал всех людей, заходящих к нему в кабинет, так, чтобы их хорошо видеть. Каждого. Из-за чего они располагались по периметру гостевой зоны кабинета лицом к лицу.

А император контролировал, так как они получались что на ладони. Он вообще любил контролировать… всё.

Новые штаты утрясали таким образом, чтобы количество корпусов и дивизий не поменялось, да и численность полков уменьшалась не сильно. Ради сохранения воинских традиций.

Заодно ввели в пехоте взводы и отделения, а у егерей ещё и звенья, закрепив унтеров и младших обер-офицеров за вполне конкретными людьми[3]3
  В это время командир роты имел в подчинении несколько обер-офицеров, которые не командовали какими-то подразделениями, а выполняли его поручения. Старая, сложившаяся ещё в раннее Новое время практика. С унтер-офицерами тоже была определённая путаница, хотя и меньшая. Что было связано с фактическим отсутствием устойчивого разделения роты на малые подразделения. Да, имелись плутонги, но они были не административными подразделениями, а элементами построения в бою: первая и вторая шеренга линии, которая образовывалась ситуативно.


[Закрыть]. Что Николай I принял спорно, но принял. Ему нравилось всё структурировать и упорядочивать, и это предложение выглядело «в тему». Однако опыт предыдущих кампаний не позволял однозначно оценить ценность такого деления для генеральных сражений. Вот Милютин и налегал на хозяйственно-административный аспект.

Что ещё?

Перешли на троичный принцип организации. Так, в составе роты числилось три взвода, в батальоне – три роты, а в полку – три батальона. Просто чтобы их облегчить численно.

Выше уже всё, конечно, уплывало.

Два полка собирались в бригаду, пара которых составляла дивизию.

Кроме того, был внедрён конструкт усиления: как штатного, так и временного. Так, в состав каждой пехотной бригады вводился кавалерийский дивизион для разведки и охранения. А на уровне дивизии – артиллерийский полк, ещё один кавалерийский дивизион и сапёрная часть. Оно и раньше встречалось, но не было оформлено как принцип и употреблялось по случаю и с иной моделью подчинения.

В общем и в целом именно организационно новые штаты выглядели куда более современно и прогрессивно. Местами опережали даже наработки Первой мировой войны и стали во многом эхом многочисленных и переписок Льва Николаевича и Милютина, в том числе выраженные в паре десятков командно-штабных игр, проведённых частью по переписке…

– А вы что думаете, Александр Иванович? – поинтересовался император у военного министра князя Чернышёва, который пока ещё занимал этот пост. Формально и номинально, так как уже всем заправлял Милютин, но всё же. И весь доклад своего зама комментировал едкими замечаниями. Местами по делу, но в целом просто бурчал. Бессистемно. Вот Николай Павлович и предложил ему высказаться.

– Я в этих перестановках ничего не понимаю, – пожал тот плечами. – Кавалерии изменения коснулись мало. А по пехоте и полевой артиллерии мне добавить или возразить нечего.

Причём он произнёс это всё таким тоном, что Николай Павлович аж скривился. Друг-то друг, но его отношение к вопросу очков ему не добавляло. Он, очевидно, не проходил испытание неудачей. Пока он был на коне, пока в зените славы – сверкал. Как замаячила отставка – скурвился и повёл себя отвратительно, раскрываясь с совсем незнакомой и непривычной стороны.

Пил.

Много пил. Совсем забросил дела. И это уже даже на лице отражалось. Отчего вид он приобретал всё более жалкий.

Император же давал ему шансы раз за разом проявить себя, надеясь найти зацепку и оставить его на посту. Но тот сам себя топил. Вдумчиво и методично. Другой захочет – так не сможет.

– У меня вопрос, – произнёс граф Строганов, тесть Толстого, который руководил парками резервной артиллерии, – по новым штатам в каждой пехотной дивизии подразумевается артполк о шестнадцати орудиях. Их откуда будут брать?

– Изымать из штатов артиллерийских дивизий, – чеканно ответил Милютин. – Мы их пока перекроим в тяжёлые полевые полки, просто оставив в них уже имеющиеся батарейные орудия.

– Слава богу, – вполне искренне перекрестился Строганов. – А то я подумал, что из запасов. Если что, сразу говорю – на хранении в основном устаревшие системы, и они едва ли пригодны для вооружения действующей армии.

– Странное решение это разделение, – покачал головой Чернышёв. – Это ведь затруднит управление артиллерией.

– Наоборот, облегчит, – возразил Милютин. – По факту лёгкая артиллерия и так почти всё время придана полкам и дивизиям. Было бы разумно их командованию её и подчинить. Пока на дивизионном уровне.

– Пехотным генералам дать пушки? – усмехнулся Чернышёв.

– Дать артиллеристов с пушками.

– В большом сражении пушки всё равно нужно концентрировать в кулак. Какой толк от этих удобств? – усмехнулся Чернышёв.

– Батарейные пушки, Александр Иванович. Батарейные. Толку от лёгкой артиллерии в такой концентрации никакого. Они должны сопровождать дивизии огнём и колёсами. Опыт французской войны показал чрезвычайную пользу конной артиллерии. Лёгкая артиллерия в боевых порядках пехоты критическим образом повышает её устойчивость и силу.

Военный министр замолчал.

Заметил наконец выражение лица императора и замолчал, хотя явно собирался дальше поспорить. А Николай Павлович, чуть побуравив его взглядом, сменил тему:

– Лев Николаевич, а как у нас обстоят дела с заказанными моим братом[4]4
  Михаил Павлович в оригинальной истории умер 28 августа 1849 года. В этом варианте истории Николай I отправил брата на корабле инспектировать владения в Америке. Тот отдохнул вынужденным бездельем. Как итог – немало поправил здоровье и на начало 1851 год был всё ещё жив.


[Закрыть] четырёхдюймовыми пушками?

– Я изготовил их в трёх вариантах. Первый – с бронзовым стволом. Простой в изготовлении, но живучесть низкая и другой тип снарядов. Второй – кованный из железа ствол, ну… из мягкой стали. Третий – из ковкого чугуна. Но с ним возникли большие проблемы.

– Вы же освоили литьё пушек из него, – удивился Михаил Павлович.

– Восьмидюймовых. А тут из-за меньшей массы начались сложности. Сейчас мы отрабатываем два новых способа литья: ротационный и с жидким сжатием. Но это перспектива нескольких лет. Время нужно для опытов.

– Война на носу, – хмуро произнёс император. – Если прямо сейчас делать, что бы вы предложили сами?

– Кованую, – почти без промедления ответил Лев. – По двум причинам. Она даёт в разы бо́льшую живучесть и дешевле бронзовой. Ну и её можно будет запускать в производстве в параллель с изготовлением морских. Ну почти в параллель.

– Поддерживаю. Мне это нравится, – подался вперёд Лазарев.

– Как быстро и как много вы сможете производить этих новых пушек? – спросил император, чуть покосившись на адмирала с едва заметной усмешкой. Доброй.

– Государь, я не могу пока сказать. Нужно цех ставить и пробовать. Летом, если всё нормально, отвечу.

– До конца этого года на два-три корпуса пушек дадите? – осторожно спросил Милютин.

– Там по шестнадцать на корпус?

– Да.

– Попробую. Ничего не обещаю, но попробую. Там ведь ещё выпуск снарядов нужно ладить. Сколько из расчёта на ствол? Пять сотен для начала?

– И мы их примем без испытаний? – вновь влез Чернышёв.

– Да, – холодно и жёстко произнёс Николай Павлович, посмотрев в упор на своего друга.

Бывшего друга.

В принципе, военный министр был прав. Испытания нужно провести. Однако он спросил это настолько неудачно, что этот день был последним для него в должности. Это стало просто последней каплей, соломинкой, которая переломила хребет верблюду.

– Государь, – чтобы сменить тему и разрядить напряжённость, вкрадчивым тоном подал голос Строганов, – Лев Николаевич в частных беседах предлагал кое-какие небольшие улучшения к новым штатам. В развитие их.

– Да? – нехотя произнёс Николай Павлович, с трудом отрывая уничтожающий взгляд от Чернышёва и переводя на графа. – Говорите открыто. Что это за улучшения?

– К-хм… – чуть запнулся Толстой, впервые столкнувшись с этой стороной Николая. Заодно поняв, почему там, в 1825 году, он всё ж таки сумел удержать власть. И почему его правнук и тёзка не годился ему даже в подмётки в этом плане. – Перевооружение на нарезное стрелковое оружие неизбежно. Я слышал, что французы и англичане им уже озаботились в полный рост. Я предлагаю нам тем же заняться, но войска им насыщать не по чуть-чуть размазывая, а сразу по полкам целиком. И вместе с тем проводить небольшие трансформации. А именно два батальона переводить на штаты егерских, третий же – в гренадеры, оснащая штурмовой кирасой и гранатами.

– Кирасой? – удивился император.

– Опыты в Казанском университете показали, что из тигельной стали с особыми добавками можно получить нагрудник массой шесть-семь фунтов[5]5
  6–7 фунтов – это 2,7–3,2 кг.


[Закрыть], способный держать даже пулю штуцера.

– А цена?

– От пяти до десяти рублей. Но если ввести такую кирасу, хотя бы нагрудник, и металлическую каску, то мы сможем сильно снизить потери от стрелкового огня, шрапнели и картечи на излёте. Ну и белого оружия.

Чернышёв нервно усмехнулся, впрочем, промолчал. Граф же продолжил:

– Сначала один батальон гренадеров к двум егерским. Потом, по мере производства нагрудников, два к одному.

– Нас же засмеют! – не выдержал князь.

– Вот как победят, так и пусть смеются! – излишне резко ответил Толстой. – Это статистика. Кираса защищает примерно половину силуэта пехотинца. Что позволит вдвое сократить эффективность вражеского стрелкового огня. Как итог – выходя в поле один к одному, мы будем иметь существенно меньшие огневые потери. А значит, боевую устойчивость и результативность своего стрелкового воздействия.

– Хочу заметить, Государь, – встрял Милютин, – это предложение графа позволит не переучивать войска. Мы можем сохранить построения в линии, выводя егерский батальон рассыпным строем перед гренадерами, подготавливая их наступление или обеспечивая поддержку.

– Да? – как-то с сомнением переспросил император.

– Да. Вполне.

– Государь, – произнёс Толстой. – Я могу прислать сотню нагрудников и касок. Их можно будет надеть на чучела и обстрелять из штуцеров да ружей шагов со ста. А потом сравнить с сопоставимым поражением по щитам с силуэтами.

– Хорошо, так и поступим, – кивнул Николай Павлович. – Что-то ещё?

– Нужна морская пехота. Очень нужна, – продолжил Лев. – Специально обученная к десантированию с кораблей. Если потребуется – вплавь. Война планируется с сильным акцентом на акваторию Чёрного моря, поэтому специально подготовленные силы для быстрых десантных операций дадут нам фундаментальное преимущество. В идеале ещё и специальные десантные корабли завести, позволяющие перевозить солдат и быстро их выгружать, в том числе на необорудованный берег. И канонерские лодки для огневой поддержки таких операций.

– Петровские традиции! – оживился Лазарев.

– Вы тоже думаете, что это нужно делать? – обратился император к адмиралу.

– Безусловно! – решительно ответил он.

– Простой пример, – тут же поспешил пояснить Лев Николаевич. – Вот у нас есть береговая батарея. Обычно подходили корабли и подавляли её огнём. Но если у неё нет сильного прикрытия сухопутного, то можно в нескольких милях высадить десант такой морской пехоты. И она, совершив быстрый марш-бросок, атакует батарею с тыла.

– Это может заставить противника раздёргивать свои силы на защиту береговых батарей, – поддержал идею Милютин.

И завертелось.

Потом коснулись егерей и гренадеров – их тактики и снаряжения.

В результате на графа Толстого упало несколько десятков задач. Самых разнообразных. Император с удовольствием погрузился в мелочи, стараясь не смотреть на явно раздражающего его Чернышёва. А тот совсем страх потерял и на совещании догадался достать фляжку и приложиться. Что все заметили. Вообще все. Включая Николая Павловича.

А вот Льву Николаевичу стало грустно.

И жалко.

Раздражение ушло. Вместо него пришла жалость. Особенно после этого неуместного глотка из фляжки…

Глава 2

1851, февраль, 12. Санкт-Петербург

Дверь широко распахнулась, пропуская внутрь помещения банка Льва Николаевича.

С заснеженной улицы, с мороза.

Однако выглядел он безупречно в сшитом с иголочки морском мундире. Хотя драгунский на нём, конечно, сидел не в пример лучше. Как ему казалось.

Впрочем, эффекта он не произвёл.

Многие рядовые сотрудники лишь мазнули по нему взглядами. Невысокий чин сказывался. Да ещё и принадлежность к вечно нищему ведомству. Никому из них не хотелось связываться с посетителем. А вот старший клерк, начальствующий над сменой, выглянул со своего места и аж подскочил, когда увидел посетителя.

И, подорвавшись, бросился к нему.

– Добрый день, Лев Николаевич, – максимально услужливо произнёс клерк. – По какому вопросу вы заглянули к нам?

– Мне нужен Александр Людвигович.

– Сей момент, следуйте за мной. Уверен, что он вас примет без промедлений.

И увёл, открывая перед гостем дверь с каким-то особым подобострастием. А минут через пять вернулся. Один.

– Неужто принял? – ахнул кто-то из клерков.

– Принял. Отчего же не принять?

– А он кто?

– Эх, голова садовая, – хмыкнул старший клерк смены. – Это был граф Лев Николаевич Толстой. Известный заводчик. По слухам, он входит в узкий круг самых богатых людей России. А ещё десять лет тому назад был нищим наследником отцовских долгов. Удивительный человек! В кулаке держит выпуск стали, рельсов, селитры, паровых машин, стекла оконного, кондомов и иного. Единственный в нашей державе частный производитель оружия – пушки для казны делает, штуцера, многозарядные пистолеты. Таких людей знать надо! В лицо!

– А мундир? – растерянно спросил какой-то клерк.

– А что мундир?

– Морской же.

– И что с того? Государь его личным приказом поставил на флот, явно неспроста же…

Тем временем граф уже принимал из рук весьма эффектной служанки чашечку чая в кабинете Штиглица.

– Молока? – приятным голосом спросила она.

– Нет, спасибо.

– Глафира, девочка моя, – выразительно произнёс Александр Людвигович. – Лев Николаевич совершенно не ценит островные традиции и чай с молоком называет помоями.

– Прошу простить меня, – покладисто и поспешно ответила эта особа и очень выразительно посмотрела на графа.

Но тот лишь благодушно кивнул.

После чего она вышла.

– Красивая. Супруга не ревнует?

– Помилуйте! Она же горничная!

– Простите мне мою бестактность, но у вас с супругой нет детей. А ваши отношения с Государем достаточно хороши для того, чтобы вы смогли усыновить бастардов. И насколько я знаю женщин…

– Каролина не ревнует. Она же и сама не захотела больше пробовать. Так что её и такой исход вполне устроит. Впрочем, я предпочитаю всё же в такие игры не играть.

– Славно, – кивнул граф, немного нахмурившись. – Тогда, если вы изволите, я предлагаю перейти к делу.

– Да, конечно.

– Вы, я надеюсь, уже слышали о проекте преобразования вашего банка?

– Разумеется. Его Императорское Величество желает усилить контроль за финансами.

– Но этот обновлённый банк вряд ли будет иметь хоть какое-то к делам коммерческим. Зная Николая Павловича.

– Вынужден с вами согласиться, – охотно кивнул Штиглиц. – И что вы предлагаете?

– Создать новый коммерческий банк. В первую очередь для облегчения промышленных и торговых расчётов. И охватить его кассами как можно больше городов России. Не сразу. Постепенно. С тем, чтобы обеспечить удобство и безопасность проведения финансовых операций. Можно использовать разные виды чеков и платёжные поручения. Например, выпускать именные дорожные чеки с отпечатком пальца и росписью, которые обналичить может либо тот, на кого они выпущены, либо его наследник.

– Масштабно, – улыбнулся Штиглиц.

– Поначалу я бы не стал всё делать с помпой и размахом. Учредить банк. Открыть филиалы в столице, Москве и Казани. Потом начать расширяться, вводя в строй дополнительные филиалы и кассы. Особенно кассы, которые можно будет ставить даже в самых крошечных городах.

– Хм. Всё равно нам понадобится начальный капитал. И немаленький. Вы описали не такое уж и скромное начало, три филиала – это уже серьёзно.

– А сколько?

– Хотя бы миллионов десять для начала.

– Это не так много, – улыбнулся граф.

– У вас есть десять миллионов рублей свободными деньгами?

– Нет. Но я знаю, где и как их взять. Именно поэтому я пришёл к вам.

– Николай Павлович не согласится. В канун войны… Нет… Сейчас каждая копейка на счету.

– Да я тратить деньги вашего банка и не хотел. Отнюдь нет. Я и сам всю пикантность момента понимаю. Но у меня есть идея, как с помощью вашего банка их привлечь…

И тут в дверь осторожно постучали.

– Кто там?

– Александр Людвигович, там явился посланник Великобритании и принять просят.

– Как неудобно… – замялся Штиглиц, оказавшись в ситуации Буриданова осла.

– Он просит его принять вместе со Львом Николаевичем, – спешно поправился слуга.

– Даже так? – удивился банкир, как, впрочем, и граф, у которого Штиглиц поинтересовался: – Вы не против? Признаться, меня такой поворот событий чрезвычайно заинтриговал.

– Почему нет? – пожал плечами граф. – Только если вы не против, я взведу револьвер. От греха подальше. И положу его на колено.

– Лев Николаевич, – с улыбкой произнёс Штиглиц. – Полагаю, что посол желает именно с вами пообщаться, но без дискредитации и на нейтральной территории.

Граф промолчал.

И просто пересел так, чтобы находиться лицом к двери и всем остальным, незаметным движением отщёлкнув стопорный ремешок револьвера и взведя его курок.

Характерный щелчок хозяин кабинета услышал, но возражать не стал. Лишь усмехнулся.

Гости вошли.

Да-да, гости, так как новый посол Джон Вудгауз прибыл в сопровождении таинственной личности.

– Вы представите нам своего спутника, сэр? – с порога произнёс граф.

– Мой секретарь Андреас.

– Он не похож на секретаря, – холодно возразил Толстой.

– Лев Николаевич, если позволите, я хотел бы с вами переговорить.

– Здесь? Вы могли бы навестить меня в доходном доме, в котором я остановился. Я ради безопасности арендую всё здание целиком, и пространства для переговоров там в достатке.

– Я не хотел предавать нашу встречу огласке.

– Что же, я вас внимательно слушаю.

– Для начала я хотел вам передать письмо от лорда Палмерстона, – произнёс он, достав его из внутреннего кармана и протянув.

– Положите на стол, – кивнул граф.

– Вы не желаете его взять?

– Я не уверен в том, что оно не отравлено, поэтому голыми руками брать его не желаю. Вы могли принять антидот, а для меня такое прикосновение может стать фатальным.

– Лев Николаевич! – с явной обидой в голосе сказал посол, а Штиглиц добавил:

– Никто бы не посмел травить вас в моём заведении.

– Никогда не говори «никогда», – пожал плечами граф. – В наши дни англичане уже натворили столько зла, что я не удивлюсь ровным счётом ничему.

– Не все англичане дурны, – возразил Штиглиц.

– Может быть, может быть. Однако Россия и всё русское для Великобритании – экзистенциальный враг, поэтому я ожидаю от любого англичанина зло просто потому, что он англичанин.

– Почему? – осторожно поинтересовался посол.

– Почему «что»?

– Почему Россия и Великобритания – экзистенциональные враги?

– Потому что само существование России и особенно её развитие считается опасным для выживания вашей страны. Вы сами такие условия игры задали.

– Я о таком не слышал, – осторожно возразил Вудгауз.

– Простите, но я вам не поверю. Вряд ли посол вашей страны в России не был проинструктирован о том, чтобы максимально сдерживать развитие и поддерживать наиболее деструктивные силы внутри нашей страны. Одиозных и провокативных деятелей искусства. Вороватых или ретроградных чиновников. Протестное население и так далее. И не делайте такое невинное лицо. Эти письменные инструкции давно уже есть в Третьем отделении, и в изрядном количестве экземпляров.

– В Комитете государственной безопасности, – автоматически поправил графа посол. – Император подписал приказ о преобразовании сегодня утром.

– Ну наконец-то! Давно пора.

– Вижу, вас это не удивило, – едва заметно усмехнулся посол.

– А должно? – повёл бровью граф.

– К-хм. Лев Николаевич, в этом письме, – произнёс посол, – лорд Палмерстон приносит вам свои извинения за инцидент в Астрахани. И заверяет в том, что он не имеет к этому никакого отношения. Он уверяет: это исключительно инициатива султана, который пытался дискредитировать Шамиля серией нападений.

– Это мне известно. Непонятно только – почему они полезли в Астрахань, а не на Кавказе стали резвиться.

– Их бы люди Шамиля быстро перехватили.

– Разумно.

– Вы так спокойно принимаете извинения от министра иностранных дел Великобритании, – осторожно, но с лёгкой искоркой лукавства в глазах произнёс «секретарь».

– А вас что-то смущает? – невозмутимо кивнул граф.

– Вы бывали в Лондоне?

– Хотите посоветовать мне лучшую гостиницу? – постарался уйти Лев Николаевич от ответа.

– А в Риме?

– А вам не кажется, что для секретаря вы задаёте слишком много вопросов?

– Ох, прошу простить меня, – покладисто отступил тот. – Просто ходит столько слухов…

– Так чего их провоцировать? Может, они просто походят и уйдут?

– Может быть, может быть… – покивал «секретарь».

– Вы католик? – подавшись вперёд, спросил Лев Николаевич.

– Это имеет значение?

– Никакого. Так и передайте в курию.

«Секретарь» усмехнулся и кивнул. После чего спросил:

– Так это правда?

– Что? Впрочем, это неважно. Пустая игра слов.

– А что важно?

– Александр Людвигович, мне, пожалуй, пора, – произнёс Лев Николаевич, вставая. – Думаю, что мы с вами продолжим нашу беседу позже. Если вы, конечно, заинтересованы. И я очень надеюсь, без подобных нежелательных эксцессов.

С чем и вышел. Не прощаясь.

– Зря я согласился вам помочь, – буркнул Штиглиц, глядя на посла с раздражением.

– Мы должны были попробовать.

– Вы, но не я. Зачем мне весь этот цирк?

– Александр Людвигович, вы же понимаете, что ваше содействие будет высоко оценено.

– Мой отец, сэр, сделал всё своё состояние здесь. В России. И вкладывал свои деньги в её ценные бумаги. Я поступаю так же. Оценка моих действий там, – мотнул он неопределённо головой, – меня мало волнует. А вот то, что вы меня подставили, – факт.

– Не думаю, что наша встреча повлечёт за собой какие-то негативные последствия.