Текст книги "Записки на кардиограммах (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zapiski-na-kardiogrammah-47354.jpg)
Автор книги: Михаил Сидоров
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Часть седьмая
Смерть в присутствии
Что же мне всё это напоминает?
Где я всё это видел?
Смерть в присутствии – вот!
Скажем, помирает кто-то в районе – долго, мучительно, – и звонит родня ежедневно: а ну как приедет Иисус: встань, скажет, возьми постель и ходи? И вот уж диспетчер тебе лишь фамилию, поскольку адрес ты и так помнишь; и по смене передают: нынче законстатируете, и в конце концов приезжаешь на агональное. Делаешь рожу поучастливей, колешь чего-нибудь для видимости а пациент отваливает челюсть – и понеслась душа в рай!
Вот и со «Скорой» так же.
На подвздохах она.
Но вокруг ходят профессора и, надеясь на гонорар, обнадёживают, обнадёживают, обнадё…
«– Они все фантазёры, наши шефы. Они могут себе это позволить – у них нет конкретной работы».
Броневой-Мюллер
«Дай дураку стеклянный х…й – он и х…й разобьёт, и руки порежет».
Народ-победитель
Начальники тешатся.
У них игра.
«Оптимизация» называется.
Типа «Монопольки», только онлайн.
Сидят, отжигают – задорно, с азартом, глаза горят…
Загляденье!
![](i_002.png)
Реформаторы не спецы – в нюансах не шарят.
Ибо экономисты.
А им – выгода.
Табаш.
Рентабельно-нерентабельно.
![](i_002.png)
Металлические присоски для кардиографа.
Резина, конечно, поэластичней и присасывается не в пример… ну да хрен с ней!
Зато экономно.
![](i_002.png)
Неотложные «Волги».
Носилки под потолок, больной носом в крышу… а как капать?
А как хотите!
Допетрили.
Руку с капельницей в окно и: н-но, залётные, фортиссимо мамма миа!
А чтоб не мёрзло – поверх рукав от тулупа.
С номером.
Чтоб по смене передавать.
![](i_002.png)
Расфасовать адреналин на дозы и закатать по шприц-тюбикам.
Х…й там!
Реанимация.
Цейтнот.
Золотые секунды.
Чпокаешь ампулами, набираешь; чпокаешь, набираешь…
![](i_002.png)
Не липкий пластырь – слыхали?
Не капающая система[12]12
Система (жарг.) – капельница.
[Закрыть]?
Протекающие флаконы?
А как называется, знаете?
Т-е-н-д-е-р.
![](i_002.png)
Тендерные комиссии.
Наши пишут: кардиограф такой-то, параметры – те-то.
А всё, кроме «кардиограф», вычёркивают: жрите, мол, что дают!
Серьёзно, они сами обмолвились.
![](i_002.png)
Но – как соревнуются:
– Мы Центр открыли…
– А мы поликлиник штук пиисят…
– А мы – вот!
– А у нас круче!
Ещё бы персонала туда.
Помимо директоров да заведующих.
![](i_002.png)
Допуск к наркотикам.
Когда-то – кабинет в отделе на Чехова.
И делали за неделю.
Теперь – Пентагон посреди Москвы, а допуск через полгода.
Не раньше.
![](i_002.png)
Отработанные шприцы велено привозить обратно.
Чтоб нарки, найдя их в помойке, не ровен час не воспользовались.
Гениально!
Теперь, бля, у них точно руки опустятся.
![](i_002.png)
А участковый на адресе ставит диагноз без ЭКГ, который «Скорая» – с кардиографом! – отменить не имеет права.
![](i_002.png)
Дежурство на мероприятии.
Пасха, гуляния, лыжный забег – стоишь и пасёшь: ну а мало ли?
Только что в кинотеатры не посыла… упс!
Тихо!
Наверх ни слова.
С них станется.
![](i_002.png)
Один звонок – один выезд.
Политика руководства.
Само при этом жалуется на непрофильные вызова.
С экрана.
Так что тянет сказать по-арабски:
– Биляди![13]13
Биляди (араб.) – Родина.
[Закрыть]
![](i_002.png)
Сдавать кровь за идею.
Сверху решили: сытые, холёные, летающие лечиться в Германию.
Где с кровью орднунг – знают, буржуи, как донора покупать!
![](i_002.png)
«Всяк гондон мнит себя дирижаблем».
Меткое наблюдение
Пришли с проверкой.
Такие, что прямо – ух!
Стоять-бояться, короче.
Берут журнал:
– Вы что, сутки работаете?
Взаимный ахуй.
Прострация.
Как у землян с гуманоидами.
![](i_002.png)
«От тильки нэ пи…дитэ!»
Фольклор небратьев
Сменили министра.
– Хвала аллаху! – возликовали. – В кои веки спеца назна…
А та всем:
– Ни мне, ни моим коллегам ни разу не предлагали денег!
Жаль она медицинского «у-у-у» не слышала.
Всероссийского.
![](i_002.png)
Диалог с руководством?
Ай, бросьте!
Человек в галстуке – враг!
Как бы убедительно ни кивал.
Какой бы харизмою ни сочился.
![](i_002.png)
Начальство, похоже, всё ещё в социализме живёт.
Со «Скорой» как от холеры, а оно знай «да хоть все увольтесь!» поёт.
А я придумал рецепт.
В духе времени.
В словосочетании «скорая медицинская» изъять первое слово.
Ну клёво же, да?
Одним махом кучу проблем… а главное – не придраться!
Раньше фельдшерá в паре работали.
Теперь – шиш!
Все машины должны быть закрыты, иначе что ж?
Реанимация.
Цейтнот.
А рук – две.
Сидишь, тупо качаешь, готовишь очко:
– Где венозный доступ? Где инфузия?? Не интубировали почему???
![](i_002.png)
«…качество оказания медицинской услуги «реанимация».
Бл…дь, кто-нибудь, ущипните меня!
![](i_002.png)
Пригородные удивили.
Они, карту вызова написав, ещё и в компьютер её вбивают, собственноручно.
А что, удобно: сгорел комп – осталась карта, прое…ут карту – смотреть комп.
Ещё б камнетёсов им подогнать, чтоб уж совсем на века.
![](i_002.png)
Коллега-фельдшер.
Пришла из пригорода, рассказала:
– Сижу на инфаркте, одна, тут звонок: так, ноги в руки и на трассу – ДТП массовое.
– Так у меня ж инфаркт!
– После вернёшься, мне послать некого…
![](i_002.png)
А ещё к нам из Новгорода ездят.
На маршрутках.
В три подъём, в четыре посадка, в пути досыпают, к восьми в Питере.
Десять смен в месяц.
По-любому, говорят, больше выходит.
![](i_002.png)
Не, на периферии, по ходу, ваще чума!
Их в детский стационар могут вызвать – взрослым помощь оказывать.
![](i_002.png)
Отправили на учёбу.
Берёшь расписание: кровоизлияния в мозг, спинальная травма, судороги у детей…
И ни словечка о «расстроилась – уколите фенозепам», «чешется дерматит» и «шишка на пальце – недели три как».
Верите?
Ни словечка!
А меж тем приказ тот же: ПРИНИМАТЬ ВСЁ!
![](i_002.png)
План по больным.
Бля буду!
План по больным – вот не сойти с места!
Восемьдесят вызовов.
В сутки.
На шесть бригад.
Чаще – на пять.
Случается, на четыре.
Бывает – спаси, Христос! – и на три.
Как хо-ти-те!
И ниипёт!
![](i_002.png)
Реанимация.
Получилась успешной, расписана от и до – чин чинарём, без помарок… ой, бля-а-а!!!
Подписаться забыл.
Всё, пи…дец, не оплатят.
Страховая компания не пропустит.
Хорошо, если не оштрафует.
![](i_002.png)
– Паспорт-полис, пожалуйста.
– А у меня нету.
Значит, неоплаченный вызов и минус в получку.
– Ой, я не помню, где он…
– На той квартире оставил…
– Ты лечи давай, а не бумажки требуй…
Всю смену проездить можно.
За так.
![](i_002.png)
– Не, в больницу я не поеду…
Чуть ли не па-де-де сплясали – не едет, сука!
И названивает: мне опять плохо!
А уж нам-то как – за повтор нынче тоже не платят.
![](i_002.png)
«– Кто он, этот патэрпевший? Куда он пошёл? Я его, говорит, первий раз вижу!»
Вышел за хлебом в трениках, завалился: ни документов, ни полиса – знай, хрипит в коме…
Спасти?
Не вопрос!
Даром?
Ничего не попишешь.
Помрёт?
Вые…ут.
В рот и в нос.
За-бес-плат-но.
![](i_002.png)
План по больным.
Я серьёзно!
Невыполнение – штраф, потому и гребём всё подряд.
Но и выполнение – штраф.
От страховщиков: берёте непрофильные вызовá!
Так что вот.
Сцилла с Харибдой.
Одиссей тут не то, что курит – ваще сосёт!
![](i_002.png)
Интересно, а смерти в план входят?
Так, чтоб:
– Доктор, но ведь он ещё жив!
– Извиняй, братуха, он в плане!
![](i_002.png)
Задача для поступающих
В России 13 800 бригад «Скорой помощи». Себестоимость одного вызова составляет 3000 рублей. Каков годичный убыток бюджета Российской Федерации, связанный с выездами на непрофильные вызова, при условии, что процентное соотношение их достигает 60 %, а среднее число обслуженных вызовов равняется 15 на одну бригаду за одни сутки?
![](i_002.png)
Панариций из поликлиники в стационар.
На «Скорой», естественно.
Поначалу – VIP, а теперь вот и простым смертным…
И возражать не моги – высекут.
![](i_002.png)
А пациент всё раскрепощённей.
– Чё, бл…дь, ваще о…уели? Сколько вас ждать можно?
И про оптимизацию не начнёшь – не поверят.
![](i_002.png)
Эх, знать бы, кто у истоков…
Гений демотивации!
Словом, война.
В натуре.
Медик – нелюдь, уже все знают.
Нелюдь – к стенке!
Тем, кто ещё цел, – лечить, не вякать, ждать очереди.
А патроны им командиры наши толкают.
С уговором: в них не стрелять!
– Внимание! Приготовились!! ИСПРАЖНЕНЬЕ НАЧИ-И… НАЙ!!!
Конфликтная ситуация.
Освещение в прессе.
![](i_002.png)
Камера!
Мотор!!!
Ведущий с ходу:
– СОРОК ПРОЦЕНТОВ вызвавших «Скорую» умирают, не дождавшись приезда…
Массовка – нам:
– А-ах, суки! Ну вы и суки!!!
Что и требовалось.
«– Нисево, насяльник, веселись! Веселись, насяльник!»
Кирпич-Сапрыкин
Комедианты с фиглярами.
Наденут синее, возьмут ящик и тешат народ за столиками.
Рвут, так сказать, пуп за рублишки.
И правду-матку о нас, правду-матку!
К одному такому уже съездили – тих был, смущён, винился…
![](i_002.png)
Телезвезда клеймит неотлогу.
В хвост и в гриву.
Главным делом за отношение к старикам.
– Вот к моей маме…
И у неё были: запущенная старушонка в заброшенной комнатёнке.
Хер с ним с ремонтом – уборочку генеральную можно сделать?
У мамы.
Раз в месяц хотя б.
![](i_002.png)
– Я после операции…
– У меня спина…
– А где санитары ваши?
– Чё, ваще, что-ли, е…анулись?
Это на просьбу лежачего отнести.
А увидят видео, где его волоком, и ярость благородная чисто волной вскипает!
![](i_002.png)
Сели в салон после смены – подскочить до метро, а в пути тормозят.
Гайцы с рожами виноватыми, и репортёров целый кагал – как же, такой свежак, «Скорая» развозкою занимается!
Вспышки, телекамеры, микрофоны…
Объективы, телекамеры, вспышки…
![](i_002.png)
А сейчас им наш имидж улучшать велено.
Своё же говнище позолотой покрыть.
Полагаю, управятся.
Право, не привыкать.
![](i_002.png)
Два сценария
I
Командированный журналист.
09:00 – Немного скован, осваивается.
09:30 – Попил чаю, освоился, спрашивает о зарплате.
10:30 – Съездил на вызов, вернулся. Совсем свой, спрашивает, что сюда привело и что держит.
12:00 – Сделал ещё два. До х…я свой, спрашивает про вредность, уверяет, что до утра с нами.
13:00 – Госпитализация. Охренев от приёмника, спрашивает, везде ли так?
13:30 – Срыв с обеда. Удивлён. Болтает, интервьюируя пациента – клише, пафос, бригаде неловко.
14:30 – Срыв с обеда. Обескуражен. Спрашивает, всегда ли так, пытаясь интервьюировать пациента, посылается оным на х…й. Задет, но, сломав себя, сдерживается.
15:30 – Срыв с обеда. Удручён. По окончании вызова, демонстрируя бывалость и на правах своего навязывает кафешки, где вкусно кормят.
16:00 – Обед. Абсолютное соло: где был, что видел, из каких переплётов выходил с честью. Отдельно – о тех, с кем знался. Многословен, бодрится, восхищён стойкостью персонала.
21:00 – Череда асоциалов, ханыжных интерьеров, тяжёлой органолептики, вздорных поводов, склочных родичей, прокуренных РУВД и забитых стационаров. Энтузиазм спал, уже не пылает, спрашивает о профильных вызовах. Ответ, что, может, ещё и будут, огорчает и не устраивает. Поражённый одержимостью сотрудников, пребывает в явном недоумении.
21:20 – Ужин. Слегка расслабились, наладились балагурить. Вклинивается и мешает, вываливая приколы про журналистов. Досады не замечает, вежливое молчание воспринимает как одобрение.
21:40 – Всем по вызову, плюс штук пять на задержку. Неожиданно собирается – писать статью. Блеет про свежее впечатление и что нужно ещё съездить в сервис, забрать ноутбук. Суетится, восхищается, благодарит, съё…ывает.
Статья выходит о жизнерадостных мудаках.
II
Проверка сверху.
Sine ira et studio.
Возбухнув, – где наши деньги? – пишем письмо.
Прикатывает комиссия.
Один день в бухгалтерии – там всё зае…ись, честно!
Потом неделю на станции: эпидрежим-сумочная-журналы-что-в-тумбочках?
Под конец соберут: уволить бы вас к х…ям, да заменить некем – живите, суки!
Старшему – по рогам, райздрав – молодца, остальным – премию.
И отбывают.
P.S. Можно повторить, если давненько не поощряли…
Нас порицают, взрывая блоги, и жгут глаголом, горячие как огонь, с гуманитарным, в массе, образованием, позволяющим иметь суждение о явном и скрытом.
И они правы.
Ей-богу!
Во всём.
Хорошо будет, если грядут к нам эти пламенные сердца, ибо только они – о, ветер сметающий гниль! – вернут человеческое в попранное наследие Гиппократа.
Приходите!
Санитарами.
А то ж ведь они у нас ещё на рубеже веков кончились.
Дело нехитрое: подай, подержи, принеси, сбегай… ну и носилки, само собой.
Деньги?
Кхм…
Кхм!
Я, право, не ожидал… нет-нет, ничего, конечно.
А как же!
Конечно!
Тысяч десять.
И премии рублей триста…
Так как, придёте?
Ну обещайте: придёте?
Дерзните, попробуйте.
А то ж к нам, сцуко, даже таджики не ломятся!
Выписной эпикриз
По собственному желанию
«– Что? Мне?? Уйти из авиации???»
Анекдот об аэродромном ассенизаторе.
«У нас нет ни имён и ни званий,
мы для многих – двуногий скот,
но тому, кто моряк по призванию,
Королевский не бросить флот».
Старая английская песня
Я отравлен.
Отравлен насмерть.
Этой заразой по имени «Скорая».
Она в крови, в биохимии, в обмене веществ… уволившись в мае, к августу уже всматриваешься в лобовые: кто едет: наши – не наши?
Они, собаки!
И сразу: надо бы выходить, нагулялся, пора и честь знать…
И выходишь – отгладив форму, чтоб через сутки превратишь её в прокуренный, залитый чужой органикой ком; готовый к «слышь, э!», «кароч, ребят» и «у наркологов, нах…й, дорого»; готовый ехать на «мужчина, девятнадцать, болит рука» и бегать, бросив больного, по этажам, ища соседей-носильщиков взамест сытых, инертных, тешащих свою значимость домочадцев. Выходишь, чтоб хотя бы раз в сутки кинуть коллеге дивную в своей патологии ЭКГ: зацени, мля! Чтоб с напускной зевотой на раз катетеризировать бедренную, пока бедняга-фельдшер, вспотев, порет остриём нитки вен. Чтоб увидеть веру в безумных глазах вытащенного из-под колёс когда, воркуя, стягиваешь его, расползающегося, тут же алеющими бинтами. Чтобы… о-па! Да, слушаю… Ёпт!.. Да пишу-пишу, говори… Принял… От сука, а?
Чё там?
Шестьдесят пять, мадам, плохо с сердцем.
Блин, обед ваще дадут или как?
Или как, или как. Едем!
Постскриптум
– Что-то вы больно молоды.
Настороженно, из-за цепочки дверной.
– Не, езжайте. Я позвоню, чтоб кого опытнее прислали…
Хроники неотложного
События – реальны, образы – собирательны, имена – вымышленны, и всякое совпадение – не более чем случайность, ответственности за которую, уж как водится, автор никоим образом не несёт.
«Рано или поздно, под старость или в расцвете лет, Несбывшееся зовёт нас, и мы оглядываемся, стараясь понять, откуда прилетел зов. Тогда, очнувшись среди своего мира, тягостно спохватываясь и дорожа каждым днём, всматриваемся мы в жизнь, всем существом стараясь разглядеть, не начинает ли сбываться Несбывшееся? Не ясен ли его образ? Не нужно ли теперь только протянуть руку, чтобы схватить и удержать его слабо мелькнувшие черты?
Между тем время проходит, и мы плывём мимо высоких и туманных берегов Несбывшегося, толкуя о делах дня».
Александр Грин
«Люди заблуждаются. Лучшую часть своей души они запахивают в землю на удобрения. Судьба, называемая обычно необходимостью, заставляет их всю жизнь копить сокровища, которые, как сказано в одной старой книге, моль и ржа истребляют, и воры, подкапываясь, крадут. Это – жизнь дураков, и они понимают это в конце пути».
Генри Торо
Лето
(Предисловие, которому на самом деле место совсем не здесь)
Ночь. Прохлада. Зарево и огни. Площадь, пылая иллюминацией, крутит водоворот, вытягивая из переулков потоки людей. Дымы. Барабаны. Запах мяса и запах специй. Рокот, звяканье, ноющие мотивы, шум толпы стереопанорамой. Фасады медины[14]14
Медина (арабск.) – старая часть города.
[Закрыть], угловатый минарет между звёзд.
Плоская крыша. Чай, сигареты и липкие, блестящие сладости. Ледяной сок. Апельсины. Дымок гашиша с соседней кровли и строчка из «Marrakesh Express» нараспев – израильтяне из Хайфы, совсем юные. Палят свечки, тянут по кругу экзотическую самокрутку.
Внизу – свет. Столы. Сияние. Лампы. Горы еды: кускус, танжин, харира… Дух приправ до самой до стратосферы. Кольца народа, перкуссия, восточные унисоны. Скулёж дудок. Хлопки в такт, дребезг жестянок. Скрип рассказчиков, хохот, аплодисменты.
И мы наверху. Выше всех. Место на крыше без душа и завтрака, двадцать дирхамов за всё про всё. Душистая «Касба» без фильтра, аромат местных травок из кружки, тонкая терпкость масла на смуглой коже. Искры смеха в глазах. Рюкзак подушкой, спальный мешок для двоих – недоступная для большинства дешевизна.
Полночь. Толпа густеет. Гул, блики, треск мотороллеров. Тягучие песни, гортанные выкрики, рулады от зазывал…
Марракеш. Джамаа-эль-Фна. Обжигающий август, звёзды, анриал происходящего.
Я – здесь!
Это – со мной!
Часть первая
Осень
Таких вечеров приходилось ждать недели по две, и когда они наконец приходили, погода не имела никакого значения.
Город тянул влагу из облаков. Сырые сумерки мигали желтизной светофоров, ложились на лицо холодными каплями, оживая поближе к центру ярким теплом витрин. Там, за стёклами, беззвучно перемещались элегантные женщины и блестели в благородном одиночестве дорогие аксессуары. Снаружи текли люди.
Невский утопал в транспорте. Поток набухал, наползая на переходы, неумолимый напор выдавливал в переулки глянцевые стада. Стелился выхлоп. Тупили трамваи. Хор гудков распадался раздражённой какофонией. Выворачивая колёса, вываливались маршрутки, разом усиливая неврастению вечернего трафика.
На перекрёстках горбились деформированные иномарки; хозяева, вышагивая лакированными туфлями, разговаривали по мобильным, держась за уши, словно страдающие отитом. Громоздкие, похожие на неторопливых медведей, дэпээсники тянули рулетки и, водя по отсыревшей бумаге непослушными авторучками, писали в блокнотах.
Тянуло в тепло. Под козырьками, теснясь, ждали троллейбусов. В полутьме вспыхивали огоньки, пахло мокрой плащёвкой и дешёвыми сигаретами. Постояв в ожидании, я поднимал воротник и выходил под сеющий, перемежаемый крупной капелью, дождь.
Лотки отблёскивали журналами. Под усеянным каплями полиэтиленом кипела жизнь: открывались клубы и представлялись книги; титулованные авторы вращались в высших кругах; высказывались знаменитости; задавая моду, щеголяли в неброских прикидах красавицы и красавцы. Рекламировались экзотические места и экстравагантные увлечения. Ювелирные изделия и утончённый парфюм. Изящные голени, высокие каблуки, ремешки на тонких лодыжках. Эксклюзивные татуировки. Интимные парикмахеры. Альтернативная музыка с авангардными постановками. Непременный экстрим: вертолёт над вершиной, новенькая доска на ногах, прыжок – и долгие зигзаги по нетронутым склонам камчатских вулканов; наимоднейший дайвинг – саван льда над угольной бездной полярного океана, коралловый сюр Сейшел, и побитые торпедами, продырявленные артиллерией, разнесённые в клочья ударами пикировщиков корабли Гуадалканала…
Я проходил остановку за остановкой, набухая от мороси. Подползал троллейбус и, ложась на бок, словно кормящая китёнка китиха, с усталым выдохом – пш-ш-ш – открывал двери. Горел противный пятиваттовый свет. Люди, отряхивая зонты, входили в сырость салона, двери закрывались, следовал рывок и надсадный, нарастающий вой набираемой скорости. Становилось жарко, стёкла потели. На фоне жёлтых витрин мелькали застывшие силуэты. Толчок торможения, скрежет дверей, уличный холод окатывает выступившую было испарину. Троллейбус переваливал через мосты; я выходил и, спотыкаясь о торчащие, как после землетрясения, куски асфальта, срезал проходными дворами старого фонда.
В глубине дворов пряталось заведение. Крохотная сцена, кирпич сводов, флаги Конфедерации. Автомобильные номера: Калифорния, Аризона, Техас. Пин-ап на стенах, настоящий джук-бокс в углу, пачка старых, на 45 оборотов, пластинок. Очкастые, долговязые, с закосом под Хэнка Марвина, музыканты и «Сорок миль плохой дороги» Дуэйна…
– У вас не занято?
Девчонки. Две. Лет семнадцать, не старше.
– Пожалуйста.
Уселись, щёлкнули зажигалками, приложились к бокалам. Со сцены сыпануло безостановочной дробью; они обернулись. Басовый рокот, мягкая акустическая гитара – «Пегги Сью», Бадди Холли. Высокий тенор, «икающее» пение. В мягкое «тыгы-дыгы-ды» барабанов врываются резкие, с отзвуком, гитарные рифы. Перекидывая по грифу сцепки аккордов, солист застенчиво улыбается и вскидывает брови. Один к одному. Наверное, видео смотрит, а потом перед зеркалом репетирует.
Я посматривал на соседок. Они не скучали. Блеск глаз, рука в руке, шёпот с покусыванием за ушко – без вариантов, не стоит и пробовать: допивай и иди за повтором.
Виски самый дешёвый, но от него теплело в горле и таяла поднявшаяся было досада. Лавируя, я пытался пробиться обратно; вокруг двигали носками и, растопырив локти, проводили перед глазами рогульками пальцев – «You Never Can’t Tell» из «Криминального чтива». Девчонки из-за моего стола встали и, оставив в пепельнице дымящие сигареты, втиснулись на площадку. Маленькие, ладненькие, призывные – на них смотрели не отрываясь, а им хоть бы что – так самозабвенно друг с дружкой отплясывали.
Хит кончился. Публика засвистела, захлопала, выражая своё одобрение высоким, разноголосым «у-у-у!». На сцене, посовещавшись, начали «Love Me Tender», и девушек разобрали в момент. Прижатые к танцорам, они медленно поворачивались по часовой стрелке, и какой-то залитый лаком мачо в остроносых, как у Хоттабыча, туфлях уже прихватывал одну из них за попку. Грациозно приседая, она всякий раз возвращала его руки обратно. Мачо заметно злился. Песня оказалась короткой, и девчонки, вырвавшись из объятий, вернулись обратно.
– Ф-фу-ты, блин, урод! Ты видела? Залит парфюмом. «Лакостой» несёт – задохнуться!
Они жадно приложились к бокалам. Закурили. Посмотрели друг на друга, засмеялись, на пару секунд сблизив головы, и, вспомнив обо мне, выжидательно обернулись. Я поднялся:
– Пожалуй, за стойкой мне будет удобней. Приятного вечера!
Очкарики рванули аккордами, зачастил палочками барабанщик: «Чаттануга»!
Высокая табуретка, ряды бутылок, сверкающие, перевёрнутые бокалы. Виски. До краёв, со льдом – всё как положено. И старый добрый Гленн Миллер. Убойный был бэнд, под него даже полярные конвои от торпедоносцев отстреливались: врубали на всю катушку во время атаки и фигачили из всех стволов по люфтваффе.
Курсовой семьдесят градусов правого борта. Цель воздушная. Выбор цели самостоятельный. Огонь по готовности. Маркони, «In The Mood» на трансляцию!
Семидесятая параллель, «волчьи стаи», спаренные «эрликоны». Английские эсминцы в ломкой чёрно-белой окраске, громоздкие транспорты с одноразовыми «Харрикейнами» на катапультах, «Лунная серенада» над свинцовой водой…
Я потихоньку косел. За дверью, сквозь тёплую нью-мексиканскую ночь, уже стелилось асфальтовое шоссе, а на обочине, закрывая звёзды, чернели причудливые столбы кактусов. Вспыхивали сигареты. Девчонки щебетали про Элвиса, и в полутьме их лица казались тонкими и точёными. Из джук-бокса басил в простуженный нос Джонни Кэш, а рядом, держа в руке «Лаки Страйк», стоял всамделишный Эдди Кокран…
Деньги кончились. Я шёл через пустыри, наматывая на ботинки килограммы густой, как замазка, грязи. Навстречу вырастал спальный район.
Круглосуточные магазинчики, замусоренные тротуары, неистребимая грязь. Жидкие волосёнки травы, смешанные с почвой, окурками и хранящей очертания кишечника собачьей органикой. Протоптанные дорожки, зыбкие лужицы в смазанных отпечатках подошв.
Сиротливо мотались прутья. Вокруг детского сада китайской стеной обернулся мой дом – обшарпанный, с грубо промазанными мастикой швами.
В подъезде царила вонь. Из мусоропровода торчали залитые помоями газеты, под ним валялись рваные упаковки. Высохшие плевки, заклеенный бэушной жвачкой лифт, пороша рекламных листков возле ящиков. Смердели бычки в жестянках. За окнами простирались просторы обледенелых, усеянных пёсьими колбасками пустырей.
Я сидел дома.
Город заливали ноябрьские дожди. Латаный асфальт исчезал под необъятными, как Атлантика, лужами, и аритмичная капель короткими очередями барабанила в жесть подоконников.
Я сидел дома. Выходил на дежурства, подбитым бомбардировщиком тянул наутро домой. Отоспавшись, долго приходил в себя в серых, вечерних сумерках, а потом часами отмокал в душе. Бросал в кипяток пельмени, ел и снова заваливался, залёживаясь далеко за полночь и скармливая видаку взятые напрокат кассеты:
Би-би-си.
Нэшнл джиографик.
Канал Дискавери.
«Шесть дней, семь ночей».
«Пляж».
«На гребне волны».
Море, джунгли, искрящиеся снега.
И серой, вонючей альтернативой всему этому:
Сериалы по всем каналам.
Нескончаемая череда реклам.
Лакированные телеведущие, напряжённо внимающие липким откровениям приглашённых сограждан.
Сизая хмарь.
Слякоть.
Обоссанные короба лифтов.
Накатывала депрессия. Временами казалось, что стоишь по горло в вязкой, стоячей воде прибрежного мангрового болота, а далеко-далеко, там, где небо сходится с морем, уходят за горизонт парусные корабли…
Туго надутые стакселя. Впереди, над шипящей водой, летит в синем небе спинакер. Он пыжится, выпятив грудь, словно он один тащит корабль на натянутой тетиве шкотов. Слабая качка кладёт яхту с борта на борт, и всякий раз топ мачты чертит над головой неторопливые дуги.
Разбрасывая бриллианты капель, с лёгким «ш-ш-шурх» выпархивают летучие рыбы. Развернув крылья, они, как стрижи, снуют над поверхностью, спасаясь от мелькающих тут и там гладких, литого серебра, тел тунцов.
Русые бороды, белые зубы, затейливые амулеты на бронзовых торсах.
Запотевшее горло оплетённой кокосовым волокном бутыли.
Океан, тёплый ветер, занятые делом мужчины.
И женщины.
Длинные ноги, чуткие ноздри, вздрагивающие под цветастыми тканями груди…
В общем, было хреново. В душе тосковали мрачные Procol Harum и лишь изредка в ней проскакивали озорные искорки Hollies. В самые тяжёлые минуты по-прежнему приходили на помощь О. Генри, Hey, Jude! и «Бегущая по волнам», но время шло, лекарство ослабевало, и я всё глубже и глубже оседал в липкой трясине густой демисезонной депрессии.
Вот тогда-то, в самой низкой точке, всё это и началось…
Он был похож на керуаковского бродягу: выцветшая джинсура, тёртый ремень, куртка из армейского секонда. Видавший виды рюкзачок на плече. И загар: кожа – в чернь, волосы – в медь, веер незагорелых лучиков в уголках глаз.
Девчонки повелись сразу.
– Ух какой! – восхитилась Алёхина и тут же решила: – Мой будет.
Надо же, а я всю дорогу думал, что она у нас неприступная, как К2[15]15
К2 — вторая, после Эвереста, вершина мира.
[Закрыть], и тут на тебе! Ножку отставила, в радужках бесенята: стоит, улыбается.
– Вы – новый доктор?
– Угу. Северов. Вениамин. Можно Веня.
– А мы в курсе. Вы ещё заяву до кадров не донёсли, а о вас уже сведения поступили.
– О как!
– Так деревня же – все всех знают, все когда-то вместе работали.
Я слез со стола и протянул ему руку:
– Феликс. Черёмушкин. Можно Че. Это не за доблесть, просто производное от фамилии: Черёмушкин – Че, Алёхина – я кивнул на Лариску, – Лёха.
Ладонь у него узкая и хваткая, как у гиббона.
– Пойдёмте, покажу вам, где кости кинуть.
Врачебный кубрик почти напротив диспетчерской.
– Вениамин, а по отчеству?
– Всеволодович. Но это для официальной обстановки, ага?
Прежде всего он как следует встряхнул лежалое одеяло. Обернул им матрас, сорвал засаленную, со штампом подстанции наволочку и вместо неё натянул свою – яркую и цветастую. Вжикнув молнией, вытащил из рюкзачка лёгкий и воздушный спальный мешок. Классный мешок! Золото и ультрамарин, с такой же, как наволочка, пёстрой, «гавайской» подкладкой. Поймал мой взгляд и ткнул в спальник пальцем:
– Где б ты ни оказался, прежде всего думай о комфорте. Старое солдатское правило.
– Ремарк, «Триумфальная арка». Только там не «где бы ты ни оказался», а «в самые тяжёлые времена».
Улыбаясь, Северов посмотрел на меня, и я понял – сработаемся.
На топчане лежало содержимое рюкзачка: книги, компакты, плеер. Я подошёл ближе.
Простой, не навороченный «Walkman».
Лос Лобос.
Рай Кудер.
Лео Коттке.
Пол Баттерфилд.
Последний «GЕО».
«Приключение одной теории» Хейердала. Старое, потрёпанное – явно из «Букиниста»
Ё-моё, в кои-то веки!
Форма на нём сидела, как парадка на офицере. Продуманные карманы, кнопки вместо липучек, заделанные в швы отражатели – у нас они давно лохмами, ткань в блеск, а карманы на бедрах – с почтовый ящик, и хрен дотянешься, если стоя.
– Где отхватил?
– На заказ сделал.
– Дорого?
– Полтинник у.е.
– Дорого.
– Зато – вещь.
Он рассовывал по карманам всякую медицинскую всячину: плоскую коробку с заначками, дефицитные катетеры-бабочки, тонкий фонарик с зажимом – нигде ничего не висело и не топорщилось.
– Вы с Лёхой на пару хорошо смотреться будете – у неё тоже насчёт формы пунктик имеется. Золотой человек. Интуиция – как у мангусты. Тринадцать лет на колёсах, а прётся как в первый год – даже собаку гуляет, форменную куртку надев. Ты как раз с ней сегодня…
Дверь распахнулась, и в помещение, весь в пыльных чёртиках, ввалился Коржик, сын ветра. Метаболизм у него ускорен раз в десять: соображает и действует молниеносно, передвигается только бегом и способен вымотать даже Масутацу Ояму – по лестницам, к примеру, он носится, как пожарник на выступлениях. При этом он постоянно опаздывает, даже на свои бесчисленные работы. Дома Корж не живёт, совершая на него периодические набеги: возникнув в родном гнезде, втыкает потомству в клювы яркую снедь, устраивает жене эротическую феерию и исчезает, оставив пачку денег на полочке и ком белья в тазике.
Стремительный и великолепный, Корженёв узрел меня с Северовым, сунул одну руку ему, вторую мне, третьей расстегнул сумку, четвёртой стащил с головы кепку с помпоном, пятой открыл шкафчик, а шестой размотал с шеи длинный, айседора-дункановский шарф.
– Витя.
– Веня.
– Зря разложился, Веня. Принцесска увидит – свернуть заставит.
– Заведующая?
– Она, родимая. Правильная, как инструкция, – чуть ли не ссать у неё отпрашиваемся.
– Иди ты?
– Точно. Поднимаешь руку: можно выйти? А уж она решает: можно или нельзя. И никаких постелей, до десяти вечера нихт горизонталь.
– А если не спать?
– Да ей пох! До двадцати двух не положено – и точка. Матрасы в трубочку, как на парусном флоте.
– Скорее на галерном. Это только у вас или везде так?
– Вообще-то везде, только на других станциях на это кладут, а у нас нет. Оправдывают доверие. Из грязи в князи – прямо с линии к нам, и с ходу такая фигня. Мы ей: Виолетта Викентьевна, вы ж с нами одной крови! А она: ничего подобного, отродясь себе такого не позволяла и вам не позволю – будете у меня по струнке ходить и под прямыми углами сворачивать.
– Понятно – все взрослые были в детстве отличниками.
– Ну. Мы, естественно, тут же на её станцию позвонили: мол, как? Неужто правда? А они нам: кто – Виола? Ха-ха-ха! Так что такой расклад, дружище, сворачивай свою красоту.
– Слушай, я, пожалуй, оставлю. Упрёмся – разберёмся.
Ожил селектор.
– Старая и новая смены – на конференцию.
– У вас что, обе смены на спевку требуют?
– А у вас что, нет?
– Только отработавшую.
– Во живут люди! Ничего, здесь вам не там. Сейчас ощутишь…
Утренняя конференция. Народ отчитывается, подпрыгивая в ожидании ритуального чаепития. В помещении полумрак, за окном всегдашняя хмарь. Форточка не справляется, и в воздухе царит сложный микс из духов, носков и табачного перегара.
Принцесска вещает из-за стола. Она у нас как английская королева – царствует, но не управляет. Разве что с курением борется – пепельницы выкидывает да с коек народ гоняет, а в остальном толку от неё никакого – станцией руководит, как срок отбывает. Сейчас отпоёт своё и в кабинете запрётся, пасьянсы на ноутбуке раскладывать.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?