Текст книги "Последний год"
![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-god-40749.jpg)
Автор книги: Михаил Зуев-Ордынец
Жанр: Исторические приключения, Приключения
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Михаил ЗУЕВ-ОРДЫНЕЦ
ПОСЛЕДНИЙ ГОД
ЧАСТЬ I
НА БЕРЕГАХ ЮКОНА
НОЖ С ЗОЛОТЫМ ДОЛЛАРОМ НА РУКОЯТКЕ
– Стой, зверье!
Окрик, резкий и властный, осадил собак на полном ходу. Бурые юконские лайки сразу легли на снег, запаленно хватая воздух. Горячее их дыхание вырывалось из пастей густыми молочно-белыми струями и опадало на шерсть пушистым инеем.
Высокий человек в ушастой бобровой шапке и пыжиковой парке, русобородый и синеглазый, сел с усталым вздохом на нарту и принялся растирать рукавицей побелевшие скулы.
– Хорош морозец! – крякнул он. – И по коже и под кожей продирает! Верно, Молчан?
Вожак упряжки, услышав свою кличку, насторожил уши. Это был пес не аляскинских, а сибирских кровей, не бурый юконец, а черный белоглазый колымчанин с острой тонкой мордой, чуткими нервными ушами и умными глазами. Густая и пушистая шерсть делала его похожим на косматый шар. Молчан один из упряжки не лег.
Поджимая то ту, то другую мерзнущую лапу, он смотрел выжидательно на хозяина.
– Ложись, бродяга, отдыхай! – ласково пнул его человек, и собака послушно легла, по-прежнему не спуская глаз с хозяина. – Дорога у нас впереди, видимо, не близкая. Не пойму я что-то, брат Молчан, куда нас занесло?
Он спокойно, но внимательно огляделся. На юге, откуда он пришел, горизонт закрывала угрюмая горная цепь с голубыми вечными льдами на вершинах, а ниже с черной щетиной лесов. На север уходила оледенелая тундра Иди по ней и дойдешь до самого Ледовитого океана. Нет, туда он не пойдет! Это дорога к смерти. Но куда же его занесло? Судя по кустам, тянувшимся по равнине прихотливо извивающейся полосой, здесь берег реки. А какой реки: Юкона, Тананы, Медной? А может быть, это река, не известная еще ни ему, ни вообще русским? Ну что ж, тогда он добился своего! Он снова выиграл в опасной игре.
Он зверовщик, его дело настрелять и наловить красного зверя. А нагрузил нарту пушниной – вези промысел на одиночку [1]1
Одиночка – скупочный и обменный пункт для торговли с туземцами, зачастую одинокая курная изба Одиночки подчинялись редуту, более крупному русскому населенному пункту на Аляске. То же, что и форт в Канаде и на севере США. Вначале редуты имели оборонное значение.
[Закрыть] или на редут. Не однажды говорил он себе во время долгих бродяжеств по лесам и равнинам Русской Америки: «Стой! Довольно! Поверни обратно, к местам населенным!» Он останавливал собак, разжигал костер и, завернувшись в меховые одеяла, засыпал с твердым решением утром повернуть обратно. А утром в душе его снова начинал нашептывать коварный голос: «Впереди неизведанные дали, никому не известные реки, озера и горные хребты! Если ты смел, иди и разгадай их тайну!» И снова охваченный неуемной тягой к новым, все новым местам, к новым открытиям, он нетерпеливо, кнутом, поднимал визжавших измученных собак и гнал их вперед, опять вперед, к новым горизонтам, к землям неоткрытым, неизвестным, где не бывал еще ни один русский. В этой опасной игре не было даже погони за славой первооткрывателя, не говоря уже о чувствах низких, корыстных, нет, в этом беге в неизвестность было для него острое наслаждение опасности и риска. А еще были мысли и чувства высокие, благородные о возвеличении и славе отечества. Пусть поверхностны, несовершенны и неполны его открытия и исследования, но по его тропе пройдут другие и соберут богатую жатву во славу России. Только любовь к родине и согревала его душу, разучившуюся надеяться и верить. Так случилось и на этот раз. И на этот раз он шел только вперед, ни разу не оглянувшись на проложенную лыжню. Зачем оглядываться на пройденное, изведанное, когда впереди волнующая неизвестность, новые, задернутые таинственной дымкой горизонты! Буран ослепил, закружил, запутал его в безлюдных ущельях и распадках. Боясь, что снег завалит перевалы и запрет его надолго, до весны, в горах, он ринулся очертя голову вниз, на равнину. Где же он теперь? Куда ему идти? Повернуть опять в горы или идти берегами этой неведомой реки?
Он влез на нарту, нагруженную мехами, и встал, оглядываясь. Молчан с беспокойством следил за непонятными действиями хозяина. Небо на востоке уже розовело, и след нарты был виден ясно. Счастливо минуя обрывистый овраг, нарта спустилась в долинку, заросшую кустарником и уродливыми полярными березками. В редком и низком этом березняке темнело охотничье зимовье – наполовину землянка, наполовину шалаш из тонких жердей, крытый берестой и проконопаченный оленьим мохом. Такие строят и русские зверовщики, и кочевые индейцы. Кто же его хозяин – друг или враг?
Синеглазый человек слез с нарты и подошел ближе к зимовью, прихватив ружье. Прячась в березняке, осторожно выглянул, внимательно, неторопливо разглядывая строение.
– Не знаю я этой зимовки, – покачал он головой. – Не встречалась мне нигде такая.
По-прежнему прячась в березняке, он сделал вокруг зимовья большой круг, потом начал уменьшать круги, спиральными завитками приближаясь к внушавшему опасения строению. Он разглядывал снег, «читая» на нем следы, и невольно вспомнил при этом стихи любимого поэта:
– Ты не прав, милый поэт! – улыбнулся синеглазый человек, не снимавший пальца с ружейного курка. – Я научился читать великую книгу природы, и мелкие ее буквы, и целые фразы, даже строки. Что вот здесь написано? Это нарыск лисы, бежала кумушка рысцой и оставила свою «веревочку». А здесь она напала на белую куропатку, ночевавшую в снегу. Конец пришел глупой копухе – сытно пообедала ею лиса! – Как все люди, живущие в одиночестве, синеглазый человек мог подолгу, не замечая того, разговаривать сам с собой. – А эти следочки напутал горностай. Вот его «потаск», здесь он тащил водяную крысу, пойманную вон в тех болотных кочках. Это «стакан» оленя-карибу – след глубокий и крепкий. Места зверистые, добычливые! А кто же здесь охотится?..
Осторожных, легких звериных следов было много, а тяжелого грубого человеческого следа нигде не видно. Синеглазый подошел вплотную к зимовью и остановился, насторожившись. Нет, и это не человеческий след, это широкая, почти в мужскую ладонь «лыжа» росомахи. Вот проклятый, хитрющий зверь! Идет за охотником по пятам и грабит его путики и пастники [3]3
Путик – линия силков и западней на птицу и мелкого зверя, пастник – выставленный охотником длинный ряд ловушек – пастей на красного зверя.
[Закрыть]. И не только ловушки, она и зимовку, и лабаз, если в них хранится продовольствие, развалит и разграбит. Что не съест, утащит и спрячет под колодой, в снег закопает или на деревья повесит. И голодает охотник, а подчас и гибнет по ее милости Недаром индейцы считают росомаху не зверем, а злым духом, лесным дьяволом. И здесь она, воровка, добычу выискивала, поскреблась в дверь зимовья и ушла. Видно, в зимовке пусто, нечем поживиться.
– Посмотрим, что за привал нам бог послал, – сказал человек, отдирая стволом ружья примерзшую, сплетенную из ветвей дверь. Он хотел уже шагнуть внутрь зимовки, но услышал за спиной тихое шипение и покряхтывание. Человек засмеялся, но не обернулся. Это Молчан голос подает. Трудно услышать лай, вой или хотя бы рычание этого на диво молчаливого сибиряка. Молча гонит зверя, молча расправляется с непослушными упряжными собаками, молча и на человека бросается, если почует в нем врага. Тихий омут – собака! И только в очень редких случаях, когда надо позвать или предупредить далеко отлучившегося хозяина, Молчан лает отрывистым, мощным и гулким лаем, как перед пустой бочкой. А если хозяин рядом, хватит и такого вот шипения и покряхтывания. Это значит: «Осторожно! Опасность!»
– Сюда, Молчан! – позвал человек и, когда собака встала рядом с ним, указал ей на открытую дверь: – Что ты там чуешь? Пойдем, посмотрим.
Молчан первый шагнул через порог. Он перестал шипеть, но шерсть на его загривке вздыбилась. Человек успокоительно свистнул и тоже вошел в зимовье. Пахнуло, как из старого погреба, затхлой холодной гнилью. В дальнем углу что-то темнело. Человек сделал еще шаг и остановился, медленно сняв шапку. На полу лежал скелет, прикрытый рваными, изъеденными грызунами мехами.
«По одежде судя, не индеец, – опускаясь перед скелетом на колени, подумал человек. – Индеец украшаться любит бисерными пронизками, медными серьгами да кольцами. На этом ничего такого не видно».
Он снова заговорил негромко, задавая вопросы и сам же отвечая на них.
– Видать, наш брат зверовщик. Как же это угораздило тебя, бедолага? Заблудился? Свою же мету на дереве проглядел или тропой ошибся? Бывает. А может, патроны неосторожно расстрелял и перед смертью олений мох жевал и свои же мокасины варил? И это с нашим братом случается. Бродяжья жизнь, бродяжья и смерть! А ну-ка покажись, сударь!
Стволом ружья человек поворошил изъеденные меха. Обрывки шапки, как только он дотронулся до нее, свалились, и череп с прилипшими к скулам клочками кожи оскалил зубы в мертвой, вечной улыбке. А меха парки и штанов рассыпались трухой. Из их вороха выскочила большая белоногая полярная мышь и взлетела по стене на потолок. Она свила гнездо внутри скелета, под ребрами.
– А где же его оружие? – спросил человек Молчана, сидевшего рядом. Но внимание пса было целиком занято мышью, шуршавшей под потолком. – Ничего нет! Ни ружья, ни пистолета, ни топора. Даже ножа нет!
Человек поднялся с колен и сказал по-прежнему негромко, но теперь уже тревожно:
– Убит и ограблен! Ясно, как божий день. А убили индейцы, это тоже ясно. Эх, испортили мы этих детей природы! Мы разбудили в их детских душах алчность и корысть. А за это ученики и стреляют нам, учителям, в спину да режут сонным горло за нитку бисера или ржавый топор. Надо гнать отсюда собак в три кнута!
Человек пошел было к двери, но остановился и вернулся к скелету.
– А ведь тебя, братец, похоронить надо, – грустно сказал он и вдруг быстро опустился снова на колени. В обрывках мехов что-то золотисто блеснуло. Сняв рукавицу, синеглазый человек откинул лоскут меха. Под ним, в левой стороне груди, меж верхними ребрами, там, где билось когда-то сердце, торчал длинный узкий нож с рукояткой из моржовой кости. Синеглазый порылся в сопревших мехах и нашел пустые ножны из вороненого металла с медными бляхами на медной же цепочке.
– Пустые ножны! Убит собственным ножом. А может быть, самоубийство? А что блестело на ноже золотом?
Он перехватил нож за лезвие, освободив рукоятку, и вскрикнул изумлённо:
– Американский пятидолларовик! – В торец моржовой рукоятки была искусно врезана золотая монета с гербом Соединенных Штатов – одноглавым орлом, держащим в лапах оливковую ветвь и пук стрел. – Так ты, приятель, янки, оказывается? Издалека забрел, гость незваный! А зачем приходил, что приносил, дружбу или вражду? – Синеглазый помолчал, глядя на скелет, и добавил задумчиво: – Молчишь? А интересно бы услышать твой ответ!
Подойдя к двери, он при свете осмотрел нож еще раз, отыскивая на нем какую-нибудь надпись или хотя бы инициалы. Но ничего этого ни на лезвии, ни на рукоятке не было. А нож показался ему очень знакомым. Он подумал и вспомнил. Матросский нож! Не один такой он видел в Ново-Архангельском порту у матросов с иностранных китобоев. Новая загадка! Как и зачем занесло американского моряка в глубь материка, в аляскинские дебри, куда и русские зверобои не рисковали еще ходить?
– Ладно! – решительно сунул он нож за пояс. – С мертвого какой спрос? А мыши не будут больше вить гнезда в твоих костях. Не уйду отсюда, не похоронив тебя.
Выходя из зимовки, он повторил, покачав головой:
– Американский моряк! Вот загадка!
ЕЩЕ ОДИН НЕЗВАННЫЙ ГОСТЬ
Зимнее, низкое и негреющее солнце было зловещим. По бокам его тускло светились «уши» – два ложных солнца, обещавшие лютые, все убивающие морозы. Великая северная равнина была полна особенной предательской тишины, когда невольно оглядываешься и ищешь глазами притаившегося врага И снова, как и много раз за эти годы, одиночество сомкнулось над синеглазым человеком черным омутом и сдавило сердце, как застарелая неизлечимая болезнь.
Он сидел на нарте и жевал плохо оттаявшую промерзшую лосятину. Не с кем разделить хлеб-соль! Один, как и вчера, как и месяц, как и несколько лет назад. В первые годы жизни здесь одиночество, с его необъяснимым страхом и щемящей тоской по человеку, по человеческому слову, по большому светлому миру, доводило его до исступления. Особенно зимними ночами, черными, глухими, без просвета. Даже у собак эти ночи мутили рассудок, и они выли, выворачивая душу панихидным воем. И тогда синеглазый с беспощадной ясностью начинал ощущать, что он один среди враждебной пустыни – лежит, закутавшись в меховую полость, под комлем вывороченного ветром дерева или сидит у потухающего чувала в холодной и дымной зимовке. А вокруг на сотни верст ни единого освещенного окна, ни единой родной человеческой души, только кромешный мрак, ледяное дыхание ветра и сводящий с ума вой собак. И воля его ломалась, мозг ослабевал. Он выбегал из зимовья без шапки, грозил кому-то кулаком и вопил так, что собаки прекращали свой вой и начинали рычать, приняв его вопли за крики зверя. А он, охваченный ужасом надвигающегося безумия, не помня себя, запрягал трясущимися руками собак и гнал, гнал их, безжалостно полосуя кнутом. Он гнал упряжку прямо в Петербург, к друзьям, к их восторженным речам о свободе и счастье народном, к Лизаньке, к ее сияющим глазам и нежным ласковым рукам. Мороз и встречный режущий ветер остужали его пылающую голову, и он на всем собачьем скаку так вбивал в снег ослоп, что псы падали и сплетались в рычащий, визжащий клубок. Он медленно закуривал трубку, стискивая чубук зубами, чтобы трубка не прыгала в дергающихся плачущих губах, и поворачивал упряжку к той же дымной зимовке, от которой хотел убежать.
Нет! Не убежишь! Между зимовкой и родным городом не только 18000 верст, между ними стоит и его императорское величество государь-император Александр II.
Однажды он не выдержал. Он почувствовал, что если не вернется в Россию, то или сойдет с ума, или пустит пулю в лоб из верного штуцера. Он примчался сломя голову в Ново-Архангельск и за немалые деньги купил место на английском торговом корабле, отправлявшемся в Лондон. Оттуда он думал пробраться в Россию – тайком, конечно.
Мир огромный, сияющий, совсем не такой, как грустные равнины и угрюмые неласковые леса Аляски, распахнулся перед ним. Солнечные, похожие на пышные ароматные букеты цветов Гавайи, такие же цветущие Филиппины, пожары закатов и таинственное мерцание звезд над экзотическими южными морями. В Кейптауне корабль бросил якорь в воды Атлантического океана. Сердце его билось Остался один переход до Лондона, а оттуда рукой подать и до родных российских берегов. В Кейптауне он встретил соотечественников. На рейде стояла эскадра русских военных кораблей, около года назад вышедшая в «кругосветку». В отеле, за табльдотом, он встретился с русскими офицерами, и один из них узнал в пассажире английского «купца», знакомого ему по Петербургу, гусарского корнета [4]4
Корнет – первый офицерский чин в царской кавалерии.
[Закрыть] Андрея Гагарина. Вечером они встретились на городской набережной, и моряк рассказал, что Андрей приговорен заочно к каторжным работам. Опоздай он тогда на несколько часов – звенеть бы ему сейчас кандалами в сибирских острогах. Жандармы явились на квартиру Андрея два часа спустя после его бегства из Петербурга. Нет у него и отца. Старик умер в том же году, не вынеся разлуки с единственным, горячо любимым сыном А имение их, и старый дом, и старый сад, на липовых аллеях которого он признался Лизе в любви, сиротский суд передал как вымороченное имущество в казну, ибо единственный наследник объявлен государственным преступником Книжка «Полярной Звезды» и экземпляры «Колокола», переданные им в верные руки любимой и любящей девушки, попали непонятным образом к жандармам и были расценены как злостное распространение в обществе революционной поджигательской литературы. Нельзя, правда, отказать жандармам в талантах ищеек – они нюхом учуяли, что молодой офицер связан с тайным революционным кружком. Теперь, не таясь уже, Андрей спросил моряка, не знает ли тот и его однополчанина, штаб-ротмистра Талызина? Оказалось, что моряк знал и Ваську Талызина, лихого гусара, первого по столице биллиардиста и кутилу. Но, к удивлению всего Петербурга, биллиардиста и запивоху арестовали жандармы вскоре после бегства Андрея. Был он судим, осужден за политическое преступление и отправлен не то в одну из западных крепостей, не то в Сибирь. «До свидания в парламенте!» – вспомнил Андрей последние слова милого, верного друга Васи. И с горьким стыдом подумал: «Вот почему не наладилась, как было обещано Василием при прощании, наша связь. А я-то думал о Васе плохо, решил, что струсил он и не захотел переписываться с государственным преступником». Оставалось еще выяснить самое важное и самое страшное. С сердцем, забившимся от черных предчувствий, Андрей спросил моряка, не слышал ли тот, что в Петербурге как-то связывалось имя государственного преступника Гагарина с именем Елизаветы Лаганской, светской барышни, теперь уже окончившей Смольный [5]5
Смольный институт – в царское время привилегированное закрытое учебное заведение только для дочерей потомственных дворян.
[Закрыть] институт. Моряк, подумав, ответил, что он не имел чести быть знакомым с мадемуазель Лаганской, ничего о ней не слышал, а поэтому ничего не может сообщить о ней. Андрей поник головой. Опять все та же неизвестность!
Андрей тепло простился с соотечественником и в тог же вечер перебрался с «англичанина» на компанейский [6]6
Компанейский – принадлежащий Российско-Американской Компании, которая была образована в 1799 г путем объединения многих мелких купеческих компаний В 1821 г. Компании были даны царским правительством очень широкие права Она могла не только монопольно эксплуатировать пушные, рудные, лесные и рыбные богатства Русской Америки, но и осуществлять там административную власть.
[Закрыть] бриг, возвращавшийся из России на Аляску.
И весь обратный путь на север он снова и снова мучительно думал: кто же выдал его Третьему Отделению? Как попали в зловещий особняк у Цепного моста его экземпляры герценовских изданий? Кто передал их туда, назвав и имя владельца? Неужели?!. Нет! Нет! Этого не может быть!..
…Андрей Гагарин поднялся с нарты, на которой сидел.
– Плохие мысли, черные мысли! Не надо думать об этом!
Он сунул в меховую торбу недоеденный кусок лосятины и обернулся, услышав рычание и повизгивание собак. Он накормил их, и теперь они начнут, как всегда, драку за место поближе к костру. А начнет свару, конечно, Царь. Отвернись на минуту – и он перессорит всю упряжку. Подлый пес! Глаза истеричные и трусливые, губы нервно и злобно приподнятые, легко и быстро свирепеет, а в драку не лезет, лишь визжит от трусливой злобы.
– Царь, цыц! – крикнул строго Андрей и погрозил собаке кнутом. Но Царь не стал, как обычно при виде кнута, притворяться послушным и преданным, не завилял хвостом и не полез лизать раболепно руку, державшую кнут. Из пасти его по-прежнему вырывалось клокочущее рычание. Волновались, визжали и взлаивали и все остальные собаки, встревоженно глядя в одну точку. Даже сдержанный, неболтливый Молчан шипел и кряхтел, собирая лакированный нос в мельчайшие складочки.
– Кого они почуяли – волка, оленя, лису? – пробормотал Андрей и, приложив ко лбу ладонь, посмотрел внимательно в ту сторону, куда уставились глаза и носы собак. Он ничего не увидел, кроме сверкающего снега, так как смотреть приходилось против солнца, но все же надел на собак хомуты-алыки. Затем, приподняв с трудом тяжело нагруженную нарту, поставил ее полозья на кусты, задок привязал к березке. Обычная предосторожность, когда упряжные собаки почуют зверя, чтобы они не покалечились в драке. У него и без того из одиннадцати псов осталось только семь. Он хотел накинуть алык и на Молчана, но вожак отбежал и вдруг молча ринулся от костра в березняк. Остальные собаки взвыли и начали рваться из алыков. Он хотел обернуться, чтобы навести порядок кнутом, но неожиданно увидел огромного черного зверя. Преследуемый Молчаном, он выбежал из березняка, и Андрей разглядел громадное бочковатое туловище, шаткие лапы, лобастую голову и широкий белый галстук на груди. Еще один незваный гость! Самый опасный из медведей, черный, да еще шатун! Кто-то поднял его из берлоги, и он зол сейчас, как дьявол. Зверь уходил к реке длинными, похожими на неуклюжий лошадиный галоп прыжками. Опасаясь за Молчана, зная, что отважный пес берет в одиночку любого зверя, хотя бы и медведя, Андрей, приложив ко рту ладони, закричал звонко:
– Молчан, наза-а-ад!.. Ко мне-е!..
Но Молчан либо не понял приказа хозяина, либо азарт звериной травли взял в нем верх над послушанием: он сделал как раз обратное тому, что требовал от него хозяин. Пес, выбросившись вперед, кинулся на медведя и рванул его за ухо. Зверь метнулся в сторону, затем круто повернул и помчался к костру. Теперь Андрей увидел, что медведь тащит в зубах детеныша, маленького, только что родившегося. Злее, свирепее и храбрее медведицы, защищающей детеныша, нет ничего на свете! Андрей схватил с нарты штуцер и отбежал за костер. А Молчан гнал зверя на стоянку, молча хватая его за гачи. Собаки рвались из алыков навстречу медведю, Царь, поджав хвост, кидался назад, упряжка сбилась в кучу, псы опрокидывали, сшибали друг друга.
Медведица подкатила к собакам почти вплотную и с разбегу, бороздя задом снег, остановилась, осев на задние лапы Положив детеныша на снег, она минуту молча и злобно смотрела на беснующихся собак, затем оскалила пасть и двинулась на них. Андрей вскинул ружье к плечу, но выстрелить не успел. Медведица привстала и обрушилась на собак. Андрей закричал, отвлекая внимание зверя на себя, но крик его заглушили визг, рычание собак и рев зверя. Собаки рвали медведицу за «шаровары», повисли на ее загривке, а медведица, взбешенная, страшная, вымазанная своей и собачьей кровью, свежевала псов ударами когтистых лап, разбивала им черепа, давила их многопудовой своей тушей Андрей опустил ружье. Стрелять в эту свалку невозможно: пули могут попасть в собак. Он растерянно оглянулся и увидел собачью плеть – пучок перевитых оленьих жил. Залубеневшая на морозе, тяжелая и твердая, она разорвет кожу и поломает кости, а русские научились у дикарей бить плетью так метко, что срезали, как ножом, собаке ухо, не повредив головы.
Не бросая ружья, Андрей схватил плеть и, подбежав к зверю, начал хлестать его, метко попадая по носу и по глазам. Медведица, почувствовав обжигающие удары, попятилась, закрывая морду лапами, потом начала отбивать и ловить кнут. Но нос ее был уже располосован в клочья, один глаз залился кровью. Тогда, стряхнув собак, она медленно поднялась на дыбы. Минуту потопталась на месте, разозленно прижав круглые уши, потом, глухо урча и мотая головой, пошла на Андрея. А он, бросив кнут, смотрел настороженно в маленькие, свиные, олютевшие глаза. И только почувствовав на лице горячее, зловонное звериное дыхание, он спустил курок. От выстрела с веток березки упала и рассыпалась сухая снежная пыль. Сквозь ее радужный полог Андрей увидел, как зверь рухнул на нарту, ломая ее своей тяжестью, потом свалился на снег. Привычно послав в ствол новый патрон, зверовщик ждал со штуцером на изготовку. Медведица лежала неподвижно, покорно и смиренно раскинув страшные лапы. Голова ее уже подплывала кровью, дымившейся на морозе. Собаки, жадно урча, хватали покрасневший снег.
Андрей отер рукавом со лба обильный пот и сел на выброшенный с нарты тюк пушнины. Под коленками дрожало от недавнего нервного напряжения. Ногой он пошевелил раздавленную медведицей нарту. Сломан был баран, передняя дуга нарты, поломаны стояки-копылья, порваны алыки, а толстый ремень потяга в двух местах перегрызен медведицей или собаками. Легче и проще новую нарту сделать, чем чинить эти обломки. Но еще страшнее и непоправимее – покалеченные и убитые собаки. Стрелка подыхает с вырванным медвежьими когтями боком. Казбек с разбитым черепом уже сдох, придется пристрелить и Валдая – у него сломан позвоночник. Зверовщик посмотрел на три больших тюка, туго перевязанных сыромятными ремнями. Бобры, соболя, выдры, куницы – вся его зимняя добыча! С таким грузом не потянут его нарту четыре оставшиеся собаки. Бросать добро, добытое ценою тяжких трудов, лишений, а порою и ценой смертельных опасностей? А продукты, собачий корм, палатка, меховые одеяла? Без этого он пропадет в снежных пустынях!
– Поистине медвежью услугу оказал ты мне, Молчан, – сказал горько Андрей, отыскивая глазами вожака упряжки.
Молчан стоял над медвежонком, жадно облизывая мордочку звереныша. Заинтересованный такой нежностью сурового сибиряка, Андрей подошел к собаке.
– Поди прочь, бродяга! – испуганно крикнул он, ударив собаку ногой. – Ты ему и нос отгрызешь, войдя во вкус.
То, что издали он принял за медвежонка, оказалось грудным индейским ребенком, запеленатым в меха и безжалостно перетянутым ремнями. Бронзовое личико с карими бессмысленными еще глазками чуть виднелось под оборкой мехов. Оно для предохранения от мороза было намазано жиром, который и слизывал Молчан.
Зверовщик опустился на колени и неумело взял ребенка на руки,
– Вот так история! Подкидыш? Нет! Детей подкидывают лишь в обществе образованном, а дикари на такое варварство не способны. А это что? – поднялся он с колен. – Слышишь, Молчан? О ста рублях бьюсь, что это родители ищут свое возлюбленное чадо.
Где-то далеко за снежными холмами послышалось характерное взлаивание и повизгивание ездовых собак, бегущих в упряжке. Прокаленный морозом воздух ясно доносил эти опасные для одинокого охотника звуки.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?