Текст книги "Биография Белграда"
![](/books_files/covers/thumbs_240/biografiya-belgrada-91265.jpg)
Автор книги: Милорад Павич
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
В 1553 году Белград подробно описывает в своих дневниках путешественник Антун Вранчич. Он упоминает не только крепость на Калемегданском холме, но и собственно город. Город возвышался на восточной стороне холма, а крепость со множеством башен – на западной. Крепость от города отделяли две башни. Наиболее известна из них Небойша. Была в Белграде и еще одна часть, она располагалась не на холме, а под ним, у подножия крепости, ее тоже опоясывали мощные стены. Дальше тянулись предместья.
В 1552 году в Белграде работала сербская типография. Здесь было напечатано Четвероевангелие, украшенное инициалами и орнаментами, нанесенными при помощи деревянных резных матриц. Иеромонах Мардарий на венецианской бумаге и печатной машине того же происхождения отпечатал книгу в типографии, основанной Радишей Дмитровичем; издателем и книготорговцем был Троян Гундулич, который прибыл в Белград из Дубровника в конце двадцатых годов XVI века. После смерти Трояна в его доме была обнаружена не только типография, но и сотня сербских книг.
Своеобразный ренессанс, правда с исламским оттенком, наступил в Белграде в XVI веке благодаря итальянским архитекторам, оказавшимся здесь по сути в рабстве у турок. В восстановленном каменном городе в глаза путешественнику особенно бросались мечети, построенные после разрушения сербских церквей и других культовых зданий (только при великом визире Мехмед-паше Соколовиче в Белграде было снесено три сербских церкви и одна синагога), так что сербам был оставлен лишь один храм – Святого Михаила. Внимание путника привлекало также множество общественных мест, предназначенных для торговли и общения, таких как «Ат-пазар», «Узун-чаршия», «Казанджийска чаршия», «Средни пазар», «Табакана», «Кафане», «Мали пазар» и площадь для торговли рабами. Кроме сербов, торговлей в городе занимались и евреи, которые в Белграде имели свою улицу, держали в руках почти весь капитал и торговлю зерном, а жили (ашкенази и сефарды отдельно) в огромном абхехаме – трехэтажной постройке с бесчисленным множеством комнат, кухонь и подвалов, – неподалеку от паромной переправы из Белграда в Тимишоар. В XVIII веке белградский раввин Шломо Шалем одновременно был и раввином Амстердама.
Еще более мощным торговым сообществом (насчитывавшим около двухсот человек) считалась здесь дубровницкая колония, расселившаяся по берегу Дуная. В Белграде под властью турок торговлей и ремеслами занимались также армяне, прекрасные ювелиры и золотых дел мастера, которые владели и банковским делом. Все эти торговцы приобретали огромное богатство благодаря пограничному положению Белграда – на стыке Востока и Запада, ислама и христианства, Турции и Австрии. По обе стороны пролегавшей через Белград границы между цивилизациями, континентами и религиями торговлей занимались и сербы, и евреи, и армяне, а позже валахи и греки. Когда в 1688 году Белград еще раз перешел из рук в руки, турки все огромное, сконцентрированное в городе богатство погрузили на пятьсот судов и отправились вниз по Дунаю к Черному морю и затем в Царьград; австрийцы же, стоило им войти в город, депортировали евреев в Николсбург, а тех сербов, которые не успели бежать, перебили.
Зимой 1717 года, из-за того что Дунай покрылся льдом, направлявшийся в Царьград английский посол был вынужден на три недели задержаться в Белграде, которым тогда опять владели турки. Поскольку Дунай продолжал оставаться недоступным для судоходства, власти выделили послу отряд из пятисот янычар, в сопровождении которых он продолжил свой путь по суше. Вместе с ним находилась и его супруга, английская писательница леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762). Впечатлениями от путешествия она делилась со своими английскими друзьями. В частности, из Белграда она писала поэту Александру Поупу, а из Ниша – принцессе Уэльской. И эти, и другие послания леди Монтегю были опубликованы в книге под названием «Турецкие письма», которая имела большой успех в Англии и вместе со стихами писательницы переиздается до сих пор.
Тем не менее уже в 1711 году в городе насчитывалось двести пятьдесят ремесленников-сербов, а при новой австрийской власти с 1718 по 1739 год Белград отстроился в стиле барокко, который знаком нам по гравюрам, изображающим его как город со множеством церквей, дворцов, мостов, улиц и домов, башен и городских ворот, резиденций митрополитов и военачальников, пристаней и фортификационных сооружений.
* * *
Приблизительно в 1730 году австрийские власти в Вене были встревожены странными сообщениями, поступавшими из Белграда. К месту событий были направлены государственные комиссии, установившие «присутствие нечистой силы», которая очень быстро получила широкую известность под личиной «вампиров». Сохранилось даже свидетельство о некоем Арнольде Паоли (арнауте Павле), который где-то после 1727 года превратился в вампира и вновь начал убивать людей зимой 1731 и 1732 годов. Дело стало предметом государственной врачебной экспертизы Visum et repetum, которая официально признала, что в Сербии действительно появлялись и даже были обнаружены вампиры. Когда в 1739 году австрийские войска покинули Белград, это одновременно означало и завершение истории про вампиров в тех краях, где они были впервые официально «зарегистрированы», и открытие темы вампиров сначала мировой литературой, а затем и кинематографом.
В соответствии с военной системой маршала Вобана и планами швейцарца Николы Доксата на берегах двух рек была выстроена белградская крепость, которая стоит там и по сей день. Ее создателя, Доксата, после того как он без боя сдал туркам город Ниш, по приказу австрийского командования доставили в 1738 году в Белград, где и казнили у стен построенной им крепости. Когда в следующем году Белград снова попал в руки турок, они его полностью разрушили, правда, на этот раз он был увековечен поэтами, которые по воспоминаниям описали несуществующий больше город. Среди этих, в стиле барокко, плачей по Белграду особо стоит отметить стихи сербского патриарха и писателя Арсения IV Йовановича Шакабенты, который, воспев Белград в своей поэтической эпитафии, стал предтечей великого поэта эпохи сербского модерна Милоша Црнянского с его «Плачем по Белграду». Собрав все, что известно из стихов и гравюр того времени, я попытался реконструировать тот исчезнувший с лица земли город в своем романе «Внутренняя сторона ветра»:
«Сидя на берегу реки в крепости, он обычно следил глазами за крыльями какой-нибудь стремительно падавшей вниз птицы, а потом позволял своему взгляду носиться вместе с ней над возрождающимся городом, чьи каменные зубы прорастали из земли по берегам двух рек. Ничто не ускользало от оседлавшего птицу взгляда, ничто не оставалось незамеченным, и сеть, сотканная из птичьего полета, постепенно оплела весь старый город, каждый его уголок, а Леандр, дрожа от нетерпения, как будто заглатывал каждую мелочь, которой касался его взгляд. Он видел башню Небойши, отражавшуюся и в Саве, и в Дунае, через окна которой насквозь можно было увидеть немножко неба на другом берегу, которое она заслоняла собой. Взгляд парил над белградскими колокольнями, чей звон слышали две империи, а когда поток воздуха проносил птицу через только что построенную в честь покорившего Белград Карла VI триумфальную арку и птица, испугавшись в этом ущелье, взмывала ввысь, взгляд взлетал вместе с ней, стараясь не отставать от ее крыльев, поднимался к церкви Ружицы и дотрагивался у городских ворот до бившего в барабан глашатая, лицо которого нельзя было разглядеть, но зато можно было пересчитать все пуговицы на его одежде, сверкавшие на солнце. Взгляд Леандра, замирая от страха, падал к подножию крепости, туда, где начинались пастбища, и он видел, что коровы, сойдя вниз по каменным ступеням, влезли в огород возле крытого соломой домика и начали щипать лук-порей, которым будет пахнуть их завтрашнее молоко. И опять в глазах мелькала синяя вода Савы, ряды красивых новых домов, латунные ручки у входа, за которые держится тот, кто очищает обувь о металлическую решетку под ногами. Затем он неожиданно оказывался над Панчевом и видел место, поросшее горькой травой, которую стада обходят стороной. Здесь можно было почувствовать, как ветер возвращает воду Дуная назад, в сторону маршировавших строем солдат, чьи штыки блестели так, что казались мокрыми. В городе, который и австрийцы, и сербы укрепляли ускоренными темпом, было много часов, перекликавшихся друг с другом над резиденцией градоначальника, имевшей столько окон, сколько дней в году. Новые лавки ломились от изобилия товаров, над церквами блестели кресты трех вер, дворы с красивыми оградами привлекали соловьев с обоих берегов Савы, а мимо садов проносились коляски, въезжали под ливень, накрывавший всего две-три улицы. Потом на глаза опять попадалось небольшое облако, немного камыша и тумана, плывущего над Савой и впадавшего в более глубокий и быстрый туман над Дунаем. На другой стороне виднелись косые солнечные лучи, пронзавшие лес, и Леандр чувствовал их дымящийся, то холодный, то горячий, запах. И снова взгляд скользил по городу: он видел, как рабочие заканчивают строительство дубровницкой церкви – плотник, взмахнув топором, вонзал его в дерево, но звук удара слышался лишь после того, как топор снова взмывал вверх, так что птица могла пролететь между самим звуком и его источником. Потом Леандр видел, как ветер рассердил птицу, унеся ее далеко в сторону от нужного ей направления, и как внизу под ней забили в колокол, но звук донесся немного позже, как будто он был плодом, оторвавшимся от своего металлического черешка. Видел, как этот звук дрожит, перелетая вместе с птицей через реку, и как встречается с австрийскими армейскими лошадьми, которые прядают ушами на лугу по ту сторону Савы. А потом он мог проследить за тем, как звон, похожий на тень от облака, достиг на пути к Земуну группу пастухов и как они, услышав его, повернули свои маленькие головы в сторону Белграда, который уже опять погрузился в тишину на своей стороне реки. А потом птица своим стремительным полетом пришивала к небу, как подкладку, тот мир, в котором, словно пойманный сетью, лежал Леандр. Потому что было достаточно открыть лишь одни городские ворота, и в Белград ворвалась бы турецкая конница и вооруженные саблями охотники за головами, чтобы в мгновение ока превратить эту сокровищницу, незыблемо вставшую на границе их мира, в развалины и дым. Леандр не знал, даже не мог предположить, что он был последним человеком, рассматривавшим, сидя в белградской крепости, город, который спустя всего несколько лет должен был исчезнуть бесследно и навсегда.
В октябре того же года отец взял Леандра с собой посмотреть на приезд русских. Леандр ожидал увидеть всадников с копьями, всунутыми в сапог, но вместо армии увидел сани, запряженные тройкой лошадей, из которых вышел один-единственный человек в огромной шубе. В ноздри незнакомца были вставлены два стебля базилика. Он вылез из саней и сразу прошел в особняк митрополита. За ним последовал его спутник с сундуком и иконой. Больше никого не было.
„Он будет твоим учителем, – сказал отец. – Он тебя научит писать. Он потребовал, чтобы к нему прислали всех, кто поет в церкви псалмы. Не беспокойся, кроме тебя есть и другие безграмотные, которым война спутала всю жизнь. И они не намного моложе учителя. Но одно ты должен запомнить: грамотный смотрит в книгу, ученый смотрит на мудрого, а мудрый смотрит или в небо, или под юбку, что может и неграмотный…“
Так Леандр начал изучать письмо, счет и основы латыни. За время его учебы на глазах своих учеников Максим Терентьевич Суворов – так звали русского учителя – потерял все волосы. Его лоб от какого-то внутреннего неподвижного напряжения собрался в складки, как носок, а кожа истончилась настолько, что голубой цвет глаз просвечивал через опущенные веки. Во время уроков за щеками виднелся движущийся красный язык, а на переменах можно было хорошо рассмотреть, как язык дрожал где-то под ушами от украинских ветров, бушевавших во рту русского.
„Все мы здесь находимся между молотом и наковальней и месим крутое тесто“, – говорил он обычно своим ученикам на непонятном полусербском языке, который, как считалось, был языком его царя. Только на уроках латыни этот иностранец на некоторое время освобождался от страха и вдохновенно учил их искусству запоминания, мнемотехнике, разработанной на примерах речей Демосфена и Цицерона, для чего использовал большую тетрадь, на которой, как подглядел Леандр, было написано „Ad Herennium“. Чтобы запомнить текст, следовало, как рекомендовал русский учитель, вспомнить, как выглядел фасад одного из часто попадавшихся на пути зданий, внешний вид которого застревал в памяти. Затем нужно было представить себе, что по порядку открываешь все окна и двери этого здания и в каждый проем, включая бойницы и слуховые окошки, проговариваешь одну из длинных фраз Цицерона. Таким образом, мысленно обойдя все здание и произнеся перед каждым окном или дверью по одной фразе, можно было к концу воображаемой прогулки запомнить всю речь и даже повторить ее без особого напряжения. Так ученики белградской сербско-латинской школы выучили наизусть всю речь Цицерона „In Catilinam“.
Дело в том, что ученики в это время начали с большим удовольствием посещать и рассматривать строившийся в Белграде дворец митрополита, в котором было более сорока комнат и залов.
Именно этим зданием пользовался Леандр и его школьные товарищи для упражнений по системе русского учителя: каждое утро по дороге в школу и каждый вечер перед тем, как заснуть, они мысленно произносили в замочные скважины, кабинеты, рабочие помещения, трапезные по одной из фраз своих заданий. Проходя мимо библиотеки, которая имела два отдельных замка для того, чтобы ее можно было закрывать или только снаружи, или только изнутри, или мимо спальни митрополита, окнами смотревшей на запад, и спален его помощников и гостей, обращенных на восток для того, чтобы молодые вставали раньше старших, ученики декламировали: „Где мы в этом мире? В каком городе живем? Здесь они, среди нас, собравшиеся отцы, которые размышляют о гибели всех, о конце этого города…“ И так, постепенно и незаметно, речь врезалась в память. „…Quid enim mali aut sceleri fingi aut cogitari potest, quod non ille conceperit? – Наследство свое промотали, имущество свое перезаложили, деньги у них исчезли давно, а скоро исчезнет и вера, но при всем этом остается у них та же страсть, какая была в дни богатства…“
Здание было еще не завершено и заселялось постепенно, крыло за крылом. Высокие куполообразные своды соединенных между собой помещений, как на дне чаши весов, держали дорогие, роскошные предметы: камины и печи, покрытые изразцами с изображением цветов, бархатные и парчовые ткани, посуду карлсбадского, венского и английского фарфора, серебряные ножи и вилки из Лейпцига, наборы бокалов из чешского хрусталя и цветного полированного стекла, лампы и зеркала из Венеции, музыкальные часы и комоды, наполненные шелковыми мужскими носками. „Поэтому иди и освободи меня от этого страха: если он истинный, пусть меня не мучит, если ложный, пусть я наконец перестану бояться“, – как просьбы звучали эти латинские фразы, учение подходило к концу, и казалось, русский учитель скоро рассыплется на куски, подобно монастырям под Белградом, развалины которых уже поросли деревьями. Когда учение закончилось и русский учитель вернулся обратно в Срем, Леандр поступил учиться в австрийское военно-инженерное училище для унтер-офицеров».
* * *
На протяжении первой половины XVIII века, когда Белград находился под властью Австрии, которая в те времена поддерживала хорошие отношения с Российской империей, Сербия испытывала на себе весьма сильное российское влияние; здесь появилось много богослужебной и школьной литературы, а вместе с ней отмечался и приток русских и украинцев. Это происходило еще во времена Петра Великого, который по просьбе тогдашних церковных властей начал посылать в страну религиозные книги, учебники и учителей. Так в тридцатые годы XVIII века в Белграде и Сремских Карловицах появились русские и украинские преподаватели, основавшие в этих городах сербско-латинские школы по образцу русско-латинских, распространенных в то время в России. Влияние русских и украинских книг и этих школ, после того как их ученики созрели для участия в общественной и культурной жизни Сербии, проявилось в первую очередь в языке литературы и церкви. Именно тогда возник так называемый русско-славянский язык, который господствовал в сербской литературе и богослужении вплоть до появления первых представителей классицизма, предромантизма и романтизма с Вуком Караджичем во главе, который в середине XIX века ввел народный сербский язык в повседневное публичное употребление. Русское влияние в начале XVIII века ощущалось и в отношении литературных родов и версификации, отразившись на развитии барочного школьного театра. Кроме того, русские и украинские учителя сербско-латинских школ стали тогда весьма влиятельными посредниками между сербской культурой, с одной стороны, и античными культурами Греции и Рима, с другой. Наконец, без русского влияния невозможно понять и природу двух массовых переселений сербов в Россию в середине XVIII века и их переход с австрийской военной службы в армию Российской империи.
* * *
После того как в 1789 году Белград снова ненадолго перешел от христиан к туркам, в Лондоне в 1791 году, в Королевском театре «Друри-Лейн», была поставлена и пятьдесят раз исполнена опера «Осада Белграда», которую сочинил итальянский композитор Стефан Стораче, ученик Моцарта, и которая рассказывала зрителям об актуальной на тот момент «малой крестовой войне» в Сербии. Позже эта опера с успехом шла в Нью-Йорке и Дублине.
Из окрестностей Белграда был родом Теодор Янкович Мириевский (1740–1814), один из известнейших реформаторов школьного образования эпохи высокого просветительства, который реорганизовал систему образования в Австрии среди проживающих там сербов и позже, по приглашению Екатерины Великой, провел реформу школьного дела в России.
Во времена турецкого господства в Белграде произошел удивительный случай, связанный с собаками. В городе развелось множество одичавших собак, которые бродили по улицам и нападали на кого придется, и как-то раз их жертвами стали несколько иностранных дипломатов. Дипломаты обратились к властям с жалобой, после чего турецкий командующий белградским гарнизоном приказал переловить всех собак и поместить их на ошвартованное у пристани судно. Когда приказ был выполнен, судно взяло курс на противоположный берег Дуная, принадлежавший в то время австрийцам, чтобы выпустить животных там. Но на середине реки одна из собак спрыгнула в воду и поплыла назад, домой. За ней тут же последовали и все остальные, благополучно вернувшиеся таким образом в Белград.
5
В Средневековье и позже часто упоминается самая высокая башня Белграда, не сохранившаяся, но широко известная и вошедшая в сербский фольклор под именем Небойша. Позже при впадении Савы в Дунай была построена другая башня с тем же названием, которая стоит там и по сей день и упоминается уже в художественной литературе, а точнее, в поэтических сочинениях. В 1789 году в Белграде, в башне Небойша, турки казнили Рига де Фере, греческого поэта и организатора движения за освобождение Балкан. Таким образом, эта башня в определенном смысле символизирует связь трех революций: французской, которая вдохновляла Рига де Фере, греческой и сербской, так как вскоре после казни этого греческого поэта начались преследования и резня сербских князей, массово уничтожаемых турками, которые стремились воспрепятствовать укреплению связей между сербскими и греческими революционерами. Сербскую буржуазную революцию, которая вспыхнула в 1804 году, через пятнадцать лет после французской, финансировали сербские купцы из Вены, Будима и Триеста, чей совместный капитал в конце XVIII века превосходил капитал «Ллойда». Уже в 1806 году участники восстания во главе с сербским вождем Карагеоргием Петровичем освободили Белград, и он стал столицей обновленного сербского государства.
О сербском восстании против турок 1804 года рассказывается в объемном сочинении «Сербская революция» («Serbische Revoluzion», 1829) известного немецкого историка Леопольда фон Ранке. Сегодня одна из улиц Белграда носит его имя.
Русский путешественник Дмитрий Николаевич Бантыш-Каменский в 1810 году опубликовал свои письма как «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию». Бантыш-Каменский прибыл в Белград в самый неудачный для города момент, сразу после того, как сербы освободили его от турок. Путешественника ужаснули следы жестокости и запустения, которые он увидел. Карагеоргия он в городе не застал, тот находился за его пределами, в особой резиденции, но Каменский описал в одном из писем его биографию, богатую деталями, соответствовавшими тогдашним вкусам. Следы военной разрухи все еще были вполне явственны, тем не менее Каменский отметил, что Белград довольно большой город, со множеством каменных домов и с мечетью, в которой оставшиеся в городе турки могут молиться. Белградскую крепость он отнес к числу первых в мире, особо подчеркивая, что все ее ворота двойные. В бывшей резиденции паши он обратил внимание на картину, изображавшую сербских правителей, в числе которых был и Карагеоргий. Пребывание Бантыш-Каменского в Белграде омрачали две вещи: страх новой войны сербов против турок и змеи, ползающие по улицам разрушенного города, стоящего на берегах двух прекрасных рек.
В 1812 году французский поэт Альфонс де Ламартин во время путешествия на восток проездом побывал в Белграде и Земуне, описав свои впечатления в «Записках о Сербии». В знак благодарности ему поставлены два памятника, один в парке возле храма Святого Савы, а второй в Земуне.
Знаменитый сказочник Ханс Кристиан Андерсен, совершивший в 1840–1841 годах одно из своих продолжительных путешествий и возвращавшийся на родину сначала по Черному морю, а потом и по суше, заехал в Сербию и Белград, о чем с восхищением упомянул в путевых очерках «Базар поэта» («En Digters Bazar», 1842). Здесь он, в частности, пересказывает легенду, известную и русскому поэту Александру Пушкину, о столкновении Карагеоргия со своим отцом под Белградом, во время бегства от турок. Белград того времени Андерсен описывает такими словами: «Стояло утро, все было залито солнцем. Местность ровная. С левой стороны луг со сторожевыми вышками на высоких подпорках, чтобы их не унесло во время полноводья… Крепость с мечетью возвышаются на вершине пологого холма, вокруг них город, простирающийся к Дунаю и Саве, с другой стороны его граница – огромный дубовый лес. В Белграде четырнадцать мечетей, правое крыло города – это турецкая часть, центр и левая часть – сербские. Двадцать первого февраля 1839 года сербы обрели свободную конституцию. В руках турок пока остается только крепость…»
Между Белградом и Земуном, между тогдашними Австрией и Турцией, Андерсен увидел рынок: «…две ограды, одна совсем рядом с другой, разделяют покупателей и продавцов; по узкому длинному проходу между ними прохаживаются австрийский стражник и служащие карантина со своими длинными палками, они следят за тем, чтобы не случалось никаких контактов, чтобы турецкие товары попадали в карантин, а деньги, прежде чем их примут на австрийской стороне, были промыты в уксусе. Стоит гам, люди жестикулируют, чтобы понять друг друга, товары, прибывая, поступают в оборот, находясь в постоянном движении; свиней, коней, одним словом, любой скот загоняют в реку, потому что считается, что речная вода смоет заразу. Щелкает бич, звучит рог, животные то и дело испуганно бросаются обратно, к туркам, а потом их снова отгоняют на купание». Особенно сильное впечатление произвела на Андерсена белградская пристань: «Нечто совершенно новое представляла собой длинная череда речных судов, каждое из них выглядело как Ноев ковчег, длинное, узкое и с каютами; их было так много, что они могли бы составить целую улицу. Все они были пестро раскрашены, на одном с каждой стороны дверей стояло по кричаще красному льву, на другом – зеленый дракон с золотой короной на голове, но большинство же было украшено картинами с изображением святых… по крыше над судном, идущей от носа и до кормы, двигалась колонна, состоявшая не менее чем из двадцати одного мужчины, они тянули канат, который далеко впереди был привязан к якорю посреди реки; дело шло со скоростью улитки».
В конце этой главы Андерсен добавляет: «Здесь сербские дриады посылали мне свое последнее „прощай“».
* * *
В то время в Белграде начала пробуждаться парламентская и дипломатическая жизнь. Стали появляться политические партии. Как протест против абсолютизма князя Милоша Обреновича в тридцатые годы XIX века возникло движение в защиту конституции, правое крыло которого позже отделилось, создав прогрессивную партию. Либералы вышли на политическую арену в 1858 году на Светоандрейской скупщине; социалистическое движение в Сербии оформилось в шестидесятые годы, однако оставалось за рамками парламентской жизни, так что рабочая партия была основана лишь в 1903 году, а левых довольно долго представляла радикальная партия, которая сформировалась в семидесятые годы и быстро стала самой влиятельной силой Сербии второй половины XIX века. Все эти политические образования имели в Белграде свои печатные органы: журналы, сатирико-юмористические газеты. Местом распространения информации по-прежнему оставались кафе, в которых собирались или устраивали встречи сторонники различных группировок. В 1871 году социалистическое движение начало издавать первый в Сербии и на Балканах социалистический печатный орган, газету «Раденик», во главе которой стоял Светозар Маркович. В начале ХХ века в Белграде выходило семьдесят две газеты, в том числе пятнадцать ежедневных.
В XIX веке у власти сменились две сербские династии: Карагеоргиевичи и Обреновичи. Вождю второго сербского восстания 1815 года, князю Милошу Обреновичу, наследовал в 1860 году его сын, Михайло Обренович, который, еще будучи принцем, получил известность в высшем свете Европы благодаря своей элегантности и необыкновенному везению на парижском и других европейских ипподромах, где его лошади, в частности, одержали верх над лошадьми Ротшильда. На время его правления приходится важное для Белграда и всей Сербии событие: 19 апреля 1867 года турецкие оккупационные войска передали ему ключи от белградской крепости, а также от крепостей в городах Смедерево, Кладово и Шабац. Князь Михайло Обренович был убит в 1868 году в Топчидере при невыясненных обстоятельствах. После него осталось любовное стихотворение «Мысли как кипят мои…», которое до сих пор исполняют как романс.
В XIX веке в Земуне, который со временем превратился в один из районов Белграда, раввином был Алкалай Иехуда бен-Шломо Хай (1798–1878), создатель грамматики иврита, один из провозвестников сионизма. Здесь, в Земуне, он обвенчал супружескую чету Герцль, а позже в этом браке родился Теодор Герцль (1860–1904), еврейский писатель и основоположник сионизма.
6
В Белграде XIX века кипела литературная и культурная жизнь. Одним из ее деятельных участников был первый министр просвещения восстановленного сербского государства и одновременно крупнейший писатель эпохи сербского предромантизма Доситей Обрадович; он основал Высшую школу, ставшую зерном, из которого позже выросло университетское образование. В этой школе учился Вук Караджич, выдающийся представитель сербского романтизма, друживший с Якобом Гриммом и хорошо знакомый с Гёте, который писал о собранных и опубликованных Караджичем сборниках сербской народной поэзии. В Белграде открывались книжные магазины, научные, художественные и музыкальные общества, все более оживленной становилась театральная жизнь. Центром ее были два популярных белградских театра: Театар на джумруку (с 1841 г.) и «Код елена» (с 1847 г.), а также труппа «Трубач» (с 1844 г.) Павла Джурковича из соседнего Панчева, которая часто гастролировала в столице. Строительство Национального театра ознаменовало собой расцвет Белграда и превращение его в дальнейшем в современный город с богатым театральным репертуаром.
Дипломатическая жизнь возродилась в Белграде в период власти Карагеоргия. Карагеоргий, охваченный идеей обновления сербского государства на основе Гражданского кодекса Наполеона, послал в Париж своего представителя Раде Вучинича, и это событие можно расценивать как восстановление дипломатических отношений между Сербией и Францией, которые впервые завязались еще в Средние века. В это же самое время, приблизительно в 1810 году, в Белграде находились дипломатические представители некоторых европейских государств, в том числе и весьма влиятельный посланник России Родофиникин. Позже, при правлении князя Милоша Обреновича, консульства в Белграде открыли Австрия (1836), два годя спустя направившая в Сербию своего нового представителя, и Великобритания, которая в 1837 году послала сюда консулом полковника Ходжеса; вскоре и Россия аккредитовала у князя Милоша своего консула Ващенко, после чего в 1838 году открыла представительство Франция, и ее консул А. Б. Дюкло 22 ноября прибыл в Белград, хотя еще задолго до этого два француза, Адольфо де Караман (1829) и Буа ле Конт (1834), указывали своему правительству на важное значение Белграда с точки зрения дипломатии и торговли. Секретарь французского посольства в Сербии, поэт Огюст Дозон, хорошо знал сербский язык и в 1859 году опубликовал весьма точные переложения более чем шестидесяти народных песен под заголовком «Poésie populaires serbes». Английский дипломат Эдвард Булвер-Литон, который часто бывал в Белграде, познакомился здесь с Дозоном и в 1861 году под псевдонимом Оуэн Мередит выпустил сборник «National songs of Serbia», составленный на основе труда Дозона. Нельзя не вспомнить и того, что в это же время Виктор Гюго и Ламартин писали стихи, посвященные Белграду и Земуну, а «Нью-Йорк таймс» от 27 марта 1867 года посвятила подробнейшую статью Сербии и перспективам Белграда в рамках «восточного вопроса». По мнению американской газеты, Белград после перехода в руки сербов стал «большим свободным портом Восточной Европы, все железнодорожные пути, связывающие Средиземное море с Левантом, все дороги между Пруссией, Германией, Венгрией и Востоком скрещиваются здесь, здесь осуществляется идущая по Дунаю и Саве торговля. Земля плодородна, жители трудолюбивы и храбры…»
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?